Особенности сожительства.

Не все бывает в мире вечным, и так же, как за ночью вступает в свои права день, после дождя выходит солнце. Пасмурный Токио освещают первые проворные лучи, пробирающиеся через темные тучи. Маленькие отголоски солнца скользят по мокрым мостовым, прыгают на прозрачной глади луж, танцуют отблесками на оконных стеклах, пробираясь через неплотно задернутые шторы в комнаты людей. Озорно пробегают по беззаботно спящим лицам, норовя подарить первые поцелуи солнца и разбудить от дождливой дремы. Большая комната, пол которой уставлен различными стопками книг, где-то лежат раскрытые, а местами на тонких страницах виднеются едва заметные пометки карандашом. Длинноворсовый ковер, в котором приятно утопают ноги, устилают белые альбомные листы, исписанные от края до края, кое-где на деревянной мебели виднеются приклеенные разноцветные бумажки с напоминаниями и какими-то формулами. Небольшой столик на красивых резных ножках, за которым сидя, сложив на согнутые руки голову, тихо посапывает юноша. Красные волосы находятся в творческом беспорядке, пара прядей разметелились по столу, слегка дрожащие ресницы. В тонких пальцах зажата парочка деревянных фигурок шоги. Игральная доска покоится на согнутых коленках парня. Тихие шаги едва уловимо слышатся в коридоре, скрип двери, и в комнату тихой тенью проскальзывает голубоволосый паренек. Длинная, явно большая ему в раза три рубашка, скрывает его колени, на ногах белые носочки. Зевнув, мальчишка приоткрыл сонные глаза и тихо вздохнул. «Ну вот, опять за старое» мысленно возвел глаза к небу Тецуя, внимательно осматривая открывшуюся его взору картину. Конечно, никто из нас не идеален, но Акаши был особенным не только в игре в баскетбол или обычной жизни, но и в отношении проживания. И все было бы ничего, все-таки на оставленные в каждом углу чашки с чаем или на огромные стопки книг, которые порой возвышались до потолка и грозились погрести под собой случайного прохожего, можно было закрыть глаза, но на огромнейшую, доходящую до глобальных проблем страсть к игре Куроко не мог. И вот вчера он уснул раньше Сейджуро, что вылилось в то, что красноволосый не спал всю ночь, придумывая различные тактики для победы. Куроко почему-то начал замечать странное волнение и заботу со своей стороны, и дело даже не в том, что к великому удивлению юноши Акаши был совершенно не приспособлен к обычной домашней жизни, а в том, что сам голубоволосый был рад этому. В душе появлялось странное тепло, когда замечал удивление на лице всегда собранного и строгого до невозможности тирана, которого боялись даже собственные родители. Видеть непонимание и неготовность в красных глазах было приятно, потому что он возможно единственный, кто удостаивался этого, но с этой страстью к шоги надо было что-то решать, ведь не будет же Акаши замазывать синяки под глазами тональником. Да, такой причиной успокаивал себя мальчишка, только вот основным предлогом и толчком к действиям стали не забота, а ревность. Именно ревность, которая своими колючими ладошками начала окутывать сердце голубоволосого, а все потому что в жизни Великого и непобедимого капитана Поколения Чудес было всего две страсти. Первая, против которой уж точно уже ничего не сделать, была страсть и любовь к баскетболу, которую Куроко принял и даже заикнуться не пытался по этому поводу, а вот второй стала страсть к игре в шоги. Причем игра эта настолько его затягивала, что Сейджуро даже есть не шел, а теперь еще и спать, и странная ненависть к деревянной доске и фишкам начала развиваться внутри Тецуи. Почему-то на задумавшегося над очередным ходом Акаши становилось больно смотреть. Было очень грустно и завидно, когда юноша видел, как Сейджуро с заботой в глазах расставляет фишки на доске, как с особой любовью, аккуратно тонкими пальцами скользит по гладким фигуркам, бесшумно переставляя их по лакированной поверхности игрального поля. Это бесило, и хотелось выкинуть уже эту чертову игру, потому что в сознании четко билась мысль, что точно также Акаши никогда не посмотрит на него, не скользнет пальцами по щеке, даря теплое и ласковое прикосновение. С ним Сейджуро всегда груб, да, бывают моменты нежности, но они скорее похожи на ленивые одолжения с нотками презрения, и лицо при таких действиях выражает вселенскую скуку. Тецуя ревнует и сжимает пальцами подушку сильнее, наблюдая за медленно появляющейся на тонких, таких любимых губах улыбкой, которая появляется при очередной победе или замысловатом ходу чертовых бесчувственных фишек. И сейчас он опять видит эту улыбку, а в прохладных пальцах зажаты эти проклятые фигурки, и хочется от досады взвыть и разрушить все, только вот ничего сделать невозможно. Как-то раз Куроко имел неосторожность задеть рукой стол, на котором стояла коробка с шоги, тогда он впервые увидел страх и ярость в глубине красных радужек. Тогда он впервые услышал холодный, твердый голос, от которого хотелось исчезнуть, забиться в угол и не выходить. Тогда он впервые, зарывшись носом в подушку, шипел и кусал ткань от боли. Тецуя делает два тихих шага, и, присев рядом, невесомо проводит пальцами по улыбающимся тонким губам. Ему он так никогда не улыбнется. Боль расползается внутри, а глаза начинают неприятно щипать. Опустив руку, юноша натыкается взглядом на фигурки и аккуратно забирает одну из рук Акаши, поднося на уровень глаза и рассматривая. А потом, повинуясь какому-то глупому порыву, подносит гладкое дерево к губам и прижимается. Он как-то видел, как Сейджуро в моменты задумчивости подносит одну из фишек к губам. Поднимаясь, почти на цыпочках парень начинает уборку, которая заканчивается тогда, когда на плечи все еще спящего капитана ложится теплый плед. Рядом с положенной на сложенные руки головой стоит коробочка с собранной игрой. Куроко приоткрывает ее, доставая одну из фишек, и снова подносит к губам. Ему очень больно, и в тоже время разум рисует перед глазами счастливую задумчивую улыбку Акаши. Судорожный вздох разрушает тишину, тихие шаги, и скрип двери. Куроко ненавидит шоги, но только так он может прикоснуться к нему. Попытаться почувствовать любовь, прикоснуться к тому, что любит Акаши, а потом краснеть, под задумчивым взглядом красных глаз, когда Сейджуро, в очередной раз забывшись, подносит к губам одну из фигурок.