Всё дело в сплетнях

      — Оставь в покое Ичиго Куросаки, сегодня он будет ночевать в моем поместье.       Ичиго застыл, почти повиснув на локте у Ренджи, и изумленно раскрыл рот. Посмотрел на друга, взглядом спрашивая, не почудилось ли ему, но по выражению лица Абарая понял, что слова Бьякуи слышал не он один.       — Это с какой такой стати? — возмутился осмелевший Ренджи, которого перспектива мучиться всю ночь вопросами о том, что делал капитан в Руконгае, гуляя за ручку с Куросаки, в данный момент пугала больше Сенбонзакуры.       Кучики все-таки обернулся, смерил своего лейтенанта таким взглядом, что у того чуть кровь из носа не пошла, и вполне миролюбиво ответил:       — В целях безопасности.       Ичиго чуть не крякнул от таких новостей. Еще бы! Носишься по всему Обществу Душ, сражаешься с пустыми, арранкарами, квинси, вампирами и прочей нечистью — Бьякуе хоть бы хны: носись, да не помри только, а даже если и помрешь — кому какое дело? Соберешься к Ренджи в казармы переночевать — марш в мое поместье, ко-ко-ко, какая-то там безопасность, мало же того, что тебя окружают сотни шинигами и щит вокруг города поставлен!       Бьякуя развернулся и продолжил путь к поместью, не став дожидаться, пока уставившийся на него во все глаза Куросаки подаст признаки жизни, — догонит. А если не догонит, пусть пеняет на себя.       — Что стал, как пень, — раздраженно прошептал Абарай, чье любопытство явно попридержало коней после выразительного взгляда капитана. — Топай давай, а то нас тут обоих прирежут!       — Ага, — сдавленно согласился Ичиго и, как-то печально посмотрев на Ренджи, словно прощаясь навсегда, пробормотал: — Спокойной ночи.       — И тебе, — бросил ему вдогонку лейтенант, после чего нервно усмехнулся: спокойная ночь, как же! Хорошо, что у него самого еще был шанс пережить ее без лишних приключений, поэтому, проводя взглядом Куросаки, догоняющего капитана, Ренджи предпочел поскорее вернуться в казармы.       Ичиго быстро нагнал Кучики — тот двигался медленным размеренным шагом, абсолютно никуда не спеша, — и теперь держался на небольшом расстоянии за его спиной. В голове роилась туча мыслей — в основном, очевидные вопросы, на которые Ичиго, как ни пытался, ответов найти не мог. О какой безопасности говорил Бьякуя? Зачем он на самом деле ведет его в свое поместье? Что он делал сегодня на ярмарке в Руконгае, которую такие аристократы, как он, и близко не считают достойной своего внимания? И самый главный и, пожалуй, никогда не теряющий своей актуальности: что Бьякуя вообще думает? Ломая себе голову, Куросаки шел, даже не глядя на дорогу, лишь изредка отвлекаясь, чтобы посмотреть, как божественен Бьякуя в свете луны в этом далеком от привычного образе.       Хотелось заговорить с ним — неважно о чем — и идти рядом, рука об руку, на равных. Но Кучики, как всегда, был холоден и молчалив и не давал Ичиго ни единого намека на то, что он предрасположен к общению. Тем не менее, Куросаки начинало казаться, что все это напоминает не путь домой, а легкую неспешную прогулку, — и в глубине души теплилась надежда на то, что Бьякуя специально идет медленно, чтобы подольше побыть с ним вдвоем.       — Наивный влюбленный идиот, — пробурчал себе под нос Ичиго и огорченно вздохнул. Он уже и не знал, рад был тому, что будет ночевать в поместье Кучики, или нет. Определенно, тот факт, что Бьякуя сам сказал ему остаться на ночь, заставлял сердце временного шинигами выписывать пируэты и заходиться в диких плясках, но воспоминания о феерических неудачах с тех пор, как он снова вернулся в Сейрейтей, нашептывали, что самые грандиозные провалы у него еще впереди. И словно в подтверждение своих мыслей, Ичиго почувствовал, как его плечо влетело в плечо идущего впереди капитана: то ли тот остановился, то ли он сам так задумался, что незаметно для самого себя ускорил шаг.       — Прости, Бьякуя, — еле слышно прошептал Ичиго, и его самого прошибла дрожь от того, как это прозвучало: слишком тихо, слишком виновато, слишком надрывно.       Бьякуя ничего не ответил, не бросил даже взгляда в его сторону. Он боялся — да, Бьякуе пришлось это признать — боялся посмотреть на того, в чьем голосе было столько вины и столько отчаяния — будто он извинялся вовсе не за это легкое столкновение, будто это не было обыкновенным жестом приличия, будто Ичиго просил прощения за нечто большее, обширное, за все сразу: за свои чувства, за их неуместность, за Рукию, за неудобства, которые он все это время доставлял... За свое появление в его жизни. Бьякуе хотелось обернуться, встряхнуть Куросаки и сказать, что ему не за что извиняться, — лишь бы больше не чувствовать на себе этот подавленный взгляд. Но он не мог — что-то внутри упрямо твердило, что он, Бьякуя, заслуживает эти извинения от Ичиго — не за все те неприятности, причиной которых тот стал, а за то, что позволил, заставил полюбить себя.       Когда они наконец подошли к поместью, измотанный собственными мыслями Ичиго облегченно выдохнул: здесь наверняка была уже подготовленная для гостей комната, в которой он смог бы уединиться и попытаться заснуть. Капитан Кучики тем временем остановился около приветствовавшего его слуги и что-то тому негромко сказал, коротко глянув в сторону топтавшегося на месте временного шинигами.       — Идем, — окликнул его Бьякуя, жестом пригласив снова следовать за собой. Ичиго молча повиновался, не совсем, однако, понимая, почему его проводит сам капитан, а не кто-то из его слуг, как это бывало в предыдущие посещения им Общества Душ. Впрочем, сильно это Куросаки не волновало — мысли уже были окутаны сладким предвкушением мягкой постели и беззаботного сна.       — Спать будешь здесь, — Бьякуя остановился около расписанных пастельными цветами фусума и указал на них Ичиго — тот кивнул в знак благодарности и, решив не задерживать капитана, устало побрел в комнату, потирая глаза.       — Спокойной ночи, Бьякуя, — сонно пролепетал Куросаки, раздвигая фусума. Посередине комнаты лежал футон с одеялом и подушкой — остальное он не успел рассмотреть, так как больше дела ему ни до чего не было.       — Доброй ночи, Ичиго, — послышалось в ответ, и сон с временного шинигами как рукой сняло. Бьякуя в первый раз назвал его по имени. В первый чертов раз! Куросаки услышал, как гулко застучало сердце в груди, отбивая каждый удар с такой силой, словно хотело разломать на мелкие кусочки ребра и выпрыгнуть наружу. А потом остановилось — Ичиго уловил звук раздвигающихся фусума совсем рядом — и снова зашлось в бешеном ритме. Его отделяла от Бьякуи всего одна стена. Черт побери, ему выделили самую близкую к спальне капитана Кучики комнату! Бьякуя определенно издевался над ним.       Застывший на месте Ичиго, который и дышал-то через раз, слышал мягкие, почти невесомые шаги мужчины, слышал, как тот прислонился спиной к стене (к той самой общей стене между их комнатами!) и прерывисто выдохнул, чуть ли не со стоном. Около пяти минут — да-да, Куросаки считал — они оба стояли практически неподвижно: он, Ичиго, вслушивался в тишину, окутавшую эту часть поместья, а Бьякуя... А кто его знает, что там думал Бьякуя!       Еще пару мгновений полного затишья — и Кучики отошел от стены, решив, видимо, подготовиться ко сну и все-таки лечь сегодня в постель. Куросаки начало сносить крышу. Боже мой, он мог слышать, как скользила по рукам мужчины юката, как, перехватив один рукав, он снял ее с себя и аккуратно сложил на место. Он слышал шорох ленты, снимаемой Бьякуей, которая выпускала из своего плена гладкие черные волосы, тут же с характерным звуком падающие на плечи. На ничем не прикрытые плечи.       Ичиго не помнил, как ему в голову пришла эта идея, но достаточно четко для своего затуманенного разума осознал: ему надо видеть. Не просто представлять, что скрывается за этими звуками, — хоть с воображением у него все было в порядке — а видеть, наблюдать, поглощать взглядом Бьякую, который сейчас, судя по тихому шелесту, начал расчесываться.       В мгновение ока Куросаки оказался около фусума спальни капитана и, стараясь быть максимально тихим, приоткрыл их, лишь немного, чтобы через небольшую щель открылся вид на сидящего возле зеркала Бьякую. Помнится, по пути в поместье Ичиго все не переставал думать о том, как божественно Бьякуя выглядел под лунным светом, и казалось, что прекраснее зрелища в этом мире не найти. Так вот, он ошибся — сейчас, проводя деревянным гребнем по переливающимся мягким волосам, сидя с идеально ровной и не до конца прикрытой домашней юкатой спиной, предоставляя возможность любоваться участками гладкой кожи молочного цвета, Бьякуя выглядел так, что у Ичиго в жизни бы не хватило эпитетов, чтобы это описать.       — Ичиго Куросаки, ты что-то хотел? — не отворачиваясь от зеркала, спокойно спросил Кучики, продолжая свое занятие. Рейацу временного шинигами вспыхнула так, что, будь тут кто-то, кроме них двоих, его бы уже приколотило к стене и вполне могло бы по ней размазать.       — Я... Это... Ну... — Ичиго раздвинул фусума почти до конца, будто и собирался вот так вот зайти к Бьякуе, не скрываясь, — только вот слова оправдания в голову все равно не лезли. А придумывать что-то надо было, потому что смерть от банкая капитана была бы даже слишком милосердной для того, кто осмелился бы подглядывать за ним в ночное время в его собственной спальне.       — Мне страшно одному спать, — ляпнул Ичиго, тут же закатывая глаза (пока Бьякуя не видел) и мысленно избивая себя за тупость, но поделать уже ничего нельзя было — оставалось лишь развивать и аргументировать свою проблему. — Кошмары мне снятся, уже несколько недель. Просыпаюсь в холодном поту среди ночи, а иногда и заснуть не могу, если один в комнате. Поэтому у Ренджи в казармах и хотел ночевать.       Бьякуя чуть не выронил гребень из рук от подобной наглости. Посмотрел на стоящего на входе в комнату Куросаки, лицо которого сейчас отражало вселенское страдание и отголоски страха, и хотел было отправить его к Ренджи, раз ему в поместье не спится, но вспомнил, что сам его оттуда и забрал ради его же безопасности (исключительно поэтому). Следующим пунктом назначения, куда Кучики отправил бы своего неугомонного подопечного, стала комната, из которой он только что пришел, но словив на себе этот умоляющий наивный взгляд... В общем, Бьякуя не мог сопротивляться.       — Ты можешь принести футон и лечь здесь, — Бьякуя отвернулся, вернувшись к расчесыванию, — если не будешь мне мешать и позволять себе лишнее.       Ичиго подскочил на месте и рванул в соседнюю комнату, а уже через полминуты снова стоял у входа в спальню капитана со свернутым футоном в руках, после чего ногой задвинул за собой фусума, заставив Бьякую закрыть глаза и сделать глубокий вдох. Отложив гребень в сторону, мужчина поднялся, собираясь ложиться спать, но застыл, впав в некий ступор при виде своего спального места, в сантиметрах двадцати от которого расположился футон Куросаки вместе с сияющим хозяином на нем.       — Я, кажется, говорил, что позволю тебе спать здесь только в том случае, если ты не будешь позволять себе лишнее.       — Тут аж целых две ладони между футонами помещаются! — возразил Ичиго, но, заметив, что Бьякую это не особо обрадовало, вздохнул: — Ладно, сейчас передвину.       Наблюдая за тем, как Куросаки пододвигает футон сантиметров на пять за раз и затем вскидывает голову, вопросительно глядя на него, Бьякуя наконец одобрительно кивнул, когда расстояние между футонами достигло приблизительно метра (на большее терпения не хватило бы даже у него), и лег в постель, стараясь не смотреть на сбрасывающего с себя юкату Ичиго.       Бьякуя боялся сорваться. Он чувствовал, как его непреодолимо тянет к этому мальчишке, а осознание того, что тот в него влюблен, чуть ли не кружило голову, но, как бы там ни было, забывать о своем долге, о своих обязанностях как главы клана и как капитана одного из отрядов, о чести и гордости, которые он нес за всю свою семью, Бьякуя не мог. Наверное, ему бы даже хотелось быть кем-то, кто мог позволить себе необдуманные поступки, кто мог позволить себе любовь во всех ее проявлениях, — но он уже обжигался, он уже подводил свой клан из-за собственных чувств и эмоций и обещал себе и своим предкам, что такое больше не повторится. Так почему же он все еще не мог отгородиться от Ичиго Куросаки, почему сам привел его к себе в поместье, почему позволил ему спать с ним в одной комнате? Почему он все больше и больше тонул в нем, вместо того, чтобы изо всех сил пытаться спастись?