Наша маленькая тайна.

За тонким стеклом окна ветер нагибал и трепал деревья, срывая с них листву и проносясь с ними вихрем по улицам. Охлаждая недовольных прохожих, забираясь под полы курток и плащей, пробегая по зеркалам-лужам и оставляя на них рябь. Погода была ужасной, никто в здравом уме, в выходной день, в такую-то погоду, не отправится на прогулку. Дома тепло. Дома есть кресло и теплый плед, а еще этот ни с чем несравнимый терпкий аромат свежезаваренного черного кофе, который распространяется по кухне. Такао никогда не терпел весь этот помолотый сброд, который продается в разноцветных банках, сверкая красочными этикетками, ему нравилось варить этот напиток самому. Нос улавливает бодрящий аромат свежих зерен, и на губах, сама собой, появляется нежная улыбка, однако шум воды в душе охлаждает разомлевший разум, заставляя задуматься о том, что же все-таки произошло и покраснеть. Такому пробуждению брюнет был и рад, и не рад одновременно. Как только он приоткрыл глаза, старательно подавляя зевок и потянувшись, хотел было уже снова отправиться в чудесный мир морфея, но что-то было не так. Пронзительные, серьезные голубые глаза внимательно смотрели на него. Не придав этому факту особого значения, Такао снова попытался уснуть, как выяснилось потом, зря. Что-то довольно тяжелое умостилось на его животе, заставляя дернуться и недовольно поморщиться, а потом чье-то горячее дыхание опалило щеки. Милое видение из сна моментально испарилось, когда проснувшийся мозг напомнил кое-какие подробности вчерашнего вечера. Аккуратно приоткрыв глаза, Такао попытался не покраснеть. Большие голубые глаза, были прямо перед носом, в них читалось удивление, вполне обоснованное возмущение, недовольство и еще что-то. Что именно это было, рассмотреть брюнет не успел, потому что Тецуя отстранился от его лица, продолжая все также восседать на нем, скрестив руки на груди, почти обнаженным. Почти, потому что чертово одеяло едва-едва прикрывало самые откровенные места. - Доброе утро, - вырвалось само собой из Такао, но по весьма многозначительному и скептическому взгляду стало понятно, что оно не такое уж и прекрасное. Однако, вопреки всем догадкам о быстрой, но непременно мучительно смерти, Тецуя лишь хмыкнул, аккуратно сползая с него. - Это, прости.. - начал было Казунари, но его прервали. - Не надо извиняться, - тихий голос прервал уже начавшего было сыпать извинениями брюнета. - Эм, почему ты..ну..помог?.. - продолжил Куроко, отвернувшись. Сейчас с ним было что-то не то, что-то непонятное. После тех мучительных отношений с Акаши, которому Тецуя был даже благодарен за столь прекрасное умение сдерживать эмоции, но сейчас это не помогало. Внутри все, что он так старательно сохранял, вчера разбили. Уничтожили все, что он пытался упрятать, все сокровища его маленькой души, которые он так долго скрывал, выдернули, вырвали, и, бросив на землю, растоптали. И это страшно, страшно видеть это со стороны, ощущая боль, рассматривая ее красивые и резкие узоры в своих же глазах, замечая улыбку на таком родном лице Аомине, который и уничтожил все. А потом тихий голос Кагами добил окончательно, разрушив тщательно выстроенную стену отчуждения, которую когда-то малыш Тецуя построил. А сейчас, сейчас он не чувствовал ни боли, ни пустоты, как будто все из него вытащили, и снова эмоции начали проявляться. В груди что-то сжалось и бухнуло, когда с утра он распахнул глаза, и почувствовал спокойный и размеренный стук чужого сердца и чужое тепло. Что-то оторвалось и понеслось вниз, постепенно согревая все внутри. Это страшно, страшно от осознания того, что ты так давно уже не чувствовал, того, чему придется учиться заново. Потому целых полчаса Куроко слушал себя, пытался снова почувствовать это, но не смог и сейчас, сейчас его волновал один вопрос: «Почему? Почему я снова чувствую?». - А, это просто... просто мне не нравится, когда в твоих глазах столько боли... - это правда, но Казунари все равно мучительно краснеет, стараясь отогнать от себя мысли, что подобные слова напоминают ему глупую сериальную драму со слезливо-сопливо-мармеладным сюжетом, да и вообще, их лучше не говорить никому, тем более юноше, с которым ты чуть не переспал, благодаря такому удобному случаю. От осознания всего этого становиться противно и мерзко. От собственных действий. Да, у него есть вшивое оправдание о том, что есть чувства к Куроко, но тот не поймет. Никто бы не понял, потому что вряд ли влюбленный человек станет утешать тебя таким вот весьма странным способом. Чего он хотел добиться? Почему не остановился, не нажал на тормоза? Ведь можно было просто прижать к себе, просто поговорить, ну, или побыть клоуном полвечера, а не с упоением выпивать стоны с желанных припухших губ, не скользить руками по телу, не пытаться запомнить каждую черточку такого любимого лица. В горле неприятный ком, а глаза впервые судорожно бегают по помещению, стараясь за что-нибудь зацепиться, чтобы не смотреть на слегка поникшие плечи.. Кстати о плечах, Такао выдыхает, когда получает подушкой по голове, и с удивлением провожает голубую макушку под одеяло, замечая покрасневшее ушко. Нет, ему просто показалось, да быть такого не может, но тихое пыхтение под одеялом доказывает обратное, и тело само тянется к ткани. Пара аккуратных шагов и вот он уже нависает над копошащимся кульком, потянуть за край и большие голубые глаза встречаются с серыми, а губы сами собой растягиваются в глупую усмешку. Накинутое на голову одеяло и тихое, почти истерическое: "Я в душ", - заставляет глаза расшириться, резко подорваться и поцеловаться носом с закрытой дверью ванны. Что-то внутри начинает бурлить, что-то пакостное и такое давно забытое перемешивается с кровью и сладким, почти приторным привкусом не испытанных ранее чувств образует невообразимо кружащий голову коктейль. Маленькие фантазии прерываются тихим хлопком двери. Серые глаза тут же цепко впериваются в появившуюся хрупкую фигурку голубоволосого чуда, который старательно делает вид, что он морозильник и пытается не покраснеть. Рубашка, которая на пару размеров больше Куроко, придает ему такое странное очарование, что Казунари с огромной силой заставляет себя оторваться от осмотра. Внутри приятной истомой наполняется сердце, и какая-то глупая гордость, самодовольно потирая ручонки, поддакивает: «О да, это твоя рубашка, слышишь, олух, твоя!» - и сознание четко ставит галочку рядом с утверждением, что этот атрибут своей одежды брюнет больше трогать не станет, не посмеет уничтожить аромат этого тела, которым похоже наполнилась сама квартира. « Может, ты перестанешь на меня так смотреть?» - проносится мысль в голубой головке, прежде чем лицо принимает обычное выражение-кирпичом. С первого раза не получается, потому что... потому... Ответа на этот вопрос Тецуя не может найти, он все время ускользает сквозь пальцы. Вообще, у него появилось слишком много вопросов, а ответов слишком мало за эти несколько часов. Еще в душе он пытался сосредоточиться на своих ощущениях. Он не почувствовал ничего, кроме скорби по тому, что сделали оба его света. Не было той боли, которая разрывала его на куски, которая накрыла огромной волной и топила, утягивала на дно. Она вся вылилась, но не через слезы, а через прикосновения, осталась на чужих губах влажными солеными следами, растворилась в чужом шепоте, который успокаивал и охранял рваный, чуткий сон. Игра в гляделки быстро оборвалась, когда влажная челка скрыла глаза, а Казунари отвернулся, выключая плиту и разливая бодрящий напиток по маленьким чашечкам. Ему хотелось перебороть эту неловкость, хотелось узнать что-нибудь, но все его мысленные попытки разрушались об одно существенное чувство стыда. Сейчас он не мог наступить на горло своей стеснительности, которая появлялась именно вот в такие моменты. Куроко лишь скользил отстраненным взглядом по столешнице, стараясь понять, почему сейчас так застучало сердце. Почему появилось тепло и захотелось улыбнуться, когда глаза наткнулись на юношу, который старательно помешивал кофе, от усердия прикусив высунутый кончик языка, поправляя второй рукой забавную резинку в виде двух шариков на волосах. В душе зародилось непонятное чувство уюта и чего-то ранее неиспытанного. Когда Казунари перегибается через стол, чтобы взять сахарницу, в нос ударяет приятный аромат цитрусовых и шоколада, от которого внутри что-то переворачивается. Тогда, в ванной, когда Тецуя надевал прихваченную в торопях чужую рубашку, он почувствовал этот запах, ухватив ворот рубашки, вздохнул его, зарываясь носом в ткань и прикрывая глаза. Ему он понравился, он был таким нежным, едва ощутимым и легким, что неосознанно заставлял желать все больше и больше дышать этим ароматом. Почему-то эта неловкая тишина не напрягала, оба, стараясь не смотреть друг на друга, пытались услышать себя, почувствовать и понять, что же происходит. Конечно, Такао к счастью прекрасно уже осознал свое положение и пришел к неутешительным выводам, которые скорее всего окажутся правдой, только вот когда Тецуя поднялся, когда повернулся в сторону выхода, глупое сердце отчаянно запростетовало, посылая импульс по телу, и заставляя почти выкрикнуть: - Ты будешь со мной встречаться?.. - пауза, удивленный взгляд голубых глаз, румянец, и ощущение падения с огромного склона. Сердце бухает куда-то вниз, и ноги предательски разворачиваются, а голос становится надломленным, произнося глупую фразу: - Прости, вырвало... - но договорить не дают руки, которые обвивают талию, а чужое дыхание обжигает спину через ткань тонкой футболки. «Ты будешь со мной встречаться?» - глупая фраза, глупые слова, тогда почему же так замедляется сердце, почему становится так страшно, страшно услышать отмазку и этот голос. Почему он вообще должен бояться? Его растоптали, уничтожили, сломили, использовали, ненавидели и просто не замечали большую часть жизни. Он был игрушкой, смешным и неброским дополнением к "Поколению чудес", которому потом стал не нужен. Он попытался снова открыться, снова показать то тепло, тот язычок пламени, который все-таки оставил Сейджуро просто для того, чтобы Куроко жил. Жил в холодном безмолвии, в черной клетке, внутри своего разума, навсегда отказавшись от эмоций, перестав их показывать и реагировать. Тогда почему же сейчас, на тех самых темных, промерзших болью и одиночеством угольках, расцветает едва заметный маленький язычок, старательно выбираясь из глубины, прорываясь к другому пламени, стараясь разгореться вновь. Почему руки обхватывают чужую талию, а глаза закрываются, аромат вдыхают легкие, а губы тихо шепчут одно единственное слово. Слово, которое перевернет его жизнь, либо разрушив ее окончательно, либо возродив. Столько вопросов, столько откровений, и одно постыдное желание простого человеческого тепла. И Тецуя тянется к нему, тянется к нему не замечая, как по резьбе терновой клетки бежит тонкая трещина.