--break the cycle--

5.20, среда, ангар посреди леса «Карнс» Оливер Скотт Сайкс. Вот еще что я хотел сказать: я ни в коем случае не имел никаких намерений. Все, что произошло, было не моей виной, и я ни в коем случае не был причастен к этому. Джек обвиняет меня в том, что я не слишком бурно отреагировал, что я все знал, что видел, или даже непосредственно участвовал в том, что происходило. Я не виноват. И никогда не признаю того, что являюсь таковым. Теперь о произошедшем. Поздно ночью мы, с помощью Келлина, которого я все еще подозревал в причастности к «Карнсу», смогли-таки зайти в чертов ангар, в который пытались попасть еще засветло. Да, за то время, что мы добирались сюда, я успел достаточно хорошо поработать с собой и убедить себя в том, что Келлин вряд ли был причастен, что ему просто везло — бывают же такие люди, которые выигрывают лотереи, или выживают — единственные из всего чертового самолета, или находят все выходы раньше других. Бывают такие люди, убеждал себя я. Просто мне везло всегда меньше. К тому же, я знал, что меня подозревали все остальные: я держался отстраненно, и то, что Дженна подошла ко мне в попытке выяснить, что я думаю об остальных, говорило само за себя. Всю ночь я пытался убедить себя в том, что все в порядке, и что надо вести себя максимально открыто. Мы развели костер: спички заканчивались, и мы буквально использовали почти последнее, что у нас осталось. Все стремительно шло к концу, сомнений не было. Мы бы либо замерзли, либо умерли от голода в ближайшие пару дней. Если, конечно, это все не закончилось бы нашим спасением раньше. Но времени оставалось катастрофически мало, я не мог думать о том, что вот-вот — и наша судьба решится. Костер горел на удивление ярко, вскоре пришел в себя Келлин, до смерти напуганный тем, как его подколол Вик. Всем казалось, что это было немного жестоко, учитывая обстоятельства. Алекс сидел вместе со всеми, тянул к теплу руки, глядя пустым взглядом вперед. Джек что-то шутил, и иногда на губах Гаскарта возникала слабая улыбка. Отчего-то именно Алекс привлек мое внимание сегодня. Мне казалось, что он невероятно долго продержался для человека с его недугом, и в голове начинало трещать это поганое сомнение, снова и снова всплывало где-то рядом с основной нитью мыслей и дико мешалось. Я был слишком вымотан, чтобы тратить еще больше времени на дальнейшие размышления, и разговоры у костра меня отнюдь не расслабляли — ребята обсуждали то, что мы были на грани наших возможностей, то, сколько нам оставалось. Я обдумывал это все достаточно долго, чтобы устать от этих мыслей. Мне вспомнилась отчего-то Ханна — я так давно о ней не думал, боже, и, когда я закрыл глаза, сворачиваясь калачиком около костра, ее силуэт приблизился ко мне, гладя по голове темной рукой. Я не мог представить ее лицо, но телу было тепло, будто это было что-то вот родное и спокойное — та, прошлая жизнь теперь успокаивала такими редкими вспышками, и отчего-то в голове успокаивался шум. Мы были близко, мы были близко, мы были близко. Близко к концу? А потом перед внутренним взором было резкое, короткое, но невероятно яркое видение: Джош протянул ко мне руку, улыбнулся и сказал: — Сегодня будет тяжелая ночь, я с тобой, я с тобой, я с тобой. Это звучало, как молитва, и я отчего-то не смог открыть глаза, вместо этого проваливаясь в густой сон. Проснулся я, когда уже светало, от громкого грубого крика — это был Джек с его низким восточным голосом. Я вскочил на ноги, будто ужаленный, и, боже, то, что я увидел, свело меня с ума. Перед глазами поплыло, и я упал обратно туда, где спал. Я не знал, было ли такое мое состояние из-за того, что я резко встал, или из-за того, что я увидел. Джек сидел около Алекса, его руки дрожали, в глазах стояли слезы, блестевшие в занимавшемся свете. Джек смотрел на меня, и прежде, чем я двинулся в его сторону второй раз, уже отойдя от первоначального онемения, он прошипел: — Laa’uzluf’ilainaa! Не подходи! Я помнил это выражение на арабском — он уже говорил мне о нем, и даже без английской фразы я понял бы его, но он повторил, скаля зубы, будто животное, защищающее своего детеныша. Я перенесся мысленно на почти неделю назад, и вот снова перед глазами стояло это видение — мертвые ребята, и Алекс без глаз. Алекс без глаз. Я вдохнул и попытался собраться с мыслями. Джек злобно смотрел на меня, и я знал, что он подозревал меня во всем. 5.20, среда, ангар посреди леса «Карнс» Джек Боссом Баракат. Конечно же, он был в этом виноват. Я никогда не сомневался в этом, ни секунды. Это было очевидно — по его глазам, по его мыслям, по тому, как он писал в дневник, сторонясь всех, по тому, как ненавидел всех нас. Оливер был с самого начала слишком подозрительным, и теперь вот во что это все вылилось, боже! Спаси нас всех, спаси нас всех, спаси нас всех, — я молился так еще вчера вечером, а теперь что мне оставалось? Теперь мне оставалось срывать голос куда-то в пустоту, но и голоса уже не было. Ничего не было. Мне было холодно, но отчего-то сейчас это не имело такого значения, как вчера. Сейчас вообще мало что имело хоть какое-то значение или внятное объяснение. Возле меня, вытащенный из сумки, лежал дневник Алекса, и ручка была зацеплена вокруг кожаной обложки цвета индиго, слепя глаза бликами в тусклом свете наступавшего дня. Дневник был заложен на последней странице, которую я заполнил со слов Алекса. Мне надо было его закончить. Дрожащими руками я открыл его, рисуя на последней заполненной странице большой вензель, который означал финал. Дальше ничего нельзя было сделать, это была финальная глава. Я сложил дневник себе во внутренний карман, стараясь не дергаться. Оливер все еще наблюдал за мной. Другие ребята сидели молча, глядя на меня ошалелыми глазами. Никто не решался подойти. Было страшно, было больно, было невероятно некомфортно, каждый из них казался предателем, но все равно мои мысли раз за разом склонялись в сторону Оливера и его причастности. Он был виноват. Я знал это, чуял всей душой. И, боже, я был зол, но старая привычка сказывалась: злоба заглушалась где-то внутри меня, и я был просто бессилен и обездвижен. Так началось это утро. Худшее утро в моей жизни. 5.15, среда, ангар посреди леса «Карнс» Александр Уильям Гаскарт. Вот как это было, без всяких прикрас и эпичных концовок, слезливо и глупо, так глупо, как я ни разу не представлял свою смерть. Мне всегда казалось, что самым очевидным концом для меня будет попасть под машину — желтое такси, коими полнились улицы города. С моей проблемой такой исход был вполне предсказуемым и ожидаемым. Когда мы попали в поместье, я понял, что не дойду до конца. Я знал, да, знал, и ждал момента, когда мне вдруг объявят то, как я умру. При всем этом оптимистичном настрое снаружи, я ждал, когда это произойдет больше, чем чего-либо. И, знаете, я очень далеко продвинулся. Я никогда не знал, что способен на все то, что теперь было за моими плечами. Поэтому когда я почувствовал это тяжелое, до густоты зловонное дыхание рядом с собой, я не был шокирован или напуган. Это было так, как надо, и я просто спокойно ждал. И вот, это случилось. Сначала меня окунуло в тишину. Такое не случалось почти никогда, и я слегка был застан врасплох самим ощущением безумной пустоты вокруг, будто я был в безвоздушном пространстве, в абсолютной пустоте, хоть и ощущал под собой пол. А затем пришло все, навалилось одновременно: запахи, звуки, слова — я видел. Видел крышу ангара и просвечивающее через провалы в ней небо перед собой, и это небо можно было есть ложкой, никогда не наедаясь, таким плотным и бесконечным оно было. Серым, персиковым, ярко-красным где-то вдалеке, ярким, словно калейдоскоп, высоким и низким одновременно, и я не мог дышать от этого контраста, я не мог дышать, и сердце мое билось с каждой секундой все медленнее, а вокруг меня было столько всего. Я видел Джека, я видел его лицо: точно такое, каким я его себе представлял, когда в первый раз услышал его и попросил потрогать его, чтобы получить хоть какой-то образ, — и его пальцы лежали на моих щеках: они были холодными и трясущимися, — а слезы, капавшие на мои щеки были горячими, меня трясло от этого контраста, я видел его красные глаза и испуганный взгляд Оливера, сидевшего совсем рядом, в паре метров от нас, я видел, видел, и мне не верилось. Звука не было, но и не надо было, это было прекрасно. Я не слышал своего сердцебиения, и все, что я смог сказать, пока я видел Джека, было: — Я вижу тебя, — а потом ко мне снова вернулась моя верная спутница — темнота, ознаменовавшая в этот раз мой конец, окружая меня своими объятьями. *** Детектив сморгнул. И еще раз. И еще раз. Алекс сидел прямо перед ним в его черных очках, в которых всегда был во время их бесед. Алекс сидел прямо перед ним, недвижимый и спокойный, рассказывая о собственной смерти, и у детектива не вязалось это все в голове, мысли расплывались кругами, как тушь по воде. — Александр, Вы… — Именно, — Алекс улыбнулся тонкими бледными губами, начиная отбивать неровный ритм кончиками пальцев по тонированному морилкой дубовому подлокотнику кресла. — Поразительно, как Вы все еще не заметили, детектив. Парень потянулся к лицу, снимая очки. Через секунду на детектива смотрели две пустые глазницы. — Если бы вы были внимательнее, вы многое могли бы заметить, детектив. Алекс поднялся со своего места, беря в руки свою трость, которая лежала на ковре около его ноги. Он медленно обошел вокруг стола, закатывая свой рукав, а потом, будто зная наперед, где находились руки детектива, расстегнул пуговицы на его рукаве и ловким движением руки закатал его до того же уровня, что и у себя. Кожа Алекса была бледной, как рыбье брюхо, и синеватый оттенок заставлял ее буквально слегка поблескивать в свете из окна. Там все еще валил снег, подметил детектив, цепляясь взглядом за пресс-папье на столе, песочные часы на каминной полке, на чертову книгу дневников прошлых людей — он почти дошел до конца, но что-то все равно ускользало, и теперь Алекс взял на себя задачу проводника в этом мире неразгаданных загадок, красной ниткой собирая все отдельные факты, которые не сходились в этом всем, в единое явление. Детективу было страшно, потому что он начинал понимать.