Прекрасная шапочка

      Четыре дня назад Стайлз вышел на улицу, ему было хорошо там, с парнями: они шутили, показывали различные приемы, превращались в оборотней. И все было бы так же хорошо, если бы вдруг не пришло осознание того, что все это неправильно. Так не должно быть. Стайлз не должен радоваться жизни, потому что таковой она не является. Не для него. Не здесь. Это выживание — и ничего более.       Больше Стайлз не выходил даже за порог «своей» комнаты, кроме тех случаев, когда нужно было отлить. Еду приносила Лидия. Прекрасная девушка. Если бы она училась в школе вместе со Стайлзом, то они обязательно стали бы друзьями. Возможно, они стали бы ими и сейчас, но Стилински не позволял. Ни себе, ни ей, ни кому-либо другому.       Его дико пугал тот факт, что он слишком быстро смирился со всем происходящим. Он смирился, что его могут трахнуть, когда захотят. Могут вообще убить, он в этом не сомневался. Был бы повод. Хотя, нужен ли он Хейлу? Ебет-то он его совсем без повода.       Травки Лидии действительно помогли: все зажило быстрее, чем Стайлз мог предположить. Он был рад только этому. Но не тому, что ему пришлось снять зеркало с ванной комнаты, а потом закрыться и, раскорячившись, пихать себе в зад смазанные жирной мазью пальцы несколько раз в день.       Он возненавидел весь этот чертов дом, каждую тварь, живущую в нем, и особенно Хейла, который испортил жизнь невинного пацана за пару минут. Стайлз не спал ночами, представляя, как он наматывает кишки этого ублюдка на ржавый нож, обсыпанный пеплом рябины. Да, его «послушные» волчата рассказали обо всех слабых местах оборотней. Вот же идиоты. Иногда Стайлз спал, но это не длилось больше пары часов, потому что ему снился Хейл. Несмотря на то, что тот ничего не делал, а просто был, Стайлз все равно просыпался в холодном поту, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Хейл стал его персональным кошмаром, каким родители пугают своих маленьких детей, чтобы те не ходили на чердак. Типа бабайки или бугимена. Хейл стал одним из них. Стайлз бы радовался до слез, если бы этого подонка кто-нибудь убил, или же он сам разбился в своей чертовой дорогущей машине.       Как же он заебался, вы бы знали…       Стайлз понимал, что еще пара таких же деньков, и он совсем сойдет с ума: начнет орать по ночам, биться башкой об стену или пытаться вскрыть себе вены. Прыгать из окна он не будет — слишком низко для того, чтобы разбиться. Ему нужно было выбираться из лабиринта, который он построил собственноручно. Но он боялся. Боялся доверять этим людям, Лидии, себе, наконец. Почему? Он и сам не знал этого. Парадокс: ему жизненно необходим контакт с людьми, чтобы не сойти с ума, но в то же время он не может контактировать с ними, потому что они заодно с чертовым Хейлом. Что же за жизнь такая?       Лидия снова принесла ему еду: жареная картошка, хлеб и чай. Стайлз даже не посмотрел на бету, а лишь придвинул к кровати стул, на котором стояла еда, и принялся жевать, как ему казалось, совсем безвкусную картошку.       — Стайлз, что с тобой происходит?       Этот вопрос она задавала постоянно, когда приходила в комнату, но не получила ответа ни разу. Вот глупая. Она действительно не понимает, что с ним происходит? Серьезно? Лидия, открой глаза! Взгляни на вещи правильно, без розовых очков!       — Может, ты ответишь хоть раз?       Лидия старалась, правда. Она усердно старалась скрасить серые дни существования Стайлза своими розовыми красками. Стайлз бы ей поаплодировал, если бы у него остались силы язвить. Он стал лишь оболочкой, сосудом, в котором когда-то жил неугомонный мальчишка. Сейчас же он совсем другой. Лидия вздохнула и пошла в сторону двери, поняв, что не добьется ответа.       — Если захочешь, спускайся, мы будем внизу.       Стайлз думал о том, чтобы прекратить самобичевание и спуститься вниз, поговорить, как несколько дней назад, но что-то держало его в этой комнате, не позволяя покинуть ее. Почему он стал так бояться? Хотелось уткнуться головой в подушку и плакать, а потом задохнуться. Только вот жить он хотел не меньше.       Стайлз тыкал вилкой в кусочки картофеля, ломая их на более мелкие, а потом и вовсе бросил кухонный прибор. Зачем пихать в себя еду, если не хочется? Стайлз выпил чай и, отодвинув стул, лег на кровать, рассматривая плакаты на стенах: Человек-паук, Зеленый фонарь, Чудо-женщина и еще несколько других. Ему тоже нравились комиксы, но он никогда не портил обои в своей комнате. Не было смысла.       Стайлз повернулся к окну: погода стояла хорошая, но все почему-то сидели в доме. Присматривали за Стилински. Можно подумать, он ребенок. Сбегать снова он не видел смысла, потому что он не вынесет ежедневных жалобных взглядов, подбадриваний родителей и друзей. Мерзость. Лучше сразу сдохнуть. Стайлз дергал ногой, думая, выйти из комнаты или нет. С одной стороны, они ему ничего не сделают, а с другой — он боялся. Не выдержав собственных метаний, он поднялся с кровати и вышел, смотря вниз через перила.       — Неужели? — спросил Эйдан, приподняв бровь.       — Да, мне надоело.       — А он еще умеет разговаривать, оказывается.       Стайлз закатил глаза. Да, это именно то, чего ему так не хватало: пустая болтовня, шутки и подколы. Так нужно сейчас. Стайлзу казалось, что в нем живет два человека: один постоянно ищет радость в жизни, а другой — судит его и зарывается в себе. Он спустился вниз и сел на диванчик рядом с остальными.       — О чем разговаривали? — поинтересовался Стайлз.       — Думали, чем заняться. Я хотела сейчас сходить на чердак и посмотреть: может, найду что-нибудь интересное.       — Например?       — Там много книг. Возможно, там есть что-то еще, но никто туда не ходил, только заглядывали пару раз. Пойдешь со мной? — Лидия снова пытается его отвлечь, и Стайлз действительно поддается. Возможно, он сдался, а возможно, и правда решил, что так лучше.       — Было бы неплохо.       Стайлз сдавленно улыбается, все еще чувствуя ту душевную боль, что получил за все время, проведенное здесь, и поднимается с дивана, следуя за девушкой.       Чердак был погружен в темноту. Казалось, она была соткана из того самого темного материала Vantablack, потому что глаз не мог распознать ни один предмет, находящийся в ней. Но оборотническое зрение Лидии помогало ей видеть все.       — Почему здесь так темно? — подал голос Стайлз, который стоял, облокотившись о шершавую стену. Он старался никуда не ступать, потому что боялся обо что-нибудь удариться, споткнуться и, наконец, упасть.       — Не знаю.       Лидия чем-то шуршала и гремела.       — Дерек рассказывал, что его мать пыталась здесь что-то сделать. Она заткнула в крыше каждую щель так, чтобы сюда не проникал свет, но не успела доделать.       — Почему?       — Сам не догадался? — голос Лидии стал ближе. — Она умерла. Сгорела, если быть точной.       Девушка взяла Стайлза за руку и вывела его из помещения.       — Смотри, что нашла.       — Вот это вещь! — восхищенно воскликнул Стайлз, увидев, что она вынесла на свет.       Это была старая скрипка с уже облупившимся лаком на ее корпусе, который когда-то давно придавал магический блеск. Стайлз взял музыкальный инструмент из рук девушки и уставился на него во все глаза, внимательно осматривая. Он всегда любил красивые вещи, особенно если они были старыми, а лучше — раритетными. Ему всегда казалось, что предметы обладают памятью, что в каждом изгибе хранится какое-то послание, а при использовании можно было узнать о предыдущих владельцах абсолютно все. Он нежно провел рукой по грифу, который любители этого инструмента называли шеей, затем огладил ус, воспроизводя в голове любимые композиции Антонио Вивальди. Стайлз считал его великим композитором.       — Ты умеешь играть? — удивленно спросила Лидия. Хотя, она и так уже знала ответ, по лицу Стайлза сейчас можно было прочитать многое.       — Еще как.       Стайлз с замиранием сердца прижимал к себе скрипку, будто та была любимой мягкой игрушкой его детства.       — А смычок есть?       — Я дам тебе его, если ты согласишься сыграть нам.       Девушка хитро прищурилась, думая, что шантажирует парня, но, на самом деле, Стайлз и сам бы предложил.       — Заметано, — ответил Стайлз и, все так же прижимая к себе скрипку, понесся в гостиную, а Лидия пошла за ним.       Денни почти лежал на Итане, обняв его за шею, а Эйдан только подкалывал парочку, говоря, что они похожи на сросшихся сиамских близнецов, но тем было все равно. Эйдан, заметив Стайлза, бегущего по лестнице, не удержался от комментария:       — Выглядишь так, будто тебе впервые подрочили.       — Очень смешно.       Стайлз, спустившись, сразу же убежал на кухню и вернулся в гостиную, захватив стул, чтобы сидеть на нем во время игры. Лидия пришла следом и, отдав Стайлзу смычок, села рядом с Эйданом. Никто не знал, что сейчас услышат, но приготовились, будто пришли на долгожданный концерт. Можно сказать, что это и был концерт: персональный.       Перед тем, как начать играть, Стайлз настроил скрипку: она долгие годы пылилась на чердаке и, конечно, расстроилась, но в умелых руках она снова готова была звучать. Все молчали, наблюдая за Стайлзом. Казалось, если произнести хоть слово, то их созданный хрупкий мирок рассыпется в пух и прах. Как ни странно, Стайлзу нравилось то, что они молчали, и молчать самому тоже нравилось. Дни, проведенные в замкнутости и одиночестве, давали о себе знать. Сейчас бы знакомые не узнали его…       Настроив скрипку, Стайлз взял ее, как положено, поставив подбородок в специальное небольшое углубление. Глубоко вздохнув, он начал играть, затягивая одновременно простую и сложную мелодию, которая медленно наполняла весь дом, пробираясь в каждый уголок. Стайлз играл с закрытыми глазами. Это значило, что он играет не на показ, а для души. Он чувствовал музыку так, что, казалось, она подчиняется ему, словно змея заклинателю. Медленная мелодия проникала сотнями тонких игл под кожу, вызывая мурашки во всем теле. Стайлз выкладывался по полной, отдавая музыке всего себя, все свои чувства, накопившиеся эмоции и переживания.       Все начали понимать, что на самом деле чувствует Стайлз, когда внимательно пригляделись и прислушались. Он, не открывая глаз, хмурился и поджимал губы, нежно водя смычком по струнам, которые издавали мелодию, полную душевной боли, что заставляла сердце сжаться в спазме. Стайлз иногда менял тональность и громкость, но настроения он не смог изменить, все так же заставляя струны стонать, а сердце — обливаться кровью. Когда Стайлз играл особенно эмоциональный момент, все наконец поняли, насколько он сломлен, увидев на его щеке влажную дорожку.       Душа Стайлза слилась с музыкой воедино, напевая песню без слов, приносящую боль похлеще физической. По щекам Стайлза уже вовсю текли слезы, он продолжал хмуриться и кусать губы, выворачивая себя наизнанку, чтобы освободиться от стальных цепей, сковывающих его уже вторую неделю. Музыкой Стайлз смог сказать больше, чем словами, а мимикой — только добить всех присутствующих в гостиной. Внутри он разрывался на части, но теперь невидимые нити соединяли его заново, будто даря вторую жизнь, открывая второе дыхание. Стайлз перестал плакать. Теперь он злился: это было видно по выражению лица и музыке, что стала пугающей. Сейчас он выплескивал ненависть к человеку, который испоганил всю его жизнь, к человеку, который не стоит того, чтобы его так называли. Стайлз опустошал себя нота за нотой, повинуясь порыву поговорить со скрипкой, которая понимала его лучше, чем человек.       Что стало с ним? Куда делся прошлый Стайлз, и кто теперь на его месте?       Доиграв последние ноты, Стайлз открыл глаза и выдохнул с облегчением. Волки смотрели на него, словно загипнотизированные, приоткрыв рты. Лидия моргнула и, тряхнув головой, провела по руке, по которой бегали мурашки.       — Вы чего? — спросил настороженно Стайлз, положив скрипку на колени.       — Стайлз, это… это просто прекрасно, — произнесла Лидия. Ее взгляд был будто затуманенным: она о чем-то задумалась.       — Спасибо, — хмыкнул Стайлз.       — Ты играл почти час, — тихо сказал Денни, обнимая себя руками. Ему казалось, что стало холодно.       — Сколько? — ошарашенно переспросил Стайлз, вытаращив глаза. — Охренеть.       Все чувствовали себя неловко, им казалось, что они лишние, что Стайлзу никто не нужен, кроме себя и своих эмоций. А ведь они правы. Стайлзу все меньше хочется разговаривать, шутить, язвить и вообще контактировать с людьми. Он выстроил вокруг себя стену, которую невозможно было пробить до сегодняшнего дня, ведь он уже все сказал, не проронив ни слова.       Стайлз молча встал и, захватив музыкальный инструмент, ушел в комнату, ставшую его собственной. Стайлз вернулся туда, откуда начал: к самокопанию и забвению. С тем же настроением. Эффект бумеранга? Или правило: «Все возвращается на круги своя»? Стайлз лег на кровать и снова начал рассматривать бессмысленный потолок. Он думал о том, что все-таки не стоило выходить из комнаты. Одному лучше. Стало так с недавнего времени. Стайлз никогда не любил одиночество, ведь его окружали люди, дарящие ему радость жизни. А сейчас? Сейчас чему радоваться? Тому, что в любой момент может приехать Хейл и выебать его? Тому, что теперь он никогда отсюда не выйдет и не увидит близких? Список можно продолжать до бесконечности, но вот Стайлзу от этого легче не становилось.       Он сел, взял скрипку и тихо заиграл, бездумно пялясь в одну точку перед собой. Он хотел, чтобы все закончилось. Но в этом доме его желания не учитываются, поэтому остается только быть послушной игрушкой, лишний раз не открывать рот и делать все, что прикажут. Какая же хуевая у него жизнь…       Стайлз перестал играть и прислушался к звукам в доме. Точнее, в их отсутствие. Была полнейшая тишина, будто он сидел в морге. Непослушные шестерки осмелились выйти из дома, оставив его одного? Или у него уже глюки начались? Стайлз вышел из комнаты и глянул вниз. Пусто. В голове Стайлза возникла идея, за которую он наверняка получит пиздюлей. Он решил облазить все комнаты и посмотреть, как кто устроился, получше узнать обидчиков. «Знай врага в лицо», — пронеслось в мыслях Стилински, и он все-таки спустился вниз, заходя в чью-то комнату.       Она оказалась большой. У стены стояла большая кровать, застеленная мягким покрывалом, а по обе стороны от нее стояли небольшие тумбочки, заваленные всяким барахлом: косметика, безделушки, прочая бабская хрень, — ничего другого он от Лидии и не ожидал. А то, что это была именно ее комната, он не сомневался. Не Денни же… Скорее всего, Лидия жила здесь вместе с Эйданом: в шкафу напротив была мужская одежда, аккуратно сложенная по полочкам. В углу стояло кресло-мешок. Бесполезная вещь, если быть честным. Ни посидеть нормально, ни украсить обстановку, по мнению Стайлза. В целом, ничего интересного Стайлз здесь не обнаружил, и мог сказать о Лидии, что она пытается быть хорошей хозяйкой, но, как и с умениями поддержать человека в хорошем настроении, получалось у нее хреново. В шкафу все сложено, а на собственной тумбочке — бардак. Разве так делается? Лидия — странная девушка. Ее было сложно понять.       Еще раз окинув комнату взглядом, Стайлз отправился в другую, что была напротив. Внутри было все почти тоже самое, но пару отличий найти можно было: на стене висел телевизор, наверное, единственный во всем этом огромном доме; здесь было чисто, все расставлено по местам, и, казалось, в этой комнате было так тепло и уютно, будто это совсем другое место. Не мрачный, холодный, местами обгоревший дом, а милая комнатка парочки пенсионеров, которые, как никто другой, умеют создать теплую атмосферу. Здесь жили Итан и Денни. Несложно было догадаться: мужская одежда, несколько пар обуви, аромат парфюма и лосьонов, витавшие здесь и многое другое. Стайлзу было приятно здесь находиться. Парни оказались более чистолюбивы, нежели девушка.       Стайлз хотел найти комнату Дерека. Снова выйдя в холодную гостиную, Стайлз огляделся в поисках дверей, одна из которых могла быть входом в обитель насильника. На первом этаже комнат больше не оказалось, поэтому он поднялся на второй, слушая, как противно скрипит лестница под его весом. Стайлз увидел едва заметную дверь в самом дальнем углу этажа и решил идти именно к ней. Он ожидал увидеть помещение с отсутствием ремонта, разбросанные вещи, абсолютную небрежность, присущую таким похуистам, как Дерек, но, открыв дверь, он замер в проеме. То, что это была комната именно Хейла, он не сомневался ни на йоту, но начал подозревать того в жуткой двуличности. На стене, напротив кровати, висел большой портрет, и Стайлз решил все же войти, чтобы осмотреть его. На картине была изображена счастливая семья, состоящая из шести человек, все они были разных возрастов. Стайлз не присматривался к их лицам: он зацепился взглядом за одно. Маленький мальчик, сидящий на руках своего старшего брата или, возможно, дяди, счастливо улыбался всеми своими крохотными молочными зубами. Он был похож на Дерека: такие же зеленые, проницательные глаза, в которых еще не было той злости и ненависти ко всему живому; густые, темные брови, ставшие со временем совсем черными, и тонкие губы. Это, точно, был Дерек. Стайлз был уверен.       Если в комнате Лидии ему было неуютно, Денни — тепло и атмосферно, то здесь — больно. Казалось, стены пропитаны отчаянием и давят на каждого сюда входящего. Вместо бардака Стайлз увидел идеальную чистоту, вместо отсутствия ремонта — стены, заклеенные светлыми обоями, ковер на полу и побеленный потолок. На подоконнике стояли рамки с фотографиями. На них не было ни единой пылинки. Было странно видеть в комнате у такого человека такую обстановку. Стайлз зацепил взглядом какой-то предмет под кроватью и решил его достать. Если косячить, то по-крупному. Почему-то он был уверен, что ему влетит за такое. Стайлз, встав на колени, вытащил из-под кровати предмет, оказавшийся фотоальбомом, полным фотографий. Открыв его, Стайлз приземлился на задницу и вытаращил глаза.       — Охереть, — протянул он, смотря в альбом.       Если надписи под фотографиями были сделаны Дереком, то вообще какого хрена здесь происходит? Не может жестокий насильник любовно хранить фотоальбом, делая там подписи типа «Любимая сестричка», «С дядюшкой на даче», «Лучший семейный отдых» и тому подобное. По коже Стайлза пробежали мурашки от осознания того, что он натворил. Дерек — сломанный, несчастный человек, в чью личную жизнь только что вмешался подросток, которого он выебал, вымещая скопившийся гнев. Нет, Стайлз его не жалел, он просто охуел от всего увиденного и понятого.       — Стайлз, какого черта?! — послышался гневный крик Лидии.       Стилински вздрогнул, быстро убирая альбом и забирая из него одну фотографию Дерека, а затем поднялся и поспешил ретироваться. Он вышел из комнаты и, закрыв дверь, прижался к ней, увидев поднимающуюся по ступеням Лидию.       — Ты был в комнате Дерека? — спросила она, поджав губы.       — Н-нет.       — Тебе конец. Точно говорю.       Лидия покачала головой.       — Почему?       — Он никому не разрешает входить в его комнату и даже притрагиваться к двери, а ты там ходил и трогал, оставлял свой запах, — продолжала возмущаться девушка, потирая виски.       — И что будет?.. — с опаской спросил Стайлз.       Несмотря на то что он узнал некоторые тайны Хейла, не факт, что тот больше к нему не притронется.       — Подумаешь.       — Он тебе глотку вырвет.       Стайлз поперхнулся воздухом. Теперь он действительно испугался, и оставалось надеяться только на то, что до приезда Хейла запах успеет выветриться.       — Когда он приедет?       — Не знаю. Может, сегодня, а может, через неделю. Мне никто не докладывает.       Лидия вздохнула и ближе подошла к Стайлза, заглядывая ему в глаза, но тот отводил взгляд.       — Я понимаю, что тебе скучно, но не заходи больше в его комнату. Выйди во двор, в лес, сходи на озеро, но не суйся к Дереку. Ты пилишь ветку, на которой сидишь — оно тебе надо?       Стайлзу было плевать на то, что говорит Лидия, он думал о Дереке. Похоже, Стайлз стал скучать без него, без ежедневного страха и боли во всем теле. Он превратился в такого же психа, как и все в этом доме. Ничего не ответив, Стайлз снова вернулся в свою комнату и лег на кровать, вытащив из кармана штанов фотографию. Здесь Дереку было лет семнадцать, он улыбался во весь рот и обнимал за плечи парня постарше, у которого были волосы до плеч, прищуренный взгляд и лисья улыбка. Они совсем не были похожи, но их что-то явно объединяло, и Стайлз это выяснит, даже если его задница снова пострадает. Он спрятал фото под подушку, больше похожую на лепешку, и лег, подложив руки под голову. Так он и уснул, даже не заметив этого.       Стайлз шел по тропинке, ведущей глубоко в лес; вовсю светило яркое солнце, а на небе не было ни облачка, даже ветер не тревожил податливые листья деревьев. Было странно ощущать себя будто частью этого леса. Он шел все глубже и глубже, не сходя со слабо вытоптанной дорожки. Пышные кроны деревьев постепенно закрыли солнце, погружая все во тьму, но Стайлз продолжал идти, словно туда его тянула невидимая ниточка. Смотря по сторонам, Стайлз видел небольшие огоньки в траве, будто там лежали горящие спички. Стайлз наступил на острый камень, и ногу пронзила жгучая боль, как будто он шел босиком, а наступил на стекло. Но он понимал, что это сон и что здесь нельзя почувствовать боль и противные мурашки, пробежавшие по спине. Подул ветер, и маленькие огоньки разгорелись чуть сильнее. Стайлз вышел к огромному пню, на котором лежали стрелы и лук. Он подошел, осматривая оружие, но притронуться не решился: мало ли, что может произойти во сне.       Подняв голову, он увидел напротив себя… Дерека, протягивающего ему руку. Лицо того было спокойно и расслаблено, он не хмурил брови, в глазах была только нежность, а еще была сбрита щетина: так Дерек выглядел гораздо моложе. Было странно видеть его в своем сне, потому что это явно что-то значило. Стайлз боялся протягивать руку в ответ, хоть и понимал, что любое его действие может стать ответом на все его вопросы. Было банально страшно до усрачки. Ветер подул снова, и теперь огонь кольцом охватил огромный пень и стоящих друг напротив друга людей. Треск горящего дерева был таким громким, что закладывало уши, хотя на самом деле горела только трава. И то, навряд ли. Это ведь сон.       Силуэт Дерека постепенно рассеялся в воздухе, оставляя Стайлза в одиночестве. Последний не знал, что ему делать. Все было так странно, что любая попытка задуматься оканчивалась полным бредом. Но что-то сделать было нужно, иначе это не закончится. Стайлз потянулся к центру пня, где лежали лук и стрелы, и взял все это. Он покрутил в руке стрелу, потыкав пальцем по острию наконечника. Оно было таким острым, что Стайлз порезался, тихо шикнув.       И он проснулся.       Открыв глаза, Стайлз ничего не увидел: было уже темно. Но сейчас он хотел не видеть что-либо, а понять, к чему был тот сон. Огонь, ветер, лес, оружие, кровь, — к чему это это все? А Дерек? Каким боком здесь вообще Дерек? Было странно. Если сказать точнее, странно все было с тех пор, как он перешагнул порог этого чертова дома. Столько времени прошло, а он до сих пор здесь, его никто не ищет, всем плевать. Может, это Стайлз так думал, а на самом деле все было по-другому.       Когда его глаза более-менее привыкли к темноте, он поднялся с кровати, замечая краем глаза тарелку на стуле. Видимо, Лидия принесла ему еды, думая, что он поест, когда проснется, но тот так сильно уснул, что проспал до глубокой ночи. Стайлз тихо открыл дверь своей комнаты и аккуратно спустился по лестнице. Но бесшумно все равно не получилось: ступени скрипели. Возможно, он разбудил всех, но было плевать. Стайлз помнил, что в комнате Лидии он заметил пару сигарет, валяющихся на тумбочке среди всякой херни, и решил посмотреть на кухне. Мало ли, может, найдутся. Он не знал, чем сейчас заняться, поэтому оставалось лишь рыться в ящиках. Сначала он нашел спички и вспомнил про сон и маленькие огоньки в траве, а затем нашлась и начатая пачка сигарет, которую он взял.       Стайлз вышел на улицу, радуясь тому, что дверь не заперта, и, отойдя от дома к траве, сел в нее, ощущая, как холод окутывает его босые ноги. Было темно, половина луны слабо освещала территорию, поэтому Стайлз почти ничего не видел. Он на ощупь достал из пачки одну сигарету и, чиркнув спичкой, поджег ее, затягиваясь. Горький дым обжег горло с непривычки, но кашель так и не вызвал. Стайлз иногда баловался сигаретами со Скоттом, но далеко это не заходило, а сейчас — помогло расслабиться.       Почему он не сбегает? Стайлз знал, что сейчас за ним никто не следит, никто не найдет, но продолжал сидеть в траве, наблюдая, как маленький свет от горящего табака сигареты становится ярче, когда он затягивается. Стайлз поджег пару спичек и положил их в траву на расстоянии друг от друга, как это было во сне, и стал наблюдать, как небольшие языки пламени даже не шевелятся оттого, что ветер их не тревожит. И все же, к чему снится огонь? Стайлз увлекался в детстве сонниками, но все равно не мог понять. Физическая энергия, сексуальная страсть, неожиданные изменения, неудачи. Из всего этого списка Стайлз мог отнести к себе только неудачи, преследующие его по пятам. Вот же хрень.       Спички давно потухли, сигарета уже догорела до фильтра, и Стайлз ее потушил. Он вынул из кармана фотографию Дерека и лег на траву, думая о нем. Точнее, обдумывая его действия. Еще и этот чертов сон, который теперь будет его преследовать, не выходя их головы.       — Блять, — шепнул себе под нос Стайлз, закусывая губу. — Блять! — уже крикнул он в пустоту, ударив кулаков по земле.       Он тяжело дышал, а на глаза наворачивались слезы. Ему хотелось сейчас обнять кого-нибудь и почувствовать тепло, исходящее в ответ, но он мог только лежать на траве, тупо пялясь в звездное небо, потому что один мудила отнял у него все. Абсолютно все. И Стайлз поклялся себе, что любыми способами он сделает так же: отнимет все и заставить страдать. Он снова достал из пачки сигарету, прикурил и глубоко вздохнул, а затем поднес фотографию к горящей спичке, поджигая. Стайлз надеялся, что Дерек почувствует хоть что-нибудь, пока горит его фото, хотя бы головную боль. Он не собирался снова сбегать: не было смысла. Он просто лежал на мягкой траве, вдыхая свежий воздух, смешанный с ядовитым дымом сигареты, и смотрел на неполную луну.