--break the cycle--

4.50, среда, поместье «Карнс». Тэйлор Кэйтлин Жардин. Я проснулась от тихого шороха. Конечно же, если бы он был одиночным, я бы не заметила его. Но, проснувшись, я услышала отчетливый белый шум, наполнявший комнату. Он звенел в ушах, раздражая перепонки. Он доходил до меня словно волнами, вкупе со страхом ослабляя мое тело. Меня пробил озноб, я застыла, отчаянно стараясь дышать как можно меньше и тише. Закрыла глаза, прислушалась. За окном шумели вязы. Те, что росли в саду. Их ветки скреблись друг об друга, раскачиваясь на ветру. Начинало светать, сквозь закрытые веки я видела слабый свет, наполнявший комнату. Не знаю, сколько времени я просидела, пытаясь совладать с собой. Мои руки тряслись, а ладони потели, и по спине полз странный холодок, волнами мурашек наступающий на горло. Комок в глотке. Я открыла глаза, слезла в коляску, подъехала к столу. Вчера вечером на нем оказалось две книжицы, как оказалось, наши дневники. И вот, я пишу сюда, потому что прямо сейчас за моей спиной кто-то или что-то скребет ногтем по стеклу. Дженна спит, и слава Богу, а мне остается лишь писать, стараясь не обращать внимания. Все это, конечно, странно, но ничего не поделаешь. <часть текста зачеркнута, вырвана страница> На часах уже без пяти девять, скоро разбудят остальных. Надо идти. В смысле… ну, вы поняли… 19.00, среда, поместье «Карнс». Алан Эшби Мы завтракали обычно в полной тишине, но к ужину все уже абсолютно активны, и разговора избежать невозможно. Не знаю, сказывается ли на этом прогулка, но, так или иначе, зал шумит, словно улей. В этот раз завтрак был невероятно шумным, а вот во время ужина стояла гробовая тишина. Остин сжимал мою руку, и мне бы показалось это странным, если бы я не был сосредоточен на других людях, окружавших нас. Тэй, сидевшая рядом со мной, была бледной, как смерть. Она практически не двигалась, и мы были единственными за столом, кто ничего не ел. — Тэй? — позвал я. Девушка дёрнулась и повернулась ко мне. — А? — она выглядела невероятно отрешенной, словно все ещё блуждала в своих мыслях, а не разговаривала со мной. — Ты в порядке? Она не ответила, лишь пожала плечами и отвернулась. Я вздохнул. — Остин, что не так? — спросил я у него. Остин пожал плечами, сжал мою руку сильнее. Думаю, еще немного — и мои пальцы отвалились бы. Посмотрев на Дженну, я встретился с её ошарашенным и непонимающим взглядом. — Что с ними? — одними губами спросила она. Я пожал плечами, разворачиваясь к Оливеру и Джошу. Оли выглядел так же растерянно, как и мы с Джен, вот только было такое чувство, что у него сейчас пар из ушей пойдёт от злости. Оливер не казался мне душой компании, скорее, он сторонился нас, скрыто ненавидел, заставляя себя общаться с нами. Джош был единственным, с кем он нормально общался, а теперь Джошуа весь будто трясся, и Оли выглядел совсем уж угрожающе. — Остин, да что не так с вами всеми, в самом-то деле?! — я повернул его лицо к себе за подбородок, но он качнул головой, вырываясь. — Ничего такого, Ал, честно, — слабым голосом почти что прошептал он. — Ничего, что тебе будет интересно знать. Я вздохнул. Было очевидно, что больше ничего из Остина я не вытяну. После ужина мы направились в библиотеку. Джек рассказал мне о ней вчера вечером. Этажи деревянного корпуса были пусты и тихи. В зале еще никого не было, и все эти портреты людей, этих индейцев и китайцев, птиц и все чучела казались мне слишком зловещими в сумеречной темноте. Летала пыль, сияли в слабых проблесках света подсвечники и абажуры старинных стеклянных бра. Я чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Это все из-за того бульона, чёрт его дери. Я не мог просто оставить Остина здесь и побежать в туалет. Не мог же, верно? Не мог. И поэтому я терпел. В библиотеке было так же тихо, как и в остальном доме. Полки словно шептались друг с другом, молчаливо перекидывались фразами. Было холодно: за одним из стеллажей было открыто окно, снег залетал в комнату сквозь трепещущие на ветру створки деревянных ставней. На одном из подоконников лежала книга: видимо, Джек и Алекс оставили ее здесь. Я подошел и взял ее. Как ни странно, она была достаточно новой и никак не вязалась у меня со всем остальным поместьем. Стивен Кинг, «Лангольеры». Странно, само по себе произведение тоже было достаточно новым, по сравнению с остальным домом. Кроме того, глупо было как-то читать Кинга в таком пугающем доме. Тем не менее, я решил не задумываться на эту тему. Остин хмыкнул, проводя пальцем по полкам. — Здесь уборщицам, видимо, лень пыль протирать, — заметил он. Я свернул в проход между стеллажами. Остин потерялся из виду, но я мог поклясться, что в такой тишине он услышит меня даже с другого конца комнаты. — Что произошло в столовой? — Ничего, просто внезапно вспомнил кое-что… — То, что было до нашей встречи? — я не верил ему. Остин странно вел себя с тех пор, как мне было плохо, а с появлением дневников все еще ухудшилось. — Да, можно и так сказать. Как думаешь, когда выберемся отсюда, мы еще увидимся? — спросил Остин осторожно. Я пожал плечами, будто он мог видеть меня. Хотелось бы. Он кажется хорошим парнем. Я бы не отказался встретиться в какой-нибудь забегаловке типа «Гетто», в которой я кофе обычно брал… я вздохнул. — Если выберемся, я обязательно тебя найду, — сказал я. — Как? Ты не знаешь ни моего родного города, ни штата, ни школы. Ничего, если быть точнее, — сказал он. — Тебя зовут Остин Карлайл, тебе восемнадцать и ты не самый крутой парень в школе. Думаю, мне хватит этого, — улыбнулся я. — А еще ты хорошо рисуешь и рассказываешь. — Это комплимент? — Тип того, — усмехнулся я, вытягивая с полки книгу. В толстом кожаном переплете с резьбой по коже, она была больше похожа на альбом, если честно, но что-то мне подсказывало, что она таковой не являлась. Я вышел к подоконникам, усаживаясь на один из них. Впереди было несколько часов, и я, включив лампу над собой, открыл книгу. Всю первую страницу занимал огромный вензель с одним единственным словом «Карнс» посередине. Внизу стояла дата: «02.30.1965», — что я принял за шутку. В феврале же не бывает тридцатых дней, верно? Но все то, что ждало меня дальше, как мне кажется, вообще не должно было быть мне известно. Книга была сборником записей из тех самых дневников: разные люди, разные времена, разные почерки. Они были разложены по дням и годам. В начале февраля у всех дней было по десять страниц от десяти людей. К концу… окей, к концу едва ли оставалось три разных человека. Все истории разнились, но было в них что-то чертовски похожее. Меня пугало то, что некоторые… партии, назовем их так, целыми неделями ничего не писали, в то время как с другими каждый день случалось что-то ужасное. И абсолютно у всех наступал такой момент, когда один из соседей по комнате знал больше, чем другой. Карл Притц и Тинтин Йонссон оказались последними, чьи записи были в книге. Страницы были выгоревшими по краям, мятыми, и буквы в последних фразах Тинтина были едва различимы. Он часто писал что-то на другом языке, я подозревал, что на шведском. Датированы последние две страницы были серединой марта тысяча девятьсот девяностого года. Думаю, с тех пор в особняке никого не было. Я захлопнул книгу. — Остин? — позвал я. В комнате было темно, я сидел под единственным источником света, и все это дико напомнило мне первый день, когда я очнулся под тусклой лампой в серой комнате, совершенно ничего не понимая. Ответа не было. Я сглотнул, откладывая книгу, встал. И тут я вспомнил про время. Я взглянул на часы. До одиннадцати оставалось чуть меньше получаса, и я, глубоко вздохнув, двинулся в сторону выхода, подпрыгивая от каждого шороха. К горлу опять подкатывала тошнота, и живот сжимался от болезненных спазмов, а все тело слабело с каждой секундой. Черт, я был близок к обмороку. 22.15, среда, поместье «Карнс». Остин Карлайл. В какой-то момент я перестал осознавать, что происходит. Мысли о том, что творилось в особняке сегодня ночью, взяли верх, и я ушел из библиотеки, абсолютно не отражая ничего вокруг. Я не понимал, что Алан до сих пор остался там, что время медленно идет в сторону девяти часов, что он, скорее всего, не сможет добраться до комнаты один, но я все равно шел. Я очнулся только оказавшись у больших дубовых дверей, выходивших на улицу. В доме было темно, даже лампы не горели. Тихо. Я мотнул головой, прислушиваясь к стуку веток вязов за окном. Черт, где Алан? Я дернулся, глядя на часы, стрелки которых были едва видны в темноте. Пятнадцать минут одиннадцатого, через сорок минут мы должны быть в комнате. Я осмотрелся по сторонам. В углу что-то щелкало: видимо, часы с маятником. Лестница скрывалась в темноте холла чуть дальше. Я неуверенно шагнул вперед, и доски пола под моими ногами жутко заскрипели. Я дернулся, но медленно пошел дальше. Спустя полчаса я, наконец, оказался у входа в библиотеку. Дверь была прикрыта, оттуда лился слабый луч света: Ал включал лампу, когда начинал читать. Я толкнул дверь вперед, прошел в помещение. Алана нигде не было, и я неуверенно позвал в полумрак тихой комнаты: — Алан? Но никто мне, конечно же, не ответил. Я двинулся дальше, осматривая каждый проход между стеллажами, но нигде и ничего не было. К слову, книги тоже нигде не было, хотя я точно помнил, что Ал брал ее и садился читать. Я зашел за еще один стеллаж, вздрогнул и чуть не отпрыгнул. Здесь он и был, Алан Эшби, лежал прямо передо мной без сознания, и из его носа капала кровь. Я схватился за стеллаж, удерживая равновесие. Когда вестибулярный аппарат пришел в норму, я оглянулся по сторонам, и, ничего и никого не обнаружив, подошел к Алану чуть ближе, осматривая его. Он лежал навзничь, его руки были в совершенно естественной позе. Он дышал слабо, прерывисто, будто легкие его едва-едва могли разжать тиски грудной клетки. Это был простой обморок. Простой голодный обморок. Ничего больше. И все равно мне было как-то неприятно, что-то было такое, отчего сердце колотилось не в груди, а в глотке, между связок где-то. Я подхватил Алана на руки. Часы на его руке показывали без пятнадцати одиннадцать, нам как раз должно было хватить времени на то, чтобы добраться до комнаты. Я вздохнул, не заботясь о том, чтобы выключить лампу, и быстрым шагом пошел к выходу. И в самый последний момент, когда я уже пытался прикрыть дверь, краем глаза я будто увидел чью-то тень, мелькавшую среди полок. Ну конечно же увидел. *** — Остин, скажите, вы боитесь темноты? — детектив начинал чувствовать себя психологом. Его вопросы все чаще относились не к самому делу, а к поведению пострадавших, их эмоциям, чувствам… Его действительно интересовало все то, что происходило в том поганом особняке, застрявшем посреди снежной бури, его действительно интересовали мотивы похитителей, их надежды и то, как умело они манипулировали всеми этими подростками, направляя их, как самим детям казалось, к спасению, но заводя тем самым в еще большие дебри своей паутины. Что странно было: «Карнс» действительно позволил им связаться с полицией. Люди, работавшие на эту организацию, были умны. Очень умны. Неужели они не предусмотрели бы того, что сделали эти дети? Неужели никто из их жертв не заходил так далеко? Детектив не знал, а знать хотелось. — Я никогда не боялся темноты, детектив, просто есть такая вещь, как запугивание. Она работает, знаете ли, — заметил Остин с хитрой усмешкой на губах, — особенно, если ты знаешь, что делаешь. Детектив вздохнул. Эти дети были сломаны окончательно. Они не доверяли ни одному человеку, держались обособленно, кучно, вместе. Если подумать, все они были из разных стран, штатов, городов… они никогда не виделись до того дня в начале февраля, когда они очнулись в каком-то непонятном поместье, разделенные по парам. За ничтожные два месяца, прошедшие с тех пор, они сплотились настолько сильно, насколько никто не смог бы в обычных условиях. Они потеряли всего троих людей, и, судя по той самой книге, что, по показаниям, читал Алан, это было своеобразным рекордом, но этого хватило, чтобы окончательно убить их веру в людей. Возможно, дело было в том, что «Карнс» решил усложнить эксперимент, и все эти дети были по-своему сломаны. Возможно, они просто были слишком молодыми, чтобы воспринимать это, как должное. — Остин, почему, как вы думаете, «Карнс» выбрал именно вас? — А разве это не очевидно? — Честно? Нет. — Я болен. Равно как и остальные, — Остин усмехнулся, откидываясь в кресло. Детектив сделал пометку: «Спросить у остальных», — и это значило, что пора заканчивать с допросом Остина. За дверью сидели еще два человека, которые еще не рассказывали детективу своих версий происходившего.