Наша маленькая тайна.

Есть одно глупое суждение, что если увидишь в глазах близкого и дорогого тебе человека боль, то тебе самому станет больно. Глупости и мысли, достойные только сопливых дамских романчиков, которыми пестрят полки в книжных магазинах. Такао не верил во всю эту муть, стараясь отгонять от себя подобные мысли и вообще превращать весь негатив и отрицательные моменты в шутку, сводя на "нет" слова обидчика своей обезоруживающей белозубой улыбкой. Так было всегда и менять это Казунари не собирался до того момента, как встретил его. Вообще, брюнет начал задумываться над изменениями в себе и своем поведении, которое серьезно обеспокоило даже тренера. Было интересно наблюдать за вытягивающимися в немом вопросе лицами, когда юноша на все расспросы только хлопал глазами и улыбался. Было забавно наблюдать за Шин-чаном, у которого буквально на глазах разрывали все его хорошо продуманные образы и выводы. Но изменения были связаны не с едой, какими-то домашними проблемами или еще с какой-нибудь фигней, как наивно думали его одноклубники, а с другим, пока не досягаемым для Казунари человеком. Куроко менял его даже не предпринимая каких-либо для этого действий. И это было одновременно и страшно, и прекрасно, потому что Такао начал раскрывать в себе все больше и больше нового. Казунари не верил в романтику, не верил в красиво описанные чувства на страницах книг по литературе и вообще старался не зацикливать свое внимание на чем-то подобном. Он никогда не чувствовал боль душевную, он отстранялся и старался не допускать подобных чувств, веря в то, что все пройдет, и новый день подарит тебе приятные впечатления, а старые можно забыть и стереть из воспоминаний. Он никогда не забудет те пустые голубые глаза, которые он увидел тогда, на улице, под дождем, на маленькой детской парковой площадке, на качелях. В них не было ничего, только огромная бездна боли, которая все это время скрывалась под тонкой гранью небесно-голубых глаз. Такао не помнил, как забрел на ту площадку, шатаясь под осенним дождем, который огромными потоками сбегал по асфальту. Он шел, куда глаза глядят, стараясь отогнать колющее в груди чувство тревоги и беспокойства после того разгромного матча Сейрин против Тооу. Он был обескуражен, горд за Тецую, за его слова, но, в тоже время, когда острый взгляд нашел хрупкую фигурку на площадке после финального свистка, сердце пропустило удар. Зрачки расширились, затопляя серебристую, отливающую голубизной радужку, когда хрупкие плечи поникли. Казунари даже не знал, почему вообще его понесло в такую погоду прогуляться, но что-то неустанно на периферии сознания звенело, пытаясь достучаться до сердца. Капли дождя скатывались по листве, шевеля влажные, потемневшие от воды листья. Земля напиталась влагой и то тут, то там виднелись лужи. Скрип цепей качели заставил брюнета поднять глаза и удивленно сморгнуть, замечая потемневшую от воды голубую макушку. Опущенная голова, промокшая одежда, скатывающиеся по щекам дождевые капли и тонкие пальцы, обхватывающие цепи. Казунари вздрогнул, когда, сделав пару шагов, встретился с пустым взглядом. В нем не было ничего, кроме боли и бессилия, и в горле появился комок, который было не сглотнуть. Такао, повинуясь какому-то глупому порыву, сокращает расстояние в три быстрых шага, и, ухватив за руку Куроко, дергает на себя, заставляя подняться с качелей, обнимая руками худую талию, утыкая мальчишку носом в свою грудь. Его приводит в ярость этот взгляд, сердце бешено стучит и воет, словно раненый зверь в грудной клетке, пытаясь вырваться на свободу. Эти глаза, эти глаза не должны быть такими, эти хрупкие плечи не должны опускаться. Казунари шипит, одной рукой ухватывает собачку на своей куртке и резко тянет вниз, стараясь расстегнуть ветровку, получается только с третьего раза, когда он почти чуть не вырывает с мясом молнию, сильная рука дергается и прижимает несопротивляющееся тело к теплой груди, а края верхней одежды запахиваются за спиной. Они стоят недолго, ровно до того момента, как тонкие холодные пальцы сжимают его рубашку в кулак, а влажная голова слегка дергается, запрокидываясь назад. Брюнет что-то бурчит под нос, стараясь отвлечь внимание, но обрывается, чувствуя холодные пальцы, которые обхватывают его лицо, мальчишка тянется к нему и в этом жесте столько горечи и боли, что он сам подается вперед, сокращая и без того маленькое расстояния, целуя холодные губы, обхватывая своими губами нижнюю, прикусывая ее, проникая в приоткрытый рот, оплетая такой желанный язычок и понимая, что ему отвечают. Поцелуй долгий, влажный, почти развязный, но Казунари сразу же замечает соленый привкус слез. Этого хватает, чтобы в следующую же секунду в спешном порядке ретироваться к дому, прихватив Куроко. Тецуя все так же молчит, накинутая на его голову желтая ветровка колыхается от ветра, а Такао тянет его, как на буксире, припоминая как же лучше сократить дорогу. Квартира встречает обоих вымокших до нитки и продрогших парней теплом и тишиной. Родители брюнета уехали, оставив сына на собственное попечение еще три дня назад. Куроко шумно вздрагивает, когда чужое мокрое тело прижимает его к закрытой двери. Такао не привык приводить людей в чувства после душевных травм, но он четко знает, что нужно как-то заменить ощущения, перекинуть внимание на что-то другое. Губы сталкиваются в поцелуи, тихий шепот, шипения из-за того, что одежда прилипла к телу и ее почти невозможно снять теперь. Трепет чужого тела под пальцами, легкие выдохи и прикосновения к холодной коже. Тецую трясет из-за холода, и он тянется, как слепой котенок, к чему-то теплому, и наплевать уже, к чему. Ему очень больно, очень. Его растоптали, снова бросили и снова этот водоворот боли и ощущения собственной ненужности, и он тянется к чужим теплым рукам, которые его приняли, стараясь уцепиться за них, как за спасительный круг, как за последнее, что может хоть на секунду дать шаткое равновесие. Он сам целует шею, ключицы, подбородок, закрывая глаза, дергаясь в чужих руках, цепляясь пальцами за плечи, стараясь прижаться сильнее и выгибаясь от осознания того, что его обнимают, а не отталкивают. Шуршание в прихожей сменяются коридором, а за ним и гостиной. Такао подхватывает вцепившегося в него паренька под бедра и укладывает на диван, скользя губами по красивому лицу, чувствуя привкус слез, когда сцеловывает их с влажных ресниц, путаясь пальцами в мягких волосах, скользя руками по холодной коже, смотря в голубые глаза, полных отчаяния и желания, желания быть кому-то нужным, желания хотя бы на время почувствовать опору. Такао отрывается, опаляя дыханием чужие губы, облизывает свои и, наклонившись, тихо шепчет, - "Ты мне нужен, очень, Тей", - ему не хочется называть его по фамилии, не та обстановка. Не хочется называть сокращенным именем «Тецу», чтобы не приносить новую боль, не хочется называть просто именем, потому что это воспоминания о прошлом, он хочет стать его опорой, и пусть завтра он себя не простит, пусть увидит в голубых глазах презрение, но сегодня это их ночь, их день, и Тей нуждается в нем. Пальцы вырисовывают узоры, губы сминают чужие, по спине пробегает жар, когда прохладные руки впиваются ногтями и ведут длинные дорожки до поясницы. Сбитое дыхание, медленные движения бедер, легкие поцелуи на лице, ощущения желанного тела, которое прижимается к тебе, накатывающее подобно лаве возбуждение, и ощущение что это не у тебя одного. Казунари скользит рукой по впалому животу Тецуи, обхватывая чужую плоть, и, двигаясь по всей длине, выбивая из легких мальчишки воздух, пододвигаясь, почти укладываясь на него, тем самым закрывая от всего мира, создавая иллюзию защиты. Он прижимается и трется собственным членом о чужой, отчего по телу прокатываются волны жара, чужая кожа под пальцами становиться раскаленной, вспотевшей. От ощущения, что чужое тело вторит твоему, выгибаясь под руками, подставляясь под губы невообразимо распаляет. Брюнет вздрагивает, когда на его ладонь, которая размашистыми движениями скользит по влажным членам, сжимая, очерчивая, ложится другая, которая обхватывает его руку, помогая дойти до блаженства. Тихий стон и уткнувшееся в плечо лицо, судорожный выдох и оргазм, который накрывает подобно лавине, унося все с собой. Уже потом, лежа на часто дышащем пареньке, чувствуя жар его тела, чувствуя чужие руки, кольцом оплетающие его шею, Такао поймет, что переступил черту, что просто сошел с ума. А завтра, вопреки прогнозам, в голубых глазах боль уступит свое место спокойствию, тому, которое так любит Казунари, и чужие руки снова оплетут шею, прижимая к себе поближе.