--break the cycle--

12.40, вторник, лес «Карнс» Джек Боссом Баракат Прошло три дня со смерти Джоша. Три дня мы шли все дальше в лес. Думаю, достаточно сложно представить вот нас таких — бредущих по этому лесу, толком не евших уже почти неделю, пьющих талую воду, безумно уставших и заболевающих, когда сидишь в такой вот теплой комнате, как эта. Болело все тело, отнимались ноги, спину просто хотелось накрыть чем-нибудь теплым и не убирать это дней пять. Хотелось лечь спать и просто не просыпаться неизвестное количество времени — до тех пор, пока хотя бы не увидим солнце. С солнцем было бы проще, так тогда казалось. Еды и правда совсем не хватало: из всех наших импровизированных рюкзаков — восьми в самом начале, что равнялось тому, что каждый, кроме Алекса, обязательно нес один, — осталось только три, и эта еда уже была близка к тому, чтобы начать портиться. К тому же, взяли мы с собой в основном овощи и фрукты, ведь нам не давали ничего, что помимо них можно бы было вынести за пределы поместья без каких-то там особых посудин. Ели руками, поджаривая куски на палках над костром, и это было, с одной стороны, этаким воплощением мечт юных скаутов, коими мы все являлись в душе, — потому что кто из детей не мечтает быть скаутом? — но с другой стороны делало нас какими-то зверенышами, если можно так сказать. Это было дико. Мы были дикими в этом лесу. А солнце все так и не появлялось. Как ни странно, сильнее и быстрее всех заболевал Алекс. Да, его ноги почти не мокли, потому что, несмотря на все его протесты, я предпочитал нести его, а не давать ему идти вперед самому: он уверял, что, если я просто буду говорить ему о том, что перед ним, он будет успевать идти вместе со всеми, но мне действительно казалось, что проще было бы нести его, что я и делал. Торопиться нам было некуда, погони за нами не предвиделось, хотя и та смерть Джоша напрягала иногда. Мы не читали его дневник, но все сошлись на мнении, что на процентов девяносто это было не просто переохлаждение. Возвращаясь к Алексу: он стремительно заболевал. Будучи слепым, он не сильно-то преуспел в свое время с выработкой имммунитета к многим вещам. От холодной воды у него простыло горло, руки были холодными, и с тыльной стороны ладоней не сходила обветренная корка. Он громко сопел носом и иногда подолгу кашлял, пока мы продвигались вглубь леса, в надежде найти хоть какое-то подобие его окончания. К середине третьего дня наших скитаний, то есть, если я не ошибаюсь, ко вторнику, у Алекса поднялась температура. Мы к этому моменту уже не шли — в лесу нашлось некое подобие лачуги, у которой даже, в отличие от места нашей предыдущей затяжной стоянки, была крыша. Алекса положили на некое подобие кровати — в лачуге был полусгнивший стол, который, все же, был способен выдержать вес взрослого человека и который мы накрыли еловыми ветками, ставшими уже привычной заменой матрасов для нас всех. Дженна пыталась как-то привести Алекса в чувство — растирала ему грудь и виски, что-то химичила в кружке, одной из трех, что мы взяли с собой из поместья. Близилась весна, это было единственным, что я знал сейчас. Волнение и холод перекрывали абсолютно все. И еще было это чувство — дурацкое абсолютно, — будто я снова в Сирии, со всеми этими ребятами, и снова какая-то бомбежка или нечто между двумя тревогами, и вот мы все сидим здесь, в этой ветхой полуразрушенной хибаре, и никто не знает, что будет дальше. Меня это уничтожало. 13.00, вторник, лес «Карнс» Дженна Рэйчел МакДугалл Если что-то и было в этом мире, что я умела делать — так это сбивать температуру подручными средствами. В нашей семье всегда были проблемы с этим: когда у тебя трое маленьких детей и еще одна дочь-подросток, за всем не уследишь. Мама пропадала на работе, пытаясь хоть как-то нас содержать, да и я постоянно меняла подработки, и в те редкие моменты, когда я оказывалась дома между школой (а потом и колледжем) и очередной вечерней сменой, я постоянно занималась лечением малышей: у младшей из сестер почти не прекращалась простуда, а брат постоянно ввязывался в переделки, и ободранных коленей и ссадин на лице и руках было не избежать. Я пыталась как-то влиять на его воспитание, но он рос абсолютно безумным, неугомонным мальчишкой, и с этим нечего было поделать — это было возрастное. И, да, я умела ухаживать за больными, пусть даже не было никаких сбивающих температуру лекарств или антибиотиков. По сути, один раз я умудрилась улучшить состояние малышки одними только компрессами и ложкой разведенной водки. Впрочем, даже этого у меня сейчас не было. Алексу становилось хуже с каждой минутой: у него был жар, это было ясно, как день — его потряхивало, и он что-то бормотал про то, как здесь чертовски холодно. У меня тоже было не лучшее состояние, но я могла протянуть еще дня три без лечения, а вот Алексу надо было помогать немедленно и хоть как-то. Я не знала, что могу сделать посреди леса. В поместье, когда мы уходили, я нашла пузырек мятного масла в ящике с ванными принадлежностями. В кармане оно не особо мешалось, и крышка у него была плотной, так что я решила взять его с собой. Я, правда, не особо думала, что оно нам понадобится. В итоге сейчас я растирала им Алексу грудь, надеясь, что это поможет. Мятное масло, как я знала, прогревало организм и обеззараживало, и оно должно было хорошо помочь Алексу, хотя я и сомневалась в его действенности. Впрочем, выбирать мне не приходилось, так что я молилась всем силам, которые знала, чтобы это сработало. Когда я, заставив Алекса подышать паром от горячей воды с заваренными в нее еловыми ветками, села рядом с ним, он совсем тихо пробормотал, кашляя после: — Я похож на чертова наркомана, хах. — Вэйпишь, детка, — я шутливо толкнула его в плечо. Было во мне еще что-то, что позволяло вот так иногда расслабиться. После смерти Тэй все еще было тяжело: эти картинки, которые рассказывал Алан, были такими отчетливыми перед моим внутренним взором, хотя я и не видела ничего своими глазами. Это было моим проклятьем — любое сказанное слово представало в моей голове образом, и я даже не всегда могла сказать, что было реальностью, а что — нет. Меня раздражало то, что люди переводили все в слова. Да, я писала, и дневник, который нам дали, это очень круто, потому что когда-нибудь все это станет историей какого-нибудь безумного автора, который найдет их в архивах, когда нас всех уже не будет. Но все же, слова и язык в целом казались мне тем инструментом, который наиболее неточно передавал человеческие ощущения. Описывать чувства словами казалось мне занятием сродни переводу фраз с пушту на английский в каком-нибудь онлайн-переводчике. И вот она я — с этим дневником и фразами о том, что я чувствую. Алекс рассмеялся, когда я рассказала ему это. Алексу казалось это смешным, но правдивым, он сам так сказал. Ему ли было не знать, что такое — чувствовать. Будучи слепым почти с самого раннего детства, этот парень полагался на свои инстинкты и ощущения больше всех нас, и вот в тот момент, когда мы сидели на этом сгнившем столе в полуразрушенной хижинке посреди неизвестного леса в неизвестной стране в середине марта, Алекс дышал еловыми парами и рассказывал мне о своей жизни. Я не была уверена, что он вообще записывал это в дневник, или что-то в этом духе, поэтому на всякий случай записала: — Я родился, как все нормальные люди, то есть, ну, зрячим, — бормотал Алекс, перебирая в руках кружку с плавающими в ней хвоинками. — Правда, в течение первых моих лет, зрение ухудшилось настолько, что почти никакой надежды не осталось. Я был таким мальчиком-очкариком, которому было позволено только ходить с мамой, а не с остальными детьми. Это было, наверное, грустно, но я не особо хорошо помню эти годы. Тем не менее, возможность видеть, хоть и плохо, на протяжении первых лет, дала мне представление о том, как выглядит мир, о цветах, предметах, многих текстурах. К первому году школы мне снова нужны были новые очки: линзы старых в -7 диоптрий уже не вывозили мое стремительно ухудшавшееся зрение. Мама тогда откуда-то откопала эту брошюру известной в городе клиники, и к ней была приколота степлером визитка какого-то мистера Блэка, который, по классическому совпадению, был белым, вот что забавно. Мистер Блэк был хорошим врачом, и еще: всегда с улыбкой на расплывающемся в моих глазах лице, он уверял мою маму, что все будет просто прекрасно, и что после операции мое зрение будет идеальным. Мама поправляла свои очки на носу и кивала, вытирая слезы так, чтобы я этого не видел. Но я тогда еще видел, и это вот здесь, знаешь, — он постучал грязным пальцем по лбу, к которому липла мокрая от пота челка. Намазанное Алексу на виски масло облегчало его положение: его тело понемногу охлаждалось, хотя и не намного. Я надеялась, что мне хватит мизерного бутылька, который мне был дан, чтобы помочь хотя бы ему дотянуть до конца этого всего. Да, смерть Алекса бы значительно облегчила наш путь: будучи слепым, он немного все же тормозил нас всех, да еще и был дополнительным ртом, что уменьшало наши шансы на выживание. Но я просто не могла думать о его смерти — это было жестоко. — А потом, после этой операции, ну, я хотел быть музыкантом. В детстве папа часто включал мне всех этих ребят, которые делали сцену в те годы и до этого: Нирвану и еще вот Деф Леппард, и всяких других тоже, причем из разных жанров, и я, не знаю, верил в музыку так, как другие верили в Бога. Для маленького мальчишки со зрением не лучше, чем у крота, это было почти спасением, знаешь. Ну и когда они сделали мне операцию, я открыл глаза, но вместо ожидаемо резких предметов я увидел только темноту. Это страшно поначалу, ты сначала такой беспомощный, а потом резко осознаешь, что тебе с этим жить, и к этому привыкаешь, почти как к тому, что надо чистить зубы каждый день. Алекс смотрел всегда вперед, потому что в том, чтобы двигать глазами, не было никакого смысла. Его подернутые мутной пленкой радужки и зрачки не реагировали на свет, не изменялись вообще никак, и это было страшным, но уже почти привычным. Он долго молчал, а потом хмыкнул, будто подтверждая все сказанное мной и им. — Так что да, я понимаю твое негодование. Чувства это настолько больше, чем слова. Мне подумалось отчего-то о бархатных красных шторах в главном зале и о том, как отличалось то, как они выглядели и то, как их ткань ощущалась под пальцами. 19.50, вторник, лес «Карнс» Келлин Куинн Боствик Когда начало темнеть, мы развели костер. За несколько дней плутания в лесу это стало настолько привычным, что огонь разгорелся почти с первой попытки, и обычно хмурый после смерти Джоша Оливер победно вскрикнул, когда ветки деревьев зашипели, разгораясь. Это было странно и непохоже на него, но мне стало легче на душе от того, что Оливер хотя бы немного отошел от этого своего шокового состояния, в котором пребывал в течение последних трех дней. Алан сидел рядом со мной, глядя на улетающие вверх искры. Его желтая одежда была вся грязная и рваная, на коленях и локтях — пятна древесной коры. Я знал, что с моей ситуация была не лучше, но все же на других людях видеть подобное было все еще удручающе. В голову лезли мысли о том, что этот лес нескончаемый, что мы никогда не выйдем из него, или вот еще: что мы ходим кругами, и что мы умрем от голода или того, что все разболеемся ко всем чертям. Алекс и Дженна сидели совсем близко к огню: Алекс слегка вытянул согнутые в коленях ноги, и подошвы его кед почти касались огня — того и смотри подгорели бы. Дженна хорошо постаралась, почти как настоящая волшебница она отчасти привела Алекса в чувство, хотя, вроде бы, это было почти невозможно. Где были Вик с Остином я не знал: в какой-то момент они оба исчезли, и у меня даже идей не было, куда они могли пойти в этом лесу. Это, конечно, могло бы вызвать подозрения, но я доверял Вику, а Алан доверял Остину, и мы сошлись на том, что беспокоиться не стоило. Разговор завязался ниоткуда — с банальных вопросов о том, что каждый из нас думает об этой ситуации, о том, что ждало нас где-то дома, если мы были бы способны туда вернуться хоть когда-нибудь. Я знал, что меня почти наверняка никто не ищет: хороших друзей у меня не было, а те, что были, знали, что я могу вот так исчезнуть на пару месяцев, им бы даже в голову не пришло, что я исчез не просто так. Алан долго смотрел на огонь и тухнущее небо, и потом выдал то, что я никак не ожидал услышать: — Мама решила, что я умер, не дойдя до дома. Похоронила пустой гроб. Алан был так реалистичен с этим, что это резало по ушам и било по больному. Откуда у него была такая уверенность? Боже, этот шестнадцатилетний мальчишка, которого в самом начале нашего знакомства не было слышно и видно, и который каждый раз съедая что-то с очевидными усилиями давил желание пойти и вызвать у себя рвоту, сейчас с абсолютно спокойным лицом и интонацией заявил мне, что его мать даже не волнуется за него, а просто, вот так, решила, что он мертв. Меня это не пугало, но создавало неприятное чувство того, что, по сути, он, наверное, очень далек от своих родителей. — С чего ты так решил? — спросил я, надеясь, что он скажет что-то вроде «предчувствие» или «это было бы логично». — Вполне в ее стиле. Алан уткнулся носом в колени, подтягивая к себе ноги. Это было нормально для него, наверное, но не для меня. Ну, в моем представлении, эти все ссоры с родителями были чем-то абсолютно непонятным. Будучи сиротой, я не особо представлял себе жизнь с родителями, да, но мне казалось, что родители — это почти что святые для ребенка, люди, которые дают ему свой опыт, которые кормят, одевают, любят… У меня никогда не было всех этих семейных ужинов и походов семьей в кино воскресными вечерами — только надежда, что с бабушкой все хорошо, и страх потерять ее. — Мне было пять, когда самолет разбился, — сказал я отчего-то. — Я гостил у бабушки в Неваде, а родители полетели на Гавайи — папа хотел заняться серфингом, и как только удалось вырваться, они с мамой уговорили меня поехать к ней на остаток лета, а сами полетели. Бух! — одна новость за другой, я вернулся вечером, после того, как мы с ребятами прекрасно поиграли в войнушку, весь грязный и ободранный, и бабушка сидела в кресле с телефонной трубкой в руках. Она не любила говорить по телефону и всегда вставала встречать меня, когда я возвращался. В тот день она не двинулась. А потом как снег на голову: «Мама с папой не приедут с отдыха». Мне подумалось тогда, что они просто решили бросить меня и остаться на островах, и стало до того обидно — помню, я разревелся, требуя позвонить им, а бабушка сидела в кресле и молча давила слезы — это было видно. Алан смотрел вверх. Там, в темноте, играли бликами сосны, которые окружали нас. Около хижины тоже горел костерок, но не такой большой, какой был около нас — старое дерево могло влегкую разгореться, так что ребята не рисковали. Вик уже сидел напротив меня, и иногда я видел его задумчивое лицо сквозь яркий огонь. — Хочешь устроить вечер откровений? — спросил Алан с легкой усмешкой. — Хочу сказать, что надо ценить родителей. — Знаешь, почему я не могу есть? — Алан посмотрел на меня впервые за наш недолгий разговор. Он слабо дрожал — вокруг стремительно холодало, и от этого не могли спасти даже теплый пуховик и огонь костра, обдававший теплом, если сесть к нему поближе. Вик по другую сторону его сидел и смотрел на меня. Я украдкой улыбнулся ему с полминуты назад, но не думаю, что он заметил. — Мне думалось, что ты был таким вот неудачником в школе, и еще что ты был очень пухлым, поэтому начал худеть, и… — Мама всегда говорила мне, что я ненормально толстый. То есть, знаешь, я никогда таким, наверное, не был. Типа, я даже не знаю, так ли это было на самом деле, но мне самому так до определенного момента не казалось. Но потом это ее влияние сделало свое дело: я проснулся однажды утром и увидел в зеркале не обычного себя, а жирного рыжего мальчика с сальными волосами. Я сначала просто перестал есть столько, сколько ел обычно, но это не помогло, и я начал голодать. Мама заметила, конечно же, она заметила, и начала следить за тем, чтобы я ел. Правда, она не учла того, что я нашел способ избаляться от еды в своем желудке уже после того, как съедал ее, — Алан посмотрел на подошедшего к нему Остина и слабо ему улыбнулся. Все ребята понемногу собрались вокруг костра: Оливер, Джек, Вик, Дженна, Алекс — все сели неплотным кругом на настил из еловых веток, и так было отчего-то менее страшно посреди этого темного леса. Наш разговор понемногу переставал быть таким уж личным, и я чувствовал, как Алану становится все менее комфортно говорить о прошлом. Но я думал о том, что мы бы все равно не выбрались отсюда, так что хоть кто-то должен был знать. Не упрекните меня в пессимистичности, но мы отнюдь не в лучшем положении находились. Еды хватило бы еще дней на семь-восемь, здоровья и сил двигаться дальше при лучшем раскладе — едва ли на полторы недели. Даже если бы у нас закончилась еда, мы бы, думаю, нашли способ что-то с этим сделать, но, черт, с каждым утром, просыпаясь посреди этого леса, я чувствовал себя все хуже. Мне думалось, что если кто-то из нас умрет, когда закончится еда, мы съедим его труп. От этого становилось тошно, но в этом была правда нашего положения. Мы одичали настолько, что действительно сделали бы это, вот так просто. — Иногда я думаю о том, что тогда все было глупо, что не надо было поддаваться ее влиянию, и еще, что я бы никогда сюда не попал, если бы не тот день, — вздохнул Алан. И это было правдой. Мы все бы никогда не оказались здесь, если бы не какой-то роковой день. *** — Вы были настроены достаточно пессимистично, — сказал детектив, покусывая кончик ручки. Келлин хмыкнул, рассматривая пресс-папье, которым были прижаты к столу газетные вырезки. Он перевел взгляд на книгу дневников на столе детектива, но вскоре отвлекся от рассматривания ее, снова переводя взгляд на увенчанный головой медведя кусок шлифованного гранита. В углу его была гравировка: «Успехов в дальнейших расследованиях. от: КАРРЕН САО». — Все могло произойти, детектив, — пробормотал Келлин, все еще не отводя взгляда от пресс-папье. — Даже наша смерть. Всех сразу, или как там еще бывает. Несчастный случай. Детектив вздохнул, тоже рассматривая пресс-папье, и в какой-то момент ему вспомнилось, что в слове «Карнс» были те же буквы, что и в имени этой женщины, подарившей ему ее. — Но ничего не произошло, и вы сейчас здесь, Келлин. — Да, — ответил Келлин. — Этим можно утешаться, правда?