Лилии на соломе

Реджина до последнего не решалась войти в покои матери. Она шагнула в полутёмную комнату следом за служанкой, которая, увидев принцессу, придержала двери. Тишину нарушало лишь тяжелое дыхание умирающей королевы. Знакомая лекарша отошла от неё и, заметив замершую в тени принцессу, подошла к ней.  — Простите, Ваше Высочество, — склонила она голову. — Мы бессильны. Девушка только кивнула, не ожидая другого ответа.  — Реджина? — голос королевы был совсем слаб. — Пришла.  — Не хотела, — призналась девушка, подходя к постели матери и садясь с краю.  — Но пришла, — Кора приоткрыла глаза и взглянула на дочь.  — Зачем ты убила отца? Королева беззвучно рассмеялась. Реджина махнула служанкам, приказывая им выйти.  — Он плохо на тебя влиял, моя дорогая, — Кора дождалась, пока последняя девушка покинет комнату. — Позволил бы тебе стать женой того конюха.  — И я была бы счастлива.  — О чем ты говоришь, — женщина тяжело вздохнула и сжала рукой одеяло. — Что бы дал тебе этот нищий? Власть? Силу? Могущество?  — Мне это было не нужно, — отмахнулась принцесса. Из её прически выбилась длинная черная прядь и упала на плечо.  — Я позволяла тебе встречаться с ним, — в голосе королевы послышалось недовольство. — Я даже закрыла глаза на то, что ты ему отдалась в том лесу, распутная девка. Щеки Реджины предательски вспыхнули. Она прекрасно помнила тот жаркий июльский день, залитый солнцем лес, очередной побег от сопровождавших стражников и высокую траву на спрятанной от людских глаз поляне.  — А потом ты вдруг решила, что можешь уйти из замка. Милая моя, чем же ты думала? — Кора коснулась холодной ладони дочери. — Твой отец ещё и пытался уговорить меня разрешить тебе это. Конюх не пара принцессе!  — Его звали Дэниэл. И я любила его.  — Ту деревенскую девку ты тоже вроде любила. Стоите друг друга, две похотливые кошки. Реджина едва сдерживалась, чтобы не сорваться с места. Она смотрела в глаза королевы и понимала, с каким наслаждением сейчас вырвала бы её сердце и превратила его в пыль — медленно-медленно, чтобы та чувствовала боль каждое мгновение перед смертью. Но вместо этого она резко сжала материнскую ладонь, на которой ещё ярче проступили алые отметины, и прошипела, чуть подавшись вперед:  — Я останусь здесь, чтобы видеть, как ты умрешь.  — Ненавидишь меня? — по сухим губам Коры скользнула усмешка. — Правильно, девочка. Ненависть придает сил, она приведет тебя к могуществу, моя дорогая. Покажи этим рабам свое истинное лицо, они должны тебя бояться.  — Ты должна бояться меня, мама, — рявкнула Реджина. Свечи в комнате пугливо затрепетали.  — Мою любимую дочь? Брось, — королева закрыла глаза, словно ей тяжело было даже просто смотреть. — Я всю свою жизнь посвятила тебе, дорогая. Ты не отплатишь мне черной неблагодарностью.  — Почему бы мне этого не сделать?  — Я слишком хорошо тебя знаю. Реджина не знала, что можно ответить. Она смотрела на мать, которая тяжело дышала, и держала её чуть теплую вялую руку — и все ещё не верила, что когда-то боялась эту женщину до дрожи в коленках. Она помнила, как Кора отчитала её за шалости в саду, как раз в тот день, когда маленькая принцесса упала в фонтан. В мокром насквозь платье и с сырыми волосами, сбившимися в один огромный колтун, Реджина готова была бежать куда угодно, лишь бы спрятаться от гнева матери. А та все не отпускала её, и когда порядком продрогшая принцесса попросила разрешения выйти в свою комнату и переодеться, осмелившись перебить мать, то впервые узнала, что значит просидеть под замком целую неделю. Или когда двенадцатилетняя Реджина расплакалась прямо перед королевой — не могла решиться вырвать сердце белой лошади. Тогда Кора впервые назвала её бесхребетной и снова отправила в заточение в покоях на целый месяц, вдобавок запретив служанкам с ней говорить. Принцесса прекрасно помнила, как под конец сходила с ума от одиночества в своей комнате и как только появившаяся в замке Алана тайком принесла ей вместе с ужином кусочек странных сладостей, похожих на орехи в меду. А однажды принцесса безнадежно опоздала к ужину: потеряла счёт времени, пока Дэниэл учил её ухаживать за подаренным на шестнадцатилетие Росинантом. В тот вечер Кора была не в духе, и юная Реджина испытала на себе всю прелесть магической удавки. С того времени мать практически не запирала её, за малейшую провинность наказывая магией. Но ведь именно королева утирала слезы дочери, когда она в очередной раз разбивала коленки во время игры. Кора учила её танцевать, когда принцесса готовилась к своему первому балу, просиживала с ней днями, помогая обуздать пробудившуюся магию. И сейчас, в этот самый момент, Реджина понимала: королева старалась не только для самой себя, но и для своей дочери. И пусть она была далеко не идеальной матерью, даже жестокой, но принцесса вряд ли бы стала той, кто она есть, не будь бы рядом этой сильной и властной женщины. Часы у противоположной стены показывали без пяти минут полночь. Кора резко сжала руку дочери, заставив девушку испуганно вздрогнуть, но тотчас же отпустила её.  — Мама? — позвала её Реджина, поспешно хватая её за тонкое запястье.  — Ещё немного, — королева казалась абсолютно спокойной, и только бешеный пульс да бесцветный голос выдавали её истинное состояние.  — Нет, — принцессе стало до безумия, до ужаса страшно оставаться одной с маленьким Генри. — Не оставляй меня, прошу!  — Надеюсь, я была твоей последней слабостью, милая, — тяжело произнесла Кора, чувствуя, как тыльную сторону ладони обожгли слёзы девушки. — Теперь ты должна быть сильной. Девушка беззвучно плакала, глядя на стремительно бледнеющую мать. Реджине казалось, её сердце разрывается от одиночества: Дэниэл, отец, Эмма, а теперь и Кора — все оставили её. Она стремительно падала в иссиня-чёрную бездну — и некому было протянуть руку. Но больно было не только ей: Кора с усилием дышала, каждый вдох был для неё сродни подвигу — ровно до того момента, как часы пробили в первый раз. В теле величайшей правительницы что-то сломалось: она выгнулась дугой под одеялом, запрокинув голову и пытаясь хоть чуть-чуть вдохнуть, и с двенадцатым ударом обмякла на смятых простынях. Ведьмы умирают в полночь. Королева была мертва. Реджина боялась выпустить безжизненную руку матери. Все кругом рвалось на мелкие части, выгорало, оставляя пепелище, рассыпалось острыми хрустальными осколками, не оставляя следов в реальности, но кровью обагряя мысли и наполняя чернотой сердце. Умерла не ведьма-мать — умерла добрячка-принцесса. Девушка, наконец, поднялась, выпустив ладонь матери, и, распахнув тяжелые двери, замерла на пороге королевских покоев. Служанки и несколько придворных, карауливших в коридоре, замерли, глядя на бледную принцессу с черными глазами, в которых не было слёз.  — Королева Кора мертва. Люди застыли, а через пару мгновений две придворные дамы склонились перед госпожой. Слуги поспешили сделать то же самое. По холодному коридору, разлетаясь тысячами отголосков, прозвучало стройным разноголосьем:  — Да здравствует королева Реджина!

***

...— Что там происходит? — поинтересовалась Милана, отвлекаясь от приглаживания белоснежных перьев.  — Много печальных людей, — Эразмус сидел на раме открытого окна и наблюдал за королевским садом. — О, нужно будет слетать сегодня к знакомому повару, наверняка перепадет парочка…  — Эразмус! — прикрикнула на него лебедь, от чего тот чуть было не свалился со своего места.  — Да-да-да, не надо так меня пугать, леди! Они грустные, а их перья чёрные, как у Малары.  — Кто-то умер, — отозвалась из своего угла черная птица. Рольф, сидевший рядом с ней, недовольно ущипнул её за основание крыла. Его любимая в долгу не осталась.  — Это не перья, это одежда, — подала голос Эмма, которая все никак не могла устроиться. Она привыкла к своему месту у поваленной ивы, к холодным ночам и воде, которая, настыв за ночь, поутру обжигала лапы, и сейчас светлые стены птичника казались ей тюрьмой. — Эр, ты должен узнать, что случилось.  — Как скажете, прекрасная дева!! Вслед сразу же улетевшему Эразмусу донёсся дружный смех: когда-то враждовавшие лебеди как-то незаметно сдружились, так или иначе прознав о беде заколдованной девушки.  — Я бы не смеялся, девочка, — услышала Эмма старческий голос Сташко. — Предчувствие у меня нехорошее. Взъерошенный воробей, снова не рассчитав свои способности к торможению, свалился кубарем прямиком на проклятую птицу где-то через час.  — Эмма, Эмма, Эмма! — затараторил он, мигом отскакивая в сторону. — Ты только не расстраивайся!!  — Что такое? — лебедь нетерпеливо выгнула шею вперед. — Что ты узнал?  — Она такая… И эта тоже… Там только черное, она вся… Поток воздуха от белого крыла отбросил маленького воробья назад, на Милану.  — Что там случилось?!  — Твоя Джина, она не принцесса больше, — выпалил Эразмус. — Она королева с темными перьями!  — Кора отдала ей корону? — ошеломленно произнесла девушка, чуть отпрянув назад. — Но почему все в чёрном?  — Я у знакомого грача узнал, он видел все, — воробей зажмурил глаза. — Джина мать отравила и получила всю власть! Лебедь оторопела, а потом бросилась вперед, словно хотела ударить бедного гонца.  — Ты врешь! — закричала она. — Ты мне врешь!!! Она не делала этого!  — Её за глаза называют убийцей! — Эразмус перелетел на свое место на окне, где его уж точно не достать. — Проклятая королева Джина, убийца собственной матери, вот кто она теперь!  — Она Реджина, Эр, и ты наверняка всё неправильно понял, — поправила его Милана и с опаской коснулась огорошенной подруги: — Эй, Эмма…  — Она ведь не могла, — пробормотала та, глядя куда-то в одну точку. — Ведь так, не могла?  — Конечно, нет, — лебедь утешающе укрыла её своим крылом. — Это ошибка, вот увидишь… Будь бы она человеком, Эмма уже давно бы сорвалась с места, сорвала замки с запертых дверей, вырвалась на свободу за Реджиной, но кругом были лишь стены, зарешеченные окна и собственное бессилие. Неожиданно кто-то коснулся её второго бока: повернув голову, девушка увидела Малару.  — Соберись, глупая гусыня, — грубо бросила она, но сразу же ободряюще провела клювом по шее белой. — Тебя расколдуют и разберешься со всем этим, поняла?  — Я до сих пор не знаю, что это за луна, которая умирает дважды! А если Кора мертва и заклятие не пало, то…  — Узнаешь, — в голосе Малары послышались стальные нотки. — Ты ведь любишь её? Эмма молча кивнула.  — Ну так и не опускай крылья, — черная чуть толкнула её. — А сейчас иди и устраивайся, если не хочешь всю зиму спать на голых решетках. Мы здесь надолго... Ровно через две недели наступило очередное полнолуние. Луна мелкими искрами раскрашивала свежевыпавший снег, первый в этом году. Эмма терпеливо ждала, наблюдая из-за зарешеченного окна за черным небом. Наконец, знакомая и уже почти родная магия окутала её тело, а в следующую секунду девушка схватилась за затылок, крепко приложившись о деревянную полку.  — Это не смешно, — буркнула она, поднимаясь на непривычные ноги. К платью, свободную юбку которого блондинка уже успела где-то разодрать, прилипла солома. Не теряя времени, девушка поспешила к деревянной двери и с усилием толкнула её — та не поддалась. Эмма удивленно отступила на шаг, и снова попыталась открыть, но тщетно: та явно была заперта на крепкий амбарный замок. Девушка на несколько мгновений оторопела, а потом словно обезумела: бросалась на дверь, словно хотела выломать крепкое дерево, толкала плечом, била кулаками — да так, что не заметила содранных в кровь ладоней и свежих ссадин. Кое-где на светлой двери появились мелкие бурые пятна. Девушка бросилась к небольшому окну, но едва смогла до него достать — разбить стекло или как-нибудь выбить решетку было невозможно. Вконец обессилевшая Эмма со стоном осела на застеленный соломой пол. Её трясло. Рядом с её безвольно лежащей рукой опустился воробей, неосторожно задел крылом разодранную ладонь.  — Я не могу выйти, — произнесла девушка, глядя на него. — Все заперто! Наверное, Эразмус что-то ей ответил, но сейчас Эмма его не понимала. Её растерянный взгляд скользнул по белым перьям Миланы, которая несмело подошла к ней и потянула за надорванный подол.  — Я поранилась? — Девушка только сейчас с удивлением заметила кровь на своих ладонях и вытерла их о платье, украсив юбку красными разводами. — И что теперь делать? Эмма вздохнула, стараясь успокоиться, и обхватила руками колени. Милана устроилась рядом с ней, позволяя девушке изредка проводить по своим крыльям. Неожиданно блондинка вспомнила слова старого Сташко о том, что они вернутся в пруд в марте — и то, если весна будет ранней. И от осознания того, что ей придётся оставаться здесь всю зиму, не имея возможности хотя бы иногда видеть Реджину, не говоря уже о сыне, девушка горько разрыдалась. Она прекрасно знала: все, кто сейчас был рядом, пытаются ей помочь — но что могут крылья да клювы, если их легко останавливают замки и решетка. Эразмус, цеплявшийся коготками за тонкую ткань на плече, Милана, согревающая бок, Малара, Сташко и Роберт, наблюдавшие издали, и даже Рольф — все пытались утешить её, но Эмма не могла сдержать слез и прятала лицо за грязными спутанными волосами. И никто не заметил чёрного ворона, наблюдавшего за этой картиной через мутноватое стекло.