Невиновный (An Innocent Man)

Травма — это ад на земле. Травма исцеленная — это подарок богов. Питер А. Левин

Ноябрь 2013 — март 2014 Бегство в Йоркшир оказалось для Джона наилучшим решением. Он сразу узнал Шолто среди немногочисленных встречающих. Джон впервые видел своего бывшего командира в гражданской одежде, но Джеймс носил узкие брюки цвета хаки и полосатую футболку с не меньшим достоинством, чем когда-то военную форму. Изуродовавший левую половину лица безобразный шрам — о котором Ватсон знал, но до этого момента еще не видел, — ни на йоту не умалял его мужественности. Джон почувствовал прилив стыда за свою неопрятную одежду и невольно задался вопросом, удается ли ему носить собственный шрам хотя бы вполовину так же хорошо. Они не стали обниматься — это не соответствовало их формату общения. Сойдя на платформу, Джон тут же переложил сумку в левую руку, а правой четко отсалютовал майору. Шолто безукоризненно повторил его движение. Формально они не были обязаны отдавать друг другу честь, потому что ни один из них не носил формы, но для двух мужчин, выбравших карьеру военных, — командира и его заместителя — этот жест не был данью привычке, он являлся проявлением глубочайшего уважения. Какое-то время они молча изучали друг друга. Когда Джон в последний раз видел Шолто, тот отправлялся на патрулирование; когда майор в последний раз видел Джона, тот был без сознания после ранения и его как раз готовили к транспортировке обратно в Великобританию. Некоторые из сослуживцев отзывались о Джоне, как о «воплощении британского солдата», но сам Джон чувствовал, что ему очень далеко до командира. Незаурядный, мужественный, немногословный. Ему не нужно было повышать голос, отдавая приказ: сам его тон ясно говорил, что он ожидает беспрекословного подчинения (впрочем, при необходимости он мог и семь шкур спустить: Джон дважды оказывался объектом подобной выволочки и по себе знал, насколько те эффективны). Билл Мюррей как-то клялся, что Шолто — замаскированный робот. Большинство ребят его слегка побаивались, но Джон всегда относился к майору с обожанием и не испытывал к нему ничего, кроме огромного уважения. Шолто со всей серьезностью принимал на себя ту ответственность, что накладывало звание командира. Он был смелым, честным, компетентным и абсолютно лишенным страха, поэтому легко завоевал преданность Джона. — Ватсон, — Шолто коротко кивнул. Джон непроизвольно подобрался. — Сэр. Вопреки общепринятым стандартам вежливости ни один из них не стал заверять собеседника, что тот хорошо выглядит. Они на всю жизнь были отмечены жуткими шрамами, а опускаться до дешевой светской лжи претило обоим. Наконец Шолто перестал разглядывать лицо Джона и с ног до головы окинул его быстрым взглядом. — Смотрю, ты позволил себе расслабиться. Кто-то другой услышал бы в этих словах осуждение, но Джон знал майора достаточно хорошо, чтобы уловить скрытую добродушную подначку. Он посмотрел на свою неопрятную одежду и горько усмехнулся. — Обычно я не одеваюсь как панк, — ответил Джон, извиняясь. — Но мне не хотелось, чтобы меня узнали. Шолто понимающе кивнул. — Что ж, время уже позднее. Поехали домой. Он развернулся на пятках и, не оборачиваясь, направился к парковке. Джон ловко переложил вещмешок в правую руку, закинул его на плечо и привычно пристроился на шаг позади Шолто, так естественно, будто они никогда и не расставались.

***

Отставной майор Джеймс Шолто жил на ферме, в чудесном каменном доме с тремя спальнями, расположенным, с его собственных слов, «на полпути в никуда». Джон подумал, что такое описание весьма точно характеризует это место: Шолто унаследовал ферму от бабушки и находилась она в крохотной деревушке в самом сердце национального парка Йоркшир Дейлз*, в пяти милях от ближайшего поселка и в пятнадцати от ближайшего города с железнодорожной станцией. Майор мог бы выручить неплохие деньги, реши он продать ферму, но это уединенное место как нельзя лучше подходило замкнутой натуре Шолто, так что он предпочел сам поселиться здесь. Было слишком темно, и Джон не смог как следует разглядеть дом или окружающий пейзаж, но он буквально чувствовал, насколько тут всё открыто и незащищено, причем не только от постоянно дующего здесь сильного ветра. Шолто провел его на теплую кухню и заварил чай, который они выпили, стоя возле столешницы, собственноручно сделанной Джеймсом. Когда они закончили, было уже совсем поздно и майор показал гостю его комнату — маленькую, но уютную, расположенную рядом с комнатой хозяина. Он подождал, пока Джон опустил сумку на кровать, выразил надежду, что гостю будет комфортно, и пожелал спокойной ночи. — Ватсон, я рад, что ты приехал. То есть… Джон. — И прежде, чем тот успел что-либо ответить, быстро добавил: — Завтрак в 07:00**, — и развернулся на каблуках, чтобы выйти. — Джеймс, еще кое-что, — выпалил Джон, боясь передумать. Шолто замер в дверях и обернулся. — Я не всегда сплю… мирно, скажем так, — неуверенно начал Джон. — Просто… Дела были совсем плохи, когда меня только комиссовали, потом стало лучше, но в последнее время… — Давай договоримся, — перебил его Шолто, глядя туда, где дальше по коридору находилась его комната. — Завтра за завтраком я сделаю вид, что не слышал твоих криков, если ты, в свою очередь, сделаешь вид, что не слышал моих. — Он перевел взгляд на Джона, и тот коротко кивнул. — Идет? Джон вгляделся в лицо собеседника и понял, что того преследуют те же демоны. — Идет, — тихо ответил он.

***

Они в точности придерживались данного соглашения. Если Джон вскакивал посреди ночи от отчаянных криков, доносившихся из соседней спальни, он ни словом не упоминал об этом за завтраком, лишь украдкой оценивающе поглядывал на майора, высматривая признаки затяжной травмы. Когда же Джон после беспокойной ночи просыпался утром разбитым, запутавшимся в простынях, весь в поту, с саднящим горлом и жжением в глазах, Шолто, в свою очередь, никак это не комментировал. Он окидывал друга быстрым взглядом и заваривал ему чаю. Они вместе ели, смотрели телевизор, играли в настольные игры. Шолто показал Джону несколько проектов, над которыми трудился в настоящий момент. Он даже начал обучать его некоторым видам столярных работ, не требовавшим большого мастерства — таким, где подергивающаяся левая рука не была бы помехой. Джон взял на себя обязанности приходящей сиделки и физиотерапевта. Шолто сначала отказывался от помощи, воспринимая ее как благотворительность, но после замечания Джона: «Я твой врач вообще-то», — сдался, и жизнь вошла в некое русло. В относительно неплохие дни они стали выбираться из дома, чтобы побродить по окрестностям. По мере того, как к обоим возвращались силы и душевное равновесие, они забирались всё дальше и дальше. Они никогда не говорили о своем горе, своей боли. По сути, будучи довольно необщительными, они вообще крайне мало разговаривали. Джон подозревал, что Элла, его бывший психотерапевт, посчитала бы это установившееся между ними молчание не слишком здоровым и начала бы убеждать Джона, что ему нужно выговориться. Если бы речь шла о любом другом человеке, он, пожалуй, согласился бы с Эллой, но рядом с Джеймсом Шолто у Джона было то, что он не смог бы найти нигде больше: кто-то, кто понимал его раны, поскольку носил в себе такие же. И им не нужно было говорить об этом. Они просто проживали день за днем в молчаливой поддержке друг друга.

***

Джеймс и в лучшие-то времена был не слишком разговорчив, а уж когда он с головой уходил в свои проекты — такие как перекладка плитки в ванной или реставрация деревянного пола, — Джон оказывался полностью предоставлен самому себе. В подобные дни он предпринимал долгие прогулки в одиночестве, буквально заставляя себя выбираться на открытое пространство, выходя, таким образом, из зоны комфорта. Это давалось непросто: на протяжении двадцати одного месяца его пребывание на свежем воздухе ограничивалось прогулками в обнесенном стенами тюремном дворе, когда стояла подходящая для этого погода, и во время первых одиночных вылазок на болота это огромное, бесконечное небо над головой давило на него, заставляя чувствовать себя очень уязвимым. Но неделя шла за неделей, и понемногу он снова начал привыкать к свободе, паника и беспокойство постепенно отступали, продолжая преследовать его лишь во сне. Для кого-то вроде него подобный образ жизни казался странным. Майк Стэмфорд был в общем-то прав, когда сказал, что Джон не смог бы жить вдали от Лондона, с его суетой и энергией, и подобное размеренное существование было полной противоположностью всему тому, чего хотел от жизни сам Джон. Он не чувствовал себя таким расслабленным с тех пор, как впервые после возвращения из Афганистана смог самостоятельно выбраться на прогулку. Но теперь в его днях присутствовала некая, хотя и довольно гибкая, упорядоченность: физиотерапия с Джеймсом, длинные пробежки по проселочным дорогам, записи в журнале (записывать свои мысли в блог уже вошло в привычку, в тюрьме же он использовал для этого ручку и бумагу). Он разговаривал по телефону с миссис Хадсон почти каждый день, с Грегом — раз в неделю. Поначалу Грег был немного расстроен, и Джон, не без легкого чувства вины, признавал за ним такое право. В конце концов он сбежал из Лондона, ничего не сказав другу. Просто оставил записку на кухонном столе. Разумеется, Грег волновался и даже был в какой-то степени обижен, но Джон искренне попросил прощения, и Лестрейд в итоге смог принять его поступок. От всех и каждого — Лестрейда, Гарри, Майка — он слышал один и тот же вопрос: «Когда ты вернешься в Лондон?» Со временем он стал звучать иначе: «Ты же вернешься в Лондон?» На это Джону было проще ответить: да, вернется, но он не мог назвать конкретных сроков. Когда миссис Хадсон спросила его напрямую, как долго он планирует оставаться в Йоркшире, Джон, не задумываясь, ответил: — Столько, сколько понадобится. — Понадобится для чего? Он промолчал тогда, но в глубине души знал: он пробудет здесь столько, сколько потребуется, чтобы восстановить его дух. В первый раз он был сломлен после списания из армии, когда город, который он так любил, лишь усиливал его чувство одиночества, продолжая жить своей прежней напряженной жизнью, в которой ему отныне не было места. Ему казалось, что он смотрит на мир со дна аквариума, одинокий, неспособный видеть и слышать. В тот раз Шерлок сумел достучаться до него и вернуть его в мир живых. В тюрьме таким человеком стал Джозеф Белл. Теперь же молчаливое присутствие Джеймса Шолто и тихая, размеренная жизнь на природе убаюкивали бушевавшее в душе Джона смятение и давали ему пространство, необходимое для того, чтобы разобраться в своих чувствах и понять, как справиться с огромными переменами, что произошли в его жизни. Время, проведенное здесь, стало его исцелением.

***

Во время разговоров и миссис Хадсон, и Лестрейд свободно упоминали о Шерлоке. Они не вынуждали Джона говорить о нем, равно как не пытались подтолкнуть к общению с ним лично. Просто сами они не испытывали ни малейшей неловкости, говоря о детективе. Во время телефонных звонков миссис Хадсон мимоходом жаловалась на то, что Шерлок всё так же устраивает бардак, хранит в холодильнике всякие гадости и периодически забывает поесть. Грег в электронных письмах рассказывал о преступлениях, которые Холмс помогал раскрыть, упомянув как-то, что время от времени тот притаскивал с собой несчастную Молли Хупер, которую, забывшись, то и дело называл Джоном. Общаясь с миссис Хадсон, Джон вежливо ее выслушивал и не пытался сменить тему разговора, но никогда и никак не комментировал услышанное. Отвечая Грегу по электронной почте, он и вовсе воздерживался от малейшего упоминания о детективе, хотя никогда не требовал от Грега того же. Да, Джон не хотел говорить о Шерлоке, но был вынужден признаться самому себе, что очень хотел услышать о нем. Потому что скучал — ужасно скучал по этому чертову ублюдку. Джон злился на себя, но ничего не мог с этим поделать. Он не понимал причины. Все эти годы Джон думал о Шерлоке как о лучшем друге. Кто-то счел бы подобное определение ребячеством, но в армейской среде данное понятие было чем-то вполне привычным. Во время долгих прогулок по болотам, пробежек, когда ему случалось забыть плеер дома, или, сидя за письменным столом с раскрытым перед собой дневником и взглядом, устремленным на далекие холмы, видневшиеся из окна спальни, Джон напряженно размышлял над тем, почему он воспринимал Шерлока именно так. Тот был грубым, эгоистичным, резким. Для него было в порядке вещей оскорбить Джона или привычно забыть о нем и унестись по своим делам. Черт, да он ставил на нем опыты, даже не подумав спросить разрешения или хотя бы предупредить! Не говоря уж о всей этой ситуации, когда детектив сфальсифицировал свою смерть, оставив Джона в неведении на долгие два года. «Я, должно быть, сошел с ума, — с горечью размышлял Джон во время одной из своих утренних пробежек.  — Или же я конченый мазохист». Время, проведенное в тюрьме, научило ценить людей, что были в его жизни. Лестрейд и миссис Хадсон становились для него все дороже и роднее, и он прекрасно осознавал, что их забота давным-давно вышла за рамки простого дружеского долга и что ему не хватит жизни, чтобы этот долг вернуть. Майка Стэмфорда никто и никогда не назвал бы неблагодарным; он обладал огромной душой, и Джон знал: если понадобится, Майк с готовностью отдаст ему последнюю рубашку. Джозеф Белл заменил Ватсону отца, — став тем отцом, которого у него никогда не было, — и Джон совершенно не представлял, как он смог бы продержаться все эти месяцы, если бы не Белл. В прошлом июне, когда пожилой доктор скончался от сердечного приступа, Джон снова впал в черную депрессию. Несомненно, любой из этих людей куда больше Шерлока заслуживал звания «лучшего друга», и тем не менее Джон, говоря словами Майкрофта, «из всех людей именно Шерлоку Холмсу решил доверять». Джон от природы был осторожным, недоверчивым человеком: слишком уж часто ему приходилось разочаровываться в людях. Он пытался убедить себя, что его отношение к Шерлоку обусловлено исключительно интересом к работе последнего, собственной тягой к жизни, полной приключений и стремительных событий, и благодарностью за то, что Холмс смог выдернуть его из замкнутого круга, по которому он бродил после ранения и списания из армии. Но глубоко в душе Джон знал, что за всем этим стояло нечто другое: ощущение какого-то родства (пусть лишь с его стороны), странной связи, которой он не мог отрицать. Он чувствовал ответственность за Шерлока и привязанность, которую мог бы испытывать к брату. Даже больше, чем просто брату — к своему близнецу. Джон не мог дать определения этому чувству, но и отрицать его тоже не мог. Шерлок мог быть тем еще засранцем, но Джона словно магнитом тянуло к нему: меньше, чем мотылька к огню (во всяком случае, не столь разрушительно), но сильнее, чем притягиваются две капли воды, оказавшиеся рядом. И в данный момент он ненавидел это притяжение. Потому что оно было односторонним.

***

В одно не часто случающееся в этих краях солнечное утро, через восемь недель после своего приезда в Йоркшир, Джон, проверяя электронную почту, обнаружил в папке письмо, отправленное с адреса sh@thescienceofdeduction.co.uk. Какое-то время он бездумно пялился на строку с указанием отправителя, а внутри поднимались тревога, подозрение и злость. Неужели миссис Хадсон или Грег всё же дали Шерлоку его электронный адрес? Но он тут же виновато отмахнулся от этой мысли, сочтя подобное недоверие недостойным. В конце концов, этой хитрой заднице, именующейся Холмсом, ничего не стоило вычислить адрес самому. Джон долгое время просидел, уставившись в монитор, и никак не мог решить, не стоит ли удалить письмо, не читая. В графе «тема» было пусто. Что вообще могло содержать данное послание? Извинение? Это вряд ли. Объяснение? Вполне возможно. Его душу раздирали сотни эмоций: злость, печаль, боль, тоска. В конце концов, он открыл сообщение — можно подумать, существовал хоть малейший шанс, что он решит иначе! «Неделю назад ко мне на Бейкер-стрит пришел Реджи Брантон. Мы когда-то вместе учились в университете. Помнится, всякий раз он живо интересовался моим методом наблюдений и выводов. Его приход явно обещал один из тех нудных визитов, когда люди, с которыми ты едва общался в прошлом, стремятся извлечь выгоду из твоей нынешней известности и удовлетворить свое нездоровое любопытство, злоупотребляя вашим знакомством, которое ни в коей мере не являлось близким. Мне потребовалось время, чтобы вообще вспомнить, кто он такой. Я уже собирался выпроводить его (он пришел как раз в разгар эксперимента), когда он принялся рассказывать о том, как купил на аукционе ветхий загородный дом, ранее принадлежавший дальним родственникам аристократического семейства Месгрейвов. Этому дому уже несколько веков, и среди прочих бумаг Реджи наткнулся на старинный фамильный документ, в котором описывался некий бессмысленный на его взгляд ритуал, уходящий корнями в XVII век. Вот он: «Кому это будет принадлежать?» «Тому, кто придет». «В каком месяце это было?» «В шестом, начиная с первого». «Где было солнце?» «Над дубом». «Где была тень?» «Под вязом». «Сколько надо сделать шагов?» «На север — десять и десять, на восток — пять и пять, на юг — два и два, на запад — один и один и потом вниз». «Что мы отдадим за это?» «Все, что у нас есть». «Ради чего отдадим мы это?» «Во имя долга».*** Реджи счел это нелепой головоломкой, но я сразу понял, что загадка содержит в себе инструкции, позволяющие найти какую-то вещь. Я был заинтригован (ну и скучал, конечно, потому что на тот момент в Ярде не было ничего стоящего), поэтому решил наведаться в это поместье вместе с Реджи. Оценив высоту дуба, все еще растущего там, и местоположение вяза, который давно уже спилили, я сделал несколько нехитрых вычислений и, отсчитав нужное количество шагов, оказался в винном погребе, расположенном под домом. На мгновение это привело меня в замешательство, но тут я вспомнил последнее указание — «потом вниз». Прямо под тем местом, где я стоял, обнаружился тайник, такой же старый, как и сам дом. Под слоем опилок и соломы отыскалась каменная плита с металлическим кольцом. Совместными усилиями мне, Реджи, его брату и одному из его друзей удалось сдвинуть плиту и открыть нишу, в которой мы нашли полусгнивший сундук, полный помятых, ржавых кусочков металла и цветных камушков. При более пристальном изучении выяснилось, что кусочки металла были не чем иным, как золотыми монетами, а камушки драгоценностями. Оказалось, что в сундуке хранилась, не больше, не меньше, золотая корона Карла I, сохраненная для его потомка (а именно, Карла II). Ритуал был призван указать местоположение этой реликвии. В ходе дальнейших исследований Реджи удалось выяснить, что сэр Ральф Месгрейв когда-то был одним из людей короля. Не сложно догадаться, что составитель данного ритуала скончался, так и не успев объяснить своим сыновьям истинный его смысл. Таким образом, более чем на 300 лет всё это превратилось не более, чем в странный обычай. Что ж, не худший способ скоротать время между расследованием убийств». Джон пролистал страницу до конца, но письмо обрывалось именно на этой фразе. Подписи тоже не было. Равно как приветствия или хотя бы его имени. Выглядело так, будто Шерлок просто оставил запись в блоге или продолжил разговор, о своем участии в котором Джон и не подозревал. Какое-то время он бездумно смотрел в экран. Какого черта? Он протер глаза и перечитал письмо. Впрочем, это по-прежнему не дало ответа на вопрос, чем руководствовался Шерлок, когда писал его. Ожидал ли он, что Джон опубликует эту историю в своем старом блоге? (Джон проверил: Шерлок не выкладывал ее на своем сайте «Наука дедукции»). Возможно, таким образом он пытался соблазнить Джона вернуться к нему и расследованиям? Или же Шерлок отправил сообщение просто по ошибке. Сбитый с толку, Джон в раздражении закрыл почту, оставив письмо без ответа. Но удалять его, впрочем, не стал.

***

Через неделю Шерлок прислал еще одно письмо. Написанное в той же манере, что и первое (ни приветствия, ни подписи), оно повествовало об отце, который пришел к детективу с просьбой найти его дочь. Молодая женщина утверждала, что занимает высокооплачиваемую должность в рекламном агентстве в центре Лондона, но оказалось, что в действительности она зарабатывала на жизнь в качестве элитной проститутки. После ареста она не вернулась домой, предпочтя остаться в тюрьме, нежели признаться семье, чем занимается на самом деле. История, рассказанная с привычными шерлоковскими сарказмом и нетерпимостью, оказалась весьма увлекательной, и Джон вдруг поймал себя на том, что улыбается. Тут он вспомнил, что жутко злится на Шерлока, и захлопнул крышку ноутбука. Еще две недели спустя, получив третье письмо (на этот раз в нем описывалось самоубийство женщины, которая пыталась сделать так, чтобы ее смерть выглядела убийством, а виноватой признали любовницу ее мужа), Джон решил позвонить Грегу в надежде, что тот сможет пролить свет на ситуацию. — Если таким образом он пытается убедить меня вернуться и снова стать мальчиком на побегушках, пусть катится к черту, — проворчал Джон в телефонную трубку, невидящим взглядом уставившись в окно спальни. — Я на это не куплюсь. — Что ж, возможно, это так — отчасти, — задумчиво произнес Грег, — но мне кажется… он скучает по тебе. — Имеешь в виду, что теперь некому прибирать за ним бардак, готовить чай и приносить телефон? — Ты не прав, — в голосе Грега прорезалось нетерпение. Джон почувствовал себя уязвленным. — А разве не так? — спросил он с горечью. — Поскольку совершенно непохоже, что он скучал по мне все те два года, что я грел задницу во Франкленде. Грег вздохнул: — Знаю, дружище, знаю, прости, — повисла долгая пауза. — Ты знаешь Шерлока лучше, чем кто-либо, кроме, разве что, Майкрофта. Хотя, по правде говоря, думаю, ты знаешь его даже лучше, чем брат. Но ты слишком близок к нему, чтобы заметить одну вещь, которую совершенно точно знаю я: Шерлок очень привязан к тебе. Джон фальшиво рассмеялся. — Как к питомцу? Возможно. Может, Мориарти и не был так уж неправ. Грег недовольно вздохнул. — Я не знаю, как тебе это объяснить, но… до тебя я сомневался, что Шерлок вообще способен на такую вещь, как дружба. Думаю, этот талантливый гад по-своему уважает меня — ну, хотя бы немного. Но до твоего появления он никогда даже не пытался изменить свое поведение. И я никогда не слышал, чтобы он смеялся с кем-нибудь так же, как это было с тобой. Джон почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он очень скучал по этому смеху. Джеймс никогда не отличался чувством юмора, а Грег был замечательным другом, но… Шерлок был единственным, с кем он мог полностью расслабиться и смеяться — по-настоящему смеяться. Сидя в тюрьме, Джон уже начал думать, что больше никогда в жизни ему не доведется смеяться так. — Его логика сильно отличается от нашей. В некоторых вопросах он всё еще ребенок. Он сделал то, что сделал, чтобы обезопасить нас. Не думай, что я его защищаю, но мне кажется, он не выходил на связь потому что… потому что был уверен, что не так уж много значит для нас. — Да брось! — Я серьезно. В каком-то смысле, он куда более уязвимый, чем мы полагали. И он действительно скучает по тебе. Я слышал, как он забывался и называл Молли твоим именем. Миссис Хадсон говорит, что он постоянно разговаривает с тобой, когда остается в квартире один и уверен, что его никто не слышит. Не удивлюсь, если он точно так же разговаривал с тобой все эти два года. Думаю, именно поэтому он присылает тебе эти письма. Ему не хватает общения с тобой, ему хочется делиться с тобой новостями. Он скучает по тебе и пытается до тебя достучаться, но не знает как. «Я тоже по нему скучаю», — подумал Джон с грустью. Но вслух произнес: — И что мне с этим сделать? — Дружище, это тебе решать. Но независимо от того, решишь ты сохранить вашу дружбу или нет, рано или поздно тебе придется с ним встретиться. Хотя бы ради твоего собственного душевного здоровья. Джон не ответил. Он разглядывал пейзаж за окном: ласточки улетели несколько недель назад, и теперь лишь грачи скакали по земле, разыскивая личинок в увядшей траве. — Можешь ничего не говорить сейчас. Просто подумай об этом, ладно? — прервал молчание инспектор. Джон тепло улыбнулся: — Спасибо, Грег. — Обращайся. — Лестрейд помедлил. — Еще кое-что… — сказал он нерешительно, — ты правильно сделал, что уехал из Лондона, хоть мы все и скучаем по тебе. Но… Просто смотри, чтобы твое «исцеление» не превратилось в «бегство», хорошо? Тут всё, вроде, поутихло, и у тебя всегда есть, где остановиться. Этой ночью Джон долго не мог уснуть, размышляя о дружбе и верности, смехе и предательстве, гордости и прощении, об искуплении. О том, как меняет человека встреча со смертью и как крепко она связывает тебя с кем-то, прошедшим через это вместе с тобой.

***

Неделю спустя, вернувшись после трехчасовой утренней прогулки по болотам, Джон застал Шолто в одной из пристроек за работой над антикварным столом, который тот шлифовал мелкой наждачной бумагой. Какое-то время Джон просто стоял в дверях, наблюдая за процессом, опытным взглядом врача отмечая, что Джеймс использует травмированную левую руку, чтобы придерживать тяжелый дубовый стол за ножку, в то время как правой зачищает поверхность столешницы. Джон с удовлетворением отметил, насколько восстановилась подвижность руки с тех пор, как они начали сеансы физиотерапии. Он был уверен, что теперь Джеймс сможет выполнять упражнения без его помощи. — Ну что, капитан, я прошел комиссию? — вторгся в его мысли голос Джеймса, в котором слышалось скрытое веселье, и Ватсон, оторвавшись от разглядывания руки, посмотрел в смеющиеся глаза майора. Джон безо всякой неловкости улыбнулся в ответ. — Это ты должен спрашивать своего врача. — Я и спрашиваю своего врача. Знаешь, у меня тут живет один. — Он говорит, что твои старания окупились. — Но я не смогу восстановить полную подвижность. — В голосе Шолто не было горечи, когда он произнес это. — Нет. Скорее всего — нет, — мягко ответил Джон. Джеймс выпрямился, положил наждачную бумагу на верстак и потянулся. Он отвел покрытую жуткими шрамами левую руку в сторону и принялся бесстрастно изучать ее так, словно она принадлежала кому-то другому. — Не беспокойся. Я рад, что вообще не потерял ее, — сказал он легко. — Я пытался вытащить подчиненного из машины, которую атаковали повстанцы… Но вместо того, чтобы спасти парня, получил вот это. — Он помолчал, затем добавил мягко: — Жаль… Это была бы хорошая смерть. Джон неслышно вздохнул. Он прекрасно понимал, что значит желать «хорошей смерти». Хотя в момент ранения он молился о том, чтобы выжить, в период восстановления бывали дни, когда он жалел, что рана не оказалась смертельной. Погибнуть, спасая чью-то жизнь, рядом с сослуживцами, которым доверяешь как самому себе, — да, это определенно было бы хорошей смертью. Казалось, мысли Джеймса блуждают далеко отсюда. Джону очень хотелось расспросить его о Том Дне, но он понимал, что его командир не одобрит настолько личного вопроса. Вместо этого Джон сказал: — Я собирался разогреть на обед немного бобового супа… Ты будешь? Джеймс слегка вздрогнул, моргнул, посмотрел на собеседника и выдавил из себя улыбку. — Звучит неплохо. В дом они возвращались в комфортном молчании.

***

Позже, когда, закончив обедать, они сидели в старомодной кухне, Джеймс сказал: — Я очень рад, что ты приехал, Джон. Я ценю всё, что ты сделал для меня за это время. Надеюсь, что мы и дальше не потеряемся. Джон опустил ложку и с удивлением посмотрел на майора: — Я куда-то уезжаю? Шолто проницательно посмотрел на собеседника: — А разве нет? Джон несколько мгновений внимательно изучал друга, затем грустно улыбнулся: — Ты знаешь меня слишком хорошо, — со вздохом ответил он. — Ты был лучшим из моих заместителей, — улыбнулся Шолто. — Когда уезжаешь? — Думаю, в конце недели, — отозвался Джон. Потом, помедлив, добавил, — Джеймс… Я никогда не смогу отблагодарить тебя. Эти несколько месяцев… Знаешь, я сам не понимал, насколько мне нужен был этот тайм-аут. Но… — Но, — продолжил за него Шолто, — ты готов вернуться и посмотреть в лицо своим демонам. Так? Джон кивнул, почувствовав облегчение оттого, что не нужно ничего объяснять. — Я понимаю, — мягко сказал Шолто. — Просто знай, что тебе всегда здесь рады. В любое время. Джон с беспокойством посмотрел на своего бывшего командира. — С тобой всё будет в порядке? — Благодаря тебе — да, — искренне ответил Джеймс. — Ты не единственный, кто исцелился за это время. Думаю, я готов вернуться в строй. Пока не знаю, как именно, но у меня есть несколько идей. — Надеюсь, ты будешь держать меня в курсе. Если приедешь в Лондон, можешь жить у меня столько, сколько нужно. Когда я сам определюсь с жильем, конечно. Шолто коротко кивнул и поднялся на ноги. Джон встал следом и после небольшого промедления отсалютовал бывшему командиру. Шолто ответил ему тем же, а затем — неожиданно — протянул руку. Джон крепко пожал ее. Еще раз кивнув, Джеймс вышел из дома. Джон через окно проводил его взглядом и пошел в свою комнату. Ему предстояло написать несколько электронных писем, сделать ряд телефонных звонков и собрать вещи. Он возвращался домой. Примечание автора: В электронных письмах Шерлока я использовала осовремененные версии оригинальных следующих историй АКД: «Обряд дома Месгрейвов», «Загадочное происшествие у моста Тор», «Человек с рассеченной губой». Примечания переводчика: * Фотографий национального парка на просторах интернета много, но эта мне особенно понравилась: https://pixabay.com/ru/%D0%B9%D0%BE%D1%80%D0%BA%D1%88%D0%B8%D1%80-%D0%B4%D0%B5%D0%B9%D0%BB%D0%B7-%D0%B7%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%82%D0%BE%D0%B9-%D1%87%D0%B0%D1%81-%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%85%D0%BE%D0%B4-2881070/ А эта, думаю, вполне передает общее настроение главы: https://ru.depositphotos.com/100418530/stock-photo-rural-view-of-the-yorkshire.html ** Совершенно случайно узнала, что в той же Америке, например, (и, видимо, в Британии тоже) далеко не все рядовые жители знают, что 21:00 — это то же самое, что их 9 p.m. У них 12-часовой формат времени. А 24-часовой формат еще называют «военным временем». (А я то всегда недоумевала, что это за особое военное время такое! А ларчик просто открывался.) *** Для текста обряда я использовала перевод Д. Лифшица.