Наша жизнь во сне и наяву

Павлик Боже, когда этот кто-то меня обнял руками, вжимая мою спину в себя, я думал, что сдохну прямо тут. В голове от паники заклубился плотный туман, как вата. И я перестал и вовсе соображать здраво, мысли то разбегались в разные стороны, то сталкивались и валились в никуда, буквально в пропасть леденящего страха, что разверзлась у моих ног. И ни одна не радовала, как и всплывшая поверх всех дума о неизвестном призраке усопшей девы с уничтоженного кладбища — неужели дама с кринолином проследила, где я живу? И что теперь делать? Попа вызывать или какого экзорциста? А вообще, последние у нас в городе есть? Кроме всего этого я с ужасом пытался вспомнить, были ли у меня в роду шизофреники. Но, как ни старался, ни хера не выходило, кроме того, что вроде явных не наблюдалось, разве что очень скрытые. Да и из возраста воображаемых друзей я вроде как выпал и давно, а может, эта ненормальность в нашей семье начнется с меня? И я и есть тот самый жутко скрытый единственный и неповторимый шизофреник? Я чувствовал, как одна из невидимых рук обхватила меня за талию, а вторая прижалась к моей груди, и я вдруг услышал, как громко колотится мое сердце. Вот никогда до этого и не слышал, как оно бьется во мне. А после мне явно уткнулись в затылок. Это что получается, незнакомка-то с меня ростом? Я, конечно, не великан, но выходило, что дева рослая. Черт, вот не очень я люблю, когда дамы выше меня. Эти путающиеся мысли меня немного отвлекли, тут, понимаешь ли, меня тискают — причем неизвестно кто, а я о такой херне волнуюсь. Мой безумный взгляд уставился в распахнутое окно, третий этаж, вот чего-то неохота туда сигать. И убиться насмерть — не убьюсь, а только что покалечусь, причем на всю оставшуюся жизнь. Блядство-то какое, сеструха, где тебя носят, когда ты мне так нужна? На мое ушко жарко подышали и очень тихо попросили: — Давай немного так постоим, а потом я уйду… Я уставился на закрытую часть окна, где в отражении должно было виднеться лицо, там, над моим плечом… Но, как и прежде, ничего не увидел, а затем вдруг почувствовал, как этот яростный жар от невидимки переходит в нежное, чуть покалывающее под ее ладонями тепло, как оно разливается по всему моему телу, окутывает, успокаивает, заполняет меня всего, ласково убаюкивает… Унося за собой весь мой страх и ужас. Лучше прикрыть свои глаза, и коль они слепы, надо попробовать узреть мою ночную гостью по-другому. И когда я это захотел от всего сердца, то вдруг каким-то непонятным чувством увидел сзади себя святящуюся бирюзово-синим светом полупрозрачную расплывчатую фигуру, и тут же почувствовал горьковатый травяной запах. Как мне показалось, это был пустырник с небольшими оттенками кофе, а еще ароматом липы. Каким образом замешивались эти три составляющих в одно, я не мог понять, но это действительно было так. Словно личный код или росчерк пера незнакомки. Не знаю, сколько минут мы простояли в обнимку, греясь в общем коконе тепла и слушая ночной дождь… Мне казалось, время тянется бесконечно, и что я даже задремал… Как вдруг резко все пропало, я даже пошатнулся и чуть не вылетел в это чертово окно, потому что невидимая дева и ее обнимающие руки исчезли в одно мгновение. Я услышал, как Кларка, матерясь на дождь и меня, глухаря, открывает входные двери своим ключом. Я же от бессилия и навалившейся реальности сполз под окно на пол, сначала на колени, а потом вообще плюхнулся назад, мелко дрожа от пережитого. — Пашка, черт, ты что, дрыхнешь? Я минут десять звонила, пришлось чертовы ключи искать, — Кларка, мокрая с головы до ног, фыркая, протопала в коридор, завернула в мою комнату и, увидев, как я попой подпираю пол, замерла в дверях. — Что с тобой? Ты что, болен? Сестра подлетела ко мне и, приложив свою узкую, влажную от капель дождя ладонь на мой вспотевший от слабости лоб, тяжело вздохнула: — Вроде температуры нет. Не пугай меня и мать, еще не хватало, чтобы с тобой что-то случилось, — она оглядела открытую фрамугу и, передернув плечами, потянулась ее закрывать. — Ты что, решил полетать на ночь глядя? М-ммм… — Нет… — еле выдавил из себя. — Вот и прекрасно, щас переоденусь, я насквозь мокрая, этот зонт ни хера не спасает, на улице так хлестает, что у меня из сухого только макушка, — она еще на раз цепко оглядела меня, а позже задорно подмигнула. — И будем пить горячий чай, я по дороге домой купила пирожные эклеры, должно на всех хватить. Рядом со старшей сестренкой меня стало отпускать, слушать, как она насвистывает веселую задорную мелодию, затем плещется в душе, вот то, что он точно будет обжигающе горячим, я даже не сомневался. Мои руки поставили на автомате чайник и, когда он закипел, заварили черный чай и покрепче. — Что же такое со мной творится? — задал я себе вопрос вслух, смотря на эклеры. — Может, ты влюбился? — Клара сушила на ходу волосы и, падая на стул, заметила моему задумчивому взору: — Знаешь, разговаривать с пирожными — последнее дело. Ты не находишь? А, Павел? Я отрицательно помотал головой, мол, ни то, ни другое. — Ну, как знаешь, только, пожалуйста, не сигай из окна от неразделенной любви, не вешайся, не топись и не режь вены. — То есть травиться можно? — подъебнул я сестру, окончательно возвращаясь в наше обыденное измерение. — Ну, коль остришь, еще не все мозги проеб, значит, не все потеряно. Так что ешь сладкое, пей чай и спать. Мать вернется только утром. *** Валентина меня ждала у подъезда, вернее делала вид, что проходила мимо. Я еще не полный даун и прекрасно помнил, что ее квартира не в первом подъезде, а в четвертом, а значит, дева нарезала вокруг моего, как голодная акула в поиске очередной жертвы, и что ей нужно от меня, пока было неясно. — Ой, Павлуша! Ой, да меня-таки заметили, черт, придется говорить с бывшей Олега. А как бы не хотелось, вот честное слово. — Привет, Валя. — Я у тебя хотела спросить, да все никак не получалось… Ну да, в одном доме живем и учимся в одном университете. Конечно, обстоятельства — и да, я понимаю, она на инязе, я на химическом, разные корпуса, разные расписания, разные жизни — практически параллельные вселенные. — Обстоятельства, сам понимаешь, ты там — я здесь. И потом, у нас расписание такое плотное, наверняка и у вас так же, да и корпуса далеко находятся географический и иностранных языков. — Химический, — поправил я ее снова, ну надо же, все оказалось практически чика в чику. — Ну да, химический… Угу, он самый — родной, в общем, год — никак, а тут два раза, и сутки не прошло… Точно не пересекающиеся параллели. — Так что спросить-то хотела? — вернул я деву в нужное русло. — М-ммм, да так, — замялась Валя, а потом, все же сжав кулачки, прояснила: — А Олег тебе пишет? — Нет, — ответил честно, спрашивать «А тебе?» было глупо, итак понятно, что ни фига, иначе бы не пасла меня тут с утра пораньше. — Значит, не помирились? — Нет. А вот это было крайне странно, раз Олег узнал, что мы целовались на выпускном, а в том закрытом классе никого точно не было, я, конечно, сам был выпивши, но точно все проверил, прежде чем затевать разговор по душам с пьяненькой Валькой. Лично я точно Олежке не говорил, что мы сосались, сидя на приступочке у доски. А если не я, то… кто? Один вариант — Валька. Так почему ее вдруг заинтересовало, в каких мы с Олегом отношениях, тем паче более года спустя? — М-ммм, тебе же в ту же сторону, что и мне, пойдем, а то опоздаем. Мои глаза, наверное, приобрели углы, Валя предлагала поехать в университет вместе, конечно, химфак находился на две остановки дальше главных корпусов, где располагался иняз. И хоть в словах девы было все логично, но это еще больше настораживало. Валька никогда логикой не отличалась и тем более разумностью своих же действий, это был человек импульса. Шандарахнуло так — и мы поскакали таким коленкором, звездануло этак — и мы полетели этаким зигзагом и так далее, вариаций было много до бесконечности. Но я все же согласился, мне просто стало интересно, а что же дальше. Да и потом, Валюшка все же красивая деваха, в компании которой любой мужик хотел бы побывать, пусть даже временно. И я не был, увы, исключением. Когда сели в автобус, Вальку понесло на поговорить. Она что-то вспоминала из прошлого, призывно хихикала, да так, что все парни в автобусе уже к следующей остановке смотрели на меня врагами. Женщины при этом кривили недовольно губки и отворачивались. Я же слушал Вальку через слово, не вникая в ее безостановочный треп, и тупо лыбился в бесконечность городских улочек, что мелькала за окном… Пока меня не подхватили за подбородок и, повернув властно к себе, не накрыли мои губы своими. «Что?» — всплыло в голове, и мой распахнутый рот захватил Валькин бойкий язычок. От нее пахло мятной жвачкой, а еще лимонной шипучкой. Почему? Рука девы притянула меня за шею к себе, и я ощутил замершую тишину вокруг нас, в ушах зазвенело… И только я стал отвечать, как Валька по-хозяйски отпихнула меня: — Ну, в общем, договорились. Она уже развернулась к дверям, как услышала растерянное мое: — О чем? — О свидании, и не забудь в шесть в «Прометее», Лизка придет с Федором, ты же их помнишь из «б» класса… — мне послали воздушный поцелуй и, подмигнув хитрым глазом, выскользнули в распахнувшуюся дверь. — Я идиот… — наверное я сказал это слишком громко, так как стоящий рядом парень в бейсболке хищно ухмыльнулся, подтвердив мой глобальный вывод вслух: — Абсолютный. *** До обеда я был в полной прострации от того, как мне лихо навязали свидание, да в такой, что ночные приключения у окна ушли на второй план, и я бы о них вообще не вспомнил, наверное, совсем, если бы это самое шизанутое состояние снова не повторилось. Я шел за Аркашкой и Лешкой в столпотворении большого перерыва. Все спешили в столовку пожрать, и я оказался не исключением. Сначала почувствовал тот самый сложный запах пустырника и липы, замешанных на кофе, а после словно меня выдернули из реали. Спины друзей исчезли за другими, а сама толпа стала меня странно обтекать, как невидимый остров с подводными рифами, и только я замер, обалдевая от этих зрительных спецэффектов, как к моей руке тут же прикоснулись: — Помоги мне… — Что? — выдавил я из себя в полубреду, боясь пошевелиться. — Уф, так ты все же меня слышишь, а я думал нет, мне нужна твоя помощь. Слова были словно прозрачные, их даже не шептали, а будто произносили, еле шевеля губами на самой отдаленной грани сознания. — Чем? — ответил я тихо, боясь, что проходящие мимо на меня косо посмотрят, мол, совсем чокнутый, беседует сам с собой. Но люди как шли — так и топали мимо, вообще не замечая меня. — Этим… В мою руку, удерживаемую невидимкой, уперлось что-то горячее и влажное… Я недоуменно провел по этому предмету пальцами и… окончательно охерел… нащупав увесистый налитый горячий член. Да быть того не может! Но сжавшиеся яйца под ним, которые я нашарил своими же пальцами, утверждали обратное — еще как может. Вот тебе и баба с кринолином, я сжал невидимый ствол и с нажимом залупил нагло сунутый мне орган. На ухо призывно застонали, да так, что я шарахнулся от стыда в сторону. Но руку не отпустили, более того толкнулись снова, рыкнув из разряда «Бляяяя!». Какое тут «бля!»? — Отпусти меня, ебнутый извращенец! Крикнул-то я крикнул, но, видно, никто из рядом бегущих меня не услышал, даже голову не повернули на мою вопящую персону, спеша по своим делам дальше. — Чего вопишь, как баба? Видишь, у меня проблема, и я застрял, наверное, из-за нее. — Наверное? — не, я точно туплю сегодня и потом… — Какая я тебе баба? Надо бабу — лови любую, и пусть она тебе дрочит, а лучше сосет. — Если бы мог — так и сделал, но в этом чертовом мире из всех только ты для меня осязаемый и реальный, все же остальные, как туман над водой, не крепче ряби, — возразили мне более четко. И я понял, что голос все же да — с мужскими нотками, и чего раньше не разобрал? — Тогда отдрочи себе сам, — я снова дернулся, но держали крепко. — Не могу, не получается, мой член не чувствует, когда я это делаю сам, просто постой чуть-чуть, я немного потыкаюсь тебе в ладонь, и вуаля — ты свободен, — заверили мне весьма нагло. — А не охренел ли ты, а? — только я начал распаляться, как меня за руку дернули вперед, вжав второй рукой за торс в себя, прошептали влажно на ушко: — Неужели тебя не заводит пошалить в эпицентре толпы? — Ебнулся, да? — Если не поможешь, полезу к тебе в трусы прямо при них всех… расстегну ремень, сдеру до колен джинсы и вытащу твои муди напоказ ликующей толпе, — при этом так сжали ребра, демонстрируя свою силу, что у меня где-то что-то хрустнуло внутри. — Мне кажется, они нас не видят и не слышат… — прошипел я от боли и от того, что стало тяжело дышать. — То есть хочешь проверить, ага? И еще один вопрос, это странное поле, что окутывает сейчас нас с тобой, что с ним станет, когда я уйду? А? И тут всплыл этот чертов вечерний визит, как я чуть не вылетел из окна, когда этот придурок резко исчез, и представилось как на картине, написанной маслом: я посередь толпы со спущенными штанами и… Невидимка приблизился к моему уху и влажно прошептал, чем-то при этом даванул мне на ширинку: — Тем более у тебя стояк. Я свободной рукой попытался отжать это что-то и понял, это его бедро, обтянутое штанами… — Просто засунь свой член в штаны и напяль их обратно. — Не могу, говорю же, я тут застрял, и походу, пока ты мне не отдрочишь, так и буду таскаться рядом с тобой. А вот это было весьма некстати, вот же черт, но не среди же толпы этим заниматься, тем более у меня уже бугор приличный в штанах налился, и что же получается, этот козел словит кайф, свалит в свою неизвестность, а я останусь как у того вечернего окна, опустошенным и дрожащим, только еще и со стояком? И ладно, если не со сдернутыми до колен труселями… — Идем, — я отжал его руками от себя и за ладонь потащил из огибающей нас завораживающим зигзагом толпы. Держать то, что не видишь, было весьма странно, хотя на ощупь он был вполне осязаемый и земным. Может, он жертва экспериментов? Мало ли что наши ученные на оборонке могли придумать, и этот засранец удрал. Даже начала всплывать в голове информация о закрытых территориях, что располагались недалеко от нашего города и контролировались военными. Да я просто счастливчик — и чего он привязался именно ко мне? — Мне, если честно, все равно, где ты это сделаешь, — явно хмыкнули в мою спину. — Ну да, я так и понял, вот только мне не все равно, — ворчал я, таща его в сторону мужских туалетов. В туалетах народу было немного, да и пока мы держались за руки, нас явно никто не видел, все это мне напоминало бабкины сказки про отвод глаз. Вроде ты тут и в то же время невидим для всех — вернее на тебя никто попросту не обращает внимание, да и все звуки окружающих проникают как будто через вату, словно нереальные, плоские, что ли, или обтекающие, огибающие нас, как и их хозяева. Посему, недолго думая, как это выглядит со стороны, я дернул его в первую свободную кабинку, буквально буксиром втаскивая за собой. — Это делать в присутствии унитаза? Знаешь, из тебя романтик никакой. — Заткнись, ты меня не знаешь. Но я точно не эксгибиционист. — Так никто не видит, как я понял. — Угу, пока ты не свалишь. И вообще, дай попробую натянуть тебе штаны. — Ну-ну, попробуй, если я что и понимаю… Бляяя, осторожнее, муди оторвешь! Это было странно и по-сумасшедшему идиотски. Невидимые штаны попытаться напялить на невидимого парня, из всего этого шипа невидимки и моих потуг я понял — ни хера, они словно прилипли к нему в полуприспущенном положении, и ни туда, и ни сюда, при этом налитая головка чужого члена, мотыляясь, все время мне тыкалась в район паха. — Может, перестанешь в меня пихать своим стояком? — Не могу перестать, я слить хочу, вообще-то. — Ты что, гей? — Ну, как тебе сказать, ты первый парень, на которого у меня встало так, что я не могу себе отдрочить. — Пиздец. — И не говори, а всего каких-то пару дней назад были только девки. А ты как, по мальчикам, может, поэтому я так завожусь на тебя? — Чуши не говори. Давай свой стояк. — На. Руку снова перехватили за запястье и, дернув на себя, вжали в свое горячее тело. Я чувствовал, как он обнимает меня своей свободной, притягивая к себе поближе, а затем этой же рукой оглаживает спину от шеи до копчика. От этого движения у меня табун мурашек проскакал, разлилось непонятное тепло по всему телу, и опять появилось то самое чувство единения и эйфории, словно я наглотался наркоты… Во рту резко пересохло, перед глазами все поплыло. Незнакомец перестал гладить меня по позвоночнику, утвердив свою ладонь, в конце концов, на моей пояснице, он подтолкнул меня ею вперед, и мой зажатый стояк уперся снова в него. Я думаю, судя по ощущениям, в бедро, так как своим коленом он заставил меня расставить ноги шире, и теперь одна из его ног находилась между моих. — М-ммм… — задумчиво промычали мне на ухо, опаляя горячей влажностью, а потом резким движением вжали в стену кабинки, основательно зажимая и емким ударом выбивая из моих легких весь воздух. — Черт, отпусти, урод! Коленом еще сильнее даванули на промежность. — Не рыпайся, и вообще, я могу тебе тоже отдрочить, так сказать, по-братски, — он вжимал меня всем своим корпусом, не давая ни вздохнуть, ни пёрнуть. — По-моему, это будет правильным, я дрочу тебе, ты мне… Я скосил глаза вниз и тут вдруг понял, что частично вижу его какими-то всполохами, отрывистыми линиями, словно тут воздух стал гуще и начал с каких-то щей искриться, и если по росту мы были практически один в один, то по крепости фигуры я однозначно проигрывал. Еще бы, этакий ботаник-задохлик рядом со спортсменом-атлетом — вообще дохлый номер. Да и судя по тому, когда я попытался в который раз отпихнуть его от себя, на теле жировой прослойки у невидимки не наблюдалось. — Молчание — знак согласия… Я с ужасом увидел, как мой ремень сам собою расстегнулся, а молния моих брюк с характерным вжиком поползла вниз. — Я ничего такого не го… И тут меня попросту захлопнули, причем ладно бы ладонью, шиш-то там, распахнутыми губами, окруженными колючей щетиной. А пока я булькал, пытаясь освободить рот, и своей свободной рукой пробуя отжаться от навалившегося увесистым прессом на меня явно прокаченного торса… Вдруг почувствовал, как, мало того, что все мое хозяйство виртуозно вынули наружу в свободный полет, так еще и сжали утвердительно в невидимых пальцах, и только после этого отпустили мои искусанные, исколотые, ноющие губы. Да, я пытался кусаться, пару раз тяпнув агрессора, и он ответил тем же, цапнув меня за нижнюю губу, судя по всему, укус был до крови, я лизнул языком там, где саднило, и понял, да, теперь у меня боевое ранение. — Ну вот, теперь мы на равных, — в мою удерживаемую ладонь снова толкнулись уже знакомой налитостью. — Так что, фортелей не выдумывай и помни, что твои яйца и член у меня в руках. Я охнул от его емкого движения у меня на члене и уперся ему лбом в плечо, смахивая свой пот о невидимого парня, а потом, подняв голову, глянул как можно серьезнее туда, где я думал, у него находятся глаза. — Да я понял, понял, только понежнее, пожалуйста… я согласен. — Умничка, — он точно самодовольно улыбался в этот момент, а потом мои губы снова накрыли чужими, жестковатыми и властными, но поцелуй в этот раз был настолько нежен и страстен, что я действительно поплыл от навалившихся на меня необычных ощущений. И теперь почему-то его щетина не особо и кололась. Он не просто целовал, он поглощал меня всего без остатка, брал, как будто я должен ему подчиниться, и это меня отрезвило. Я задергался между перегородкой и им, но тут к поцелую приплюсовалось плавное дрочилово на моем перевозбужденном органе, и меня затрясло. Он хихикнул мне в распахнутый рот, языком облизывая мои губы, а после мощно толкнулся в руку, выжимая из моего распластанного тела все соки. Вот же ж, блядь. Я попробовал сжать ему ствол, но запястье руки пережали так, что я тихонько заскулил уже от прошивающей боли. — Не делай этого, а то и я перестану быть нежным, — мне умело пережали яйца, отчего я тяпнул его за губу. Какую, так и не понял, но пришлось держать его член осторожно, как бы противно бы ни было. — Ты ж, кусачка, — усмехнулись мне в рот и снова к нему припали, глуша все мои вскрики, отлипая на несколько секунд. — И почему с тобой так сладко, хотя ты и парень? Чтобы затем снова накрыть… Это было полное сумасшествие, он емко работал бедрами, вжимая меня в дергающуюся за моей спиной перегородку, уцеловывал мой рот, периодически хихикая на любую мою агрессию, когда я пытался его оттолкнуть свободной рукой или снова укусить за что-нибудь. А я влипал бессильной пчелой в его невидимый тягучий мед, и все мои выпады тонули в никуда. Мне уже начало казаться, что у меня сон наяву, когда делаешь любое действие, а получается какая-то херня, словно ты из желе или плюшевая игрушка. А позже меня накрыло, и я, уже не понимая, сам стал ему подмахивать в руку… — Да, так, солнце, да тебя с этого самого прет будь здоров, — он отпал от моего рвано дышащего рта и уткнулся в плечо. Боже, да я сам в этот момент готов был стечь на пол, да не мог это сделать из-за того, что меня нехило вдавливали в деревянную стену. На что меня еще хватило, так на то, чтобы ответно уткнуться ему… И наверное, тоже в плечо… Пот уже стекал струйками за шиворот. Я слышал, как он задыхался, такой же потный и жаркий, как печка. И я обнял его за талию свободной рукой, отчего он тихо всхлипнул и заскулил, усилив толчки бедрами и амплитуду движений на моем готовом взорваться потоком семени члене. Мы оба плавились друг в друге, в этом общем коконе ощущений, и я вдруг почуял его эмоции, жажду секса и безмерное желание кончить. Неужели я это чувствую, вкушаю, а может, это мои переживания, или наши общие, было уже не разобрать. Меня выгнуло одновременно с ним, и мы взвыли, рыча в полную глотку, бляяя… Наверное, все в корпусе услышали наш вселенский двойной рык, я ощутил, как он кончает и как возбуждение закидывает меня на пик блаженства, вот оно… Наши оргазмы слились в один, усилив резонанс. Поле вспучилось изнутри и лопнуло, разнося убойную энергетику, словно волну счастья, от эпицентра взрыва. И, накрывая все вокруг, секунда полной эйфории, две… три и… Я сполз со спущенными штанами прямо на кафельный пол этой студенческой сральни. Он снова исчез, бросив меня около университетского толчка, я поднес влажную руку и тупо уставился на нее… Визуально она была чиста, но на ощупь вся моя ладонь была изгваздана чем-то теплым, тягучим и склизким, я поднес ее к носу… Вот дьявол, от нее несло явно мужским семенем, и с каких-то щей лизнул свои пальцы. Да, я полный идиот — экспериментатор хренов, но поверить в такое никак не мог, с этого действа меня чуть не вывернуло наизнанку в этот же самый чертов унитаз. — Вот же ж, ебучая сучара, еще я чужую сперму в рот не брал, — сплюнул брезгливо на пол и со злости добавил: — Еще только сунься ко мне, сучий потрох.