--break the cycle--

20.30, вторник, ангар посреди леса «Карнс» Келлин Куинн Боствик. Железная ржавая дверь была завалена снегом, перекошена и едва ли сдерживала натиск потока замерзшей воды. В сумерках мы безуспешно пытались сдвинуть ее, но она едва ли поддавалась. В наших бессильных попытках ее сдвинуть мы совсем не заметили, когда наступила темнота, впрочем, наши глаза были привычны к постепенно померкшему свету; в холодном ночном сиянии снега отдавалось близкое дыхание весны: черные ветки торчали из-под белесого покрова в местах наших следов, и где-то далеко кричали совы, в поле стояла практически абсолютная тишина, пропитанная холодным запахом озона и нашими испуганными вздохами. Вик все еще не понимал произошедшего, уверенный, что все это полнейшее недоразумение, что все это было подстроено, чтобы заставить нас вернуться в стены поместья. Мне казалось, что кто-то мутил воду. Чаще всего подозрения падали на двух людей: Алекса и Оливера, но я знал, что это все не так, и что если кто-то и виноват в нашем ухудшающемся положении, то это точно не они. Со счетов нельзя было спускать никого, и тот факт, что мы отнюдь еще не вышли к какой-либо дороге или какому-либо оплоту цивилизации (этот ангар не считался за него ввиду сильной его заброшенности, и расценивали мы его, скорее, как очередную контрольную точку на пути к конечной цели), совсем не радовал меня, не давая спать. Дверь толкали трое — Остин, Оливер и Джек, и она едва ли хотела как-либо двигаться, отчего я пошел вокруг ангара, полный надежды найти другой вход, какое-либо окно или что-то в этом духе. По снегу сновали полевки, разбегаясь стайками от ржавых панелей основания ангара. Где-то поблизости что-то спугнуло птицу, и я чуть подпрыгнул от неожиданности скорее звука, чем движения, которое увидел боковым зрением. Отчего-то разум ждал подвоха везде. Если что-то и было во всем этом правдой — так это то, что «Карнс» планомерно превращал нас в параноиков, доводя своими странными манипуляциями до исступления, бессонницы, вскрытых друг перед другом карт. С другой стороны ангара и правда была еще одна дверь, вход в которую, скорее всего из-за того, что ветер в эту сторону задувал меньше, был завален снегом куда меньше. Открывалась она внутрь, так что я решил, что стоит попробовать открыть ее, и, навалившись всем телом, несколько раз резко толкнул ее, но ничего не произошло. Из-за угла в этот момент показалась фигура Алекса, с осторожностью следовавшего вдоль довольно высокого бетонного фундамента, выступавшего из-под стен ангара и образовывавшего узкую террасу. — Это ты, Келлин? Я не понимал, как он делал это, да, и меня это пугало. Я заметил, с каким недоверием к Алексу относится Оливер, и меня это поначалу смущало и напрягало, но в последнее время я сам не до конца доверял этой всей истории со слепотой. Сам не зная отчего, я мысленно задавался вопросом: не водит ли этот человек нас всех за нос? Потому что все то, что происходило с нами было возможно только при одном условии: кто-то из нас работал на «Карнс» и, возможно, подсыпал нам какие-то наркотики — это было единственным объяснением всех несостыковок, случавшихся буквально каждый день и затруднявших наше выживание появляющимися трудностями с доверием. Впрочем, помимо недоверия ребятам, было другое чувство, чувство готовности доверить им, если придется свою жизнь. Все-таки, мы прожили вместе почти полтора месяца, и теперь происходившее в поместье в первые дни казалось совсем далеким и странным; теперь мы знали подноготную друг друга, знали, кто из нас где провинился в «прошлой» жизни, кто чем страдает, почти все мысли, замашки, способности друг друга. Теперь это читалось на чужих лицах так же просто, как на лицах родственников или совсем уж близких или старых друзей, образы которых, к слову, растворялись в тумане, который можно было назвать «Невозможное». Мы сами были невозможными, практически единственными, кто продержался так долго, если судить по исчерканным листам дневников в этой страшной книге из библиотеки поместья. — Да, здесь, я ищу выход, подойди, пожалуйста, — я безуспешно пытался сдвинуть дверь, теперь уже пиная ее ногой, и она, на удивление, выгибалась: еще чуть-чуть, и я смог бы спокойно пролезть под ней внутрь. Алекс медленно продвигался в мою сторону, ему оставалось еще несколько метров до меня, когда я внезапно, в очередной раз пнув по двери, выбил ее с петель. Шаткая железная конструкция косяка опасно покачнулась, скрипя в темной тишине, и с ужасным грохотом свалилась в разлетающийся от порыва ветра снег. Алекс остановился и осмотрелся по сторонам. В темноте его фигура походила на пугало, которые стояли в полях на выезде из моего города. На таких недвижных фигурах всегда сидели птицы, и мне отчего-то нравилась мысль об Алексе-Белоснежке. Эти все диссонансы, пронзавшие мое сознание, сводили с ума, я редко оказывался в ситуациях, когда настолько по-разному относился к одним и тем же людям одновременно. Меня волновало это сильнее, чем все происходившее вокруг, хотя должно было быть наоборот, если мыслить логически, но мой гуманитарный мозг отказывался воспринимать тот факт, что я заходил в темную постройку один, и Алекс оставался снаружи, а ребята вообще стояли с другой ее стороны, как и тот факт, что не видно было почти ничего, и что-то отчетливо капало. Пахло бензином и сыростью, хлюпало под промокшими холодными ногами, пробирало ознобом от писка летучих мышей где-то под сводчатой высокой крышей. Ангар был огромным, и я наугад шел вперед, надеясь достигнуть противоположной стены. Где-то на ней должна была быть дверь, которую пытались сломать ребята, я собирался помочь им выбить ее, но внезапно за моей спиной что-то грохнуло. Я вздрогнул и замер. Влажную тишину пронзали чьи-то осторожные, едва слышные шаги. Я осторожно отступил на шаг, поворачиваясь в попытке разглядеть хоть что-то, но ничего не было видно. Я слышал чужое дыхание рядом, кто-то словно принюхивался ко мне, быстро для такой темноты перебирая ногами. Я повернул голову в другую сторону и увидел перед собой кого-то, и, ничего не успев сообразить, грохнулся в обморок. Уже позже до меня дошло, что это был Вик, у которого слишком не получилось разыграть меня. *** Келлин до сих пор оставался одним из самых странных людей в компании. Детектив не мог сопоставить одно с другим: по рассказам других, он всегда каким-то образом первым находил все входы и выходы, из-за чего многие его подозревали, но сам же парень не выказывал никаких признаков причастности к «Карнсу», что оставляло два варианта — его действительную непричастность и серьезные нарушения в психике, что также нельзя было считать чем-то особенно необычным, учитывая все, что успели пережить эти подростки, либо невероятное хладнокровие, воспитанное годами работы на организацию. Детектив внимательно рассматривал лицо Келлина во время рассказа, но ни одна мышца на его лице не двигалась — будто он был восковой фигурой, взгляд которой был направлен строго вперед, за окно за спиной детектива. Это была еще одна интересная деталь: даже почерк Келлина был таким же спокойным и ровным, буквы на страницах его дневника, который детектив на много раз перечитал, абсолютно ровными, почти компьютерными каллиграфическими лигатурами сливались друг с другом. Детектив не мог не отметить то, насколько по его почерку невозможно было понять ничего о персоналии Келлина, как и по его словам — ни капли о том, что безусловно могло считаться правдой. Детективу оставалось, в этом случае, только надеяться, что Виктор смог бы пролить на это хоть немного света, как единственный человек в группе, кто верил этому странному сироте.