--break the cycle--

03.40, пятница, лес «Карнс» Джошуа Джеймс Альфонс Франчески Мне сказали, что у меня есть час. Это на то, чтобы сюда написать все, что я должен сказать, что я хочу сказать, что мне надо. Во-первых, эти люди, они просто слишком всемогущи. Они преследовали нас от самого поместья, даже когда мы думали, что ушли от них. Они знали все наши задумки, все наши планы, и это просто невыносимо страшно. Мы всегда, всегда, понимаете, следовали их плану. Любое наше движение, желание, помысел… они знали все, от недоверия Оливера к Алексу до мельчайших секретов, происходивших за дверями спален после отбоя. Эти люди провели столько серий этих дурацких психологических экспериментов с летальным исходом, что я даже не уверен, что есть еще хоть какой-то смысл их проводить. Мы все — сплошной шаблон в их глазах, Оли. Я действительно не знаю, зачем им все это. Собаки дышат холодным паром в воздух, и от них противно пахнет мясом. Собаки, которых постоянно кормят свежим мясом, от них всегда пахнет тухлятиной. Я не знаю, как много я могу написать, как много из этого не уничтожат. Я надеюсь, что до того, как мы все попадем туда, Оливер, ты откроешь-таки эту книжонку. Мне сказали, что это завещание. Потому что никто не узнает, как это произошло. Никто не виноват в этом. Не виноваты в этом ни Алекс, которого ты, я знаю, заподозришь, ни Келлин, о котором подумаешь во вторую очередь… Не вини ни себя, ни кого-либо из ребят. Просто, так надо было, ты действительно не сможешь найти никаких видимых причин, по которым я умер, никаких глупых мотивов, ничего. Еще, пожалуйста, когда тебе снова будет плохо, подумай о доме. О тепле и камине, о Ханне подумай. О пирогах, которые она готовит, я помню, с каким восхищением ты рассказывал о них. И старайся не думать обо мне и происходящем. Не думай обо мне. И закрой глаза. Забудь обо мне, скажи ребятам, чтобы никогда не упоминали меня в твоем присутствии, сотри из памяти, тебе самому так будет легче. В этом лесу под надзором этих людей у меня осталось только одно — ручка и дневник. Это все, что останется после меня, помнишь, мы обсуждали это еще в поместье. Слова, как плоское напоминание о существовании когда-то такого человека по имени Джош Франчески. Я хочу сказать тебе, что я чувствую себя чистым. Прямо сейчас, когда твоя теплая рука лежит на моих замерзших коленях. Это такое странное чувство, я хочу сказать тебе за него спасибо. Те моменты, которые случались в поместье, все твои атаки, я тебе их отпускаю. Запомни, ты поступаешь правильно, когда от самого сердца. Тебе надо научиться доверять людям, а себе в первую очередь. Потому что иначе не делается, запомни это, ты никогда не сможешь жить без этой чертовой паники по другому, Оли. Думай обо мне, как о вымышленном герое. Ты мне действительно очень дорог. У меня есть еще пятнадцать минут, и совсем нет желания уходить. Что будет после смерти? Будет ли это похоже на бесконечный сон, а если да — будет ли он кошмаром? Я боюсь. Слишком много вопросов и мало времени. Надеюсь, что ответы найдут меня на той стороне. Я перестану существовать, будет только мое тело, и я надеюсь, что они его хотя бы уберут от тебя подальше. Не думай о Несбыточном, скажи ребятам, что они должны держаться все вместе. Просто есть такая вещь, как страх, которая удерживает тебя на грани. Меня держит на грани незнание. Мы с тобой столько бы могли сделать, встретившись чуть раньше и немного в других обстоятельствах. Если там будет тишина и темнота, то я буду сожалеть вечно. А еще буду вспоминать те дурацкие поцелуи по ночам. Мое сознание умрет, но я буду помнить. А ты забудь. Так надо. И Прощай, Оли. 7.50, пятница, лес «Карнс» Остин Карлайл Я медленно отходил назад. У меня была одна большая проблема, связанная с поведением Оливера. Я знал, что могло последовать дальше, и у меня сейчас были все причины волноваться. Меня часто спрашивали, когда я появлялся в новых компаниях: как так получилось, что ты, в свои неполные восемнадцать лет, покрыт татуировками с головы до ног? Помнится, первую я набил, когда мне было пятнадцать. Дело было именно в таких людях, каким, как мне казалось, был Оли. В школе, ввиду своего тихого поведения и замкнутости, я не пользовался особой популярностью. Так уж повелось, что мне пришлось принять на себя титул этого шаблонного «лузера», которого тихо ненавидят все, кто встречают в коридорах. Во многих фильмах рассказывают о таких ребятах, как я, о том, как их избивают, как издеваются над ними, уродуют их шкафчики, а в конце обязательно появляется кто-то крутой, и все внезапно налаживается. Шкафчик невозможно отмыть от краски за день, как-то бывает в этих дурацких фильмах, и осадок от обзывательств медленно накапливается. А еще в реальности никогда не приходит крутой парень, становящийся твоим лучшим другом, вот что я вам скажу. Синяки сходят до того медленно, что половина карманных денег уходит на всяческие попытки их закрыть. В итоге, когда мне было еще четырнадцать, я начал пить. Эта проблема была очень серьезной, учитывая, что я даже возраста согласия на тот момент не достиг. Тем не менее, среди моих знакомых оказалось несколько взрослых ребят, которые были готовы помочь мне с этой проблемой. Если проще — они покупали мне алкоголь, и даже проводили в бары, где мы неплохо проводили время. Когда я понял, что так не пойдет — было уже поздно. Слезть оказалось сложнее, чем я думал, после каждого кинутого в мою сторону оскорбления я порывался позвонить этим знакомым. В тот момент я познакомился с один барменом, который и начал переубеждать меня. Он был тату-мастером по образованию, но работал в баре, пытаясь найти себе место в тату-салонах города. Когда ему это удалось, он предложил мне набить татуировку, чтобы закрыть один действительно ужасный синяк, который не сходил на протяжении почти что месяца. Мне тогда только исполнилось пятнадцать, и я был слегка потерян и совсем не хотел огорчать мать своими проступающими синяками: она воспитывала меня одна, так что это бы сильно потрепало ей нервы. За первой татуировкой последовала еще одна, и еще одна, и еще… Меня избивали за них, меня избивали, кажется, за то, что я вообще существую, и это было совсем не как в дурацких фильмах. Когда тебя ударяют в живот срабатывает несколько рефлексов, один из которых — рвотный. Вы можете представить себе, что такое — когда тебя пинают по животу ногами в течение пяти минут, и как сложно сдерживать рвущийся наружу обед. Татуировок к двенадцатому классу стало так много, что они закрывали все мое тело. Итак, возвращаясь к ситуации, которая происходила сейчас этом чертовом лесу посреди неизведанности, в котором мы находились. Так уж вышло, что наше общение с Оливером с самого начала было не самым близким среди всех, которые можно было установить, хотя, наверное, мы бы неплохо с ним сошлись, будь у нас такая возможность. Тем не менее, Оли был достаточно нелюдимым человеком, он вполне очевидно тихо ненавидел нас всех, и всем его существом руководила та самая паника, которую он так хорошо подавлял. Но я видел, и мне было страшно, что в какой-то момент он потеряет голову. Я знал людей, страдавших от панических атак. Я знал, на что некоторые из них были способны, когда ступор уходил. Я знал, и мне было страшно, потому что я чаще всего попадал под удар. Сейчас меня начинало нехило так колотить, руки тряслись, и Алан, стоявший рядом, недоверчиво осматривал меня явно на предмет моей вменяемости в данный момент. Я пару раз глубоко вздохнул, пытаясь прийти в чувство. — Ты нормально? — спросил Алан, кивая на мои руки, сжатые в кулаки. Я тут же разжал их, поднимая взгляд на серое небо. Здесь вообще бывала ясная погода? За тот месяц, что мы провели в поместье, я ни разу не видел солнца. Оно несколько раз просвечивало сквозь менее плотные полосы облаков, но прямого солнечного света не было уже очень давно. — Да, — выдавил я, кивая в подтверждение. — Просто Оли меня немного пугает. Дженна вздохнула, подходя ко мне. Она положила руки мне на плечи и сказала закрыть глаза. Я в замешательстве нахмурился, не понимая, что она хочет сделать. — Закрой глаза, Остин, черт тебя дери, — прошипела она. Я слегка дернулся назад, но повиновался. Дженна была слишком серьезной с того происшествия. Прошло уже так много времени, но она не становилась ни менее замкнутой, ни менее серьезной. Она просто стала другой, и меня это немного тревожило. В полной темноте за закрытыми веками я увидел безумные изображения, словно сошедшие с шаржей и дурацких фантастических картинок. Объекты на них раздувались и сжимались, истекая гноем, и на каждом из них я видел одну из своих татуировок. Они были моей частью, и это, если честно, было отвратительное зрелище. Дженна взяла меня за руку и положила вторую свою ладонь мне на лоб. Я вздрогнул от того, какой холодной она была. А потом началось самое странное, что со мной когда-либо происходило. Эти изображения, те, которые я так часто видел за сжатыми глазами во время побоев, побледнели. Они просто растворялись, превращаясь в синеватые силуэты, останавливались в своем движении, словно старые механизмы. А на фоне возникали орнаменты, еще более странные, чем эти создания: они складывались в тонкие мандалы, покрывали все поле зрения, словно паутина. Я увидел, как они формируются во что-то менее абстрактное, во что-то состоятельное и реальное. Это были верхушки деревьев, те, на которые я смотрел буквально минуту назад, и белесое небо над ними, которое медленно приближалось ко мне. С каждой секундой оно становилось все ближе, и когда мне было всего несколько метров до него, я чуть не выставил руку вперед в попытке его потрогать. Я был словно в трансе, словно спал, бодрствуя. Дженна творила чудеса. Небо было бесконечным, я видел его. Как люди видят, когда закрывают глаза? Я давно уже задавался этим вопросом, с тех самых пор, как в моем классе по астрономии появился этот странный парень, постоянно ходивший по коридорам школы с закрытыми глазами. Теперь же я видел с закрытыми глазами, и это было совсем как наяву, только теперь я видел больше, куда больше. Небо обволакивало туманом, было очень холодно, и где-то там, между снегом и землей, я почувствовал себя свободным и сильным, я почувствовал себя в безопасности, и мне отчего-то перестало хватать воздуха. Легкие стали больше, а вдохи — длиннее и чаще. Когда я открыл глаза, она стояла и смотрела мне в глаза, и, клянусь, она была такой неописуемо гордой, я не мог точно понять за кого, и впервые за несколько дней в ее глазах был этот слабый намек на улыбку. Она сжала мою руку в последний раз и нахмурилась: — Никогда больше не представляй тех существ. Думай о небе. *** Детектив сжал ручку. — И все же… Остин дернулся, отрывая взгляд от песочных часов, которые успешно переместились к детективу на стол. Песок в них идеальным конусом сходился вверх, и Остин выглядел явно заинтересованным ими. Во время рассказа он сидел неимоверно тихо, и это было даже странно, потому что Карлайл редко был безэмоциональным, рассказывая о произошедшем. Детектив прочистил горло. — И все же, куда вы дели тело Джошуа? — спросил он, разглядывая спокойное лицо парня. Остин опустил глаза, разглядывая свои руки. Он несколько раз раскрыл и закрыл ладони, словно увлеченный своей игрой мысли. — Мы оставили его. Прямо там, в этих руинах. Нам надо было двигаться дальше, мы не могли тащить его с собой. Оливер забрал дневник, и большего мы не смогли сделать, — ответил он, поднимая глаза на детектива. Тот лишь кивнул, делая отметку в своем блокноте. — Вы можете идти, Остин, спасибо. Когда дверь за парнем закрылась, детектив испустил шумный вздох, накрывая руками голову и прикрывая глаза. В тех развалинах хижины ничего найдено не было, и это было единственным, в чем он был сейчас уверен.