Наша жизнь во сне и наяву

Игорь Что ж, возбуждение накатило сразу, как только представил, что вхожу в его тощую задницу с пошлым чпоком, натягивая без прелюдий дрожащее подо мной тело до упора. Я смотрел пьяным взглядом на мамино, а вернее, дедушкино кресло, и чувствовал буквально физически, как меня манит опуститься на него своим поджарым задом. Но надо было обговорить самое главное — ключ. Допустим, проваливаюсь к Павлу, я скосил глаза на настенные часы, у него уже ранний вечер… и откровенно по хер, если просплю утром свои пары, главное нужно ухватить — прав я или нет. — Итак, я уже у него, подхожу, целую так, чтобы у него встало, и на общей волне эйфории и счастья возвращаюсь обратно! — все это я вывалил ухмыляющемуся своим мягким зевом креслу. — Ты понял меня? А? Хренов усохший диван, то, чего я так желаю?! Наверняка тебе на мебельной фабрике фурнитуры не хватило, поролона и деревянных балок — вот и вышло чертово кресло. Выдавая все это громко вслух, буквально удерживал себя мысленно за шкварник, чтобы истерично не заржать. А после, огладив через ткань треников налитый стояк, рухнул в этот дьявольский агрегат: — Ну что, поехали? Хотя это было лишним, пространство схлопнулось вокруг меня и тут же вышвырнуло в какое-то публичное гудящее место. Звуки прорывались уже по-знакомому, кусками, затем прилетели запахи курева, спиртного. Пространство постепенно проявилось, и в моей голове сложилось: «Бар». Опять этого пьянчужку потащило на подвиги. И я буквально чуть не налетел на эту чертову рыжекудрую воблу, что своими острыми сосками вжималась в мое сероглазое сумасшествие. Ему что, секса со мной не хватило? Эта картина скользящих по Пашке тонких цепких девичьих ручек — однозначно бесила. Я что, его ревную? Ни хера себе! Да я злой, как сам дьявол во плоти! А еще прилетела весьма нерадостная мысль о том, что даже Маринку я никогда так сильно не ревновал, хотя она периодически неслабо играла на моих нервах, особенно когда после очередного срача между нами всеми способами привечала ушлого Мишку. Тут же хотелось сгрести эту огненную пиявку, смять до хруста костей, сломать в крошево и на хер отбросить прочь. Не знаю, как я сдержался, но когда дева пьяненько уплыла куда-то в сторону, обрушился на Павла яростным негодованием и практически сразу понял, насколько он ко мне тянется всем своим внутренним «я», хотя внешне делает все, чтобы убедить меня в обратном. Но обоюдная связь не врала, я его возбуждал, ха, чертовски как возбуждал. Он сразу накрыл меня ответной волной нирваны, только я к нему прикоснулся. А когда поцеловал, то почувствовал, вот оно — Пашка на грани, несколько мгновений, и просто сольет постыдно в свои труселя только от нашего жаркого поцелуя, хотя я и сам был в таком же состоянии… Еще чуть-чуть и спущу. Еще немного… И… Пространство свернулось, вышвырнув меня в старое потертое кресло, возбужденным, злым и неудовлетворенным. Бля… И зачем я ему дал эти ебнутые три часа, да я тут сдохну от ожидания. Но раз уж сам расщедрился, как последний придурок… Эх, я с сожалением поднялся на ноги. Походу все это время, щедро отпущенное Пашке, буду нарезать вокруг ухмыляющегося подушками, злорадно настроенного кресла, периодически поддрачивая свой и без того зудящийся налитый член через карман треников. Точно, бля — по-другому не скажешь. Последние минуты буквально отсчитывал вслух, стояк уже ныл, яйца горели от тянучей боли… Пять минут, три, одна… Я практически прыгнул в кресло коленями, и когда оно вышвырнуло меня к Павлу, то оказался в его привычной моему взгляду комнате. Пашка, одетый в спортивный костюм, сидел на своей кровати сычом, поджав ноги под тощую задницу, и пялился прицельно на меня серыми глазищами. А когда я к нему сделал пару шагов, бессильно всхлипнув, задрожал, не сопротивляясь ни моим настырным рукам, ни жадным поцелуям. У него были сладкие, чуть пьяные губы, но, судя по моим ощущениям, весь хмель у моего парня уже выветрился. Влажные волосы пахли по-знакомому морским бризом того самого геля, что я в прошлый раз в душе использовал как смазку. Значит, послушался — готовился к нашей встрече, что меня завело еще сильнее. Я подмял его властно под себя, заваливая на полуторку, жадно обнажая и уцеловывая каждый оголенный участок кожи Павла, изучая своего нереального партнера, периодически вновь возвращаясь к его распахнутым губам. Его соски оказались жутко чувствительными, он прикрывал глаза, охал, выгибался, его член, налившись, подергивался в такт моим настойчивым ласкам, а сам он цеплялся за меня, словно за соломинку, закрученную бурей наших совместных желаний. Пашка без моей подсказки на ощупь нашел мои зажатые в штанах муди, осторожно выпростал их наружу, освобождая. Мля… Умница моя, это значит, что ты уже сам хочешь внутрь себя мой член, уже готов и жаждешь нашего соития не меньше, чем я. Его задница оказалась смачно смазанной, настолько, что вязкая жидкость отпечаталась на ткани трусов. Анус — мягким, податливым, вот стервец, он что, решил там себя чем-то растянуть? Хотя мне это сейчас только на руку, так как ждать было уже невозможно. Я крутанул его на живот, по-хозяйски за бедра подтянул к себе, ставя перед собой парня пошло раком, развел Пашкины ягодицы в стороны, натягивая вульгарно его кожу вокруг приоткрытой дырки. Ой, бля, откровенный звездец. И чего это меня так заводит? То, как его расслабленный анус сжался, сократившись на моих глазах, а потом снова приоткрылся, расслабляясь, реально звездануло по оголенным нервам. Смазка из сморщенной дырки потекла тонкой струйкой. Он что, себе клизму из нее делал? Его яички подобрались, сжимаясь болезненно, подтягиваясь к основанию члена… Я оттянул налитый член Павла назад и охренел от понимания того, что откровенно любуюсь стоящим передо мной, загнутым жопой кверху, парнем с готовым в любой момент слить стояком, подобравшимися яйцами, приоткрытым от предвкушения быть натянутым бордовым анусом… Ой, блядь, полный выверт моих несчастных сошедших с ума мозгов. А ведь когда-то совсем еще недавно ты, сраный натурал, и не помышлял о таком. Только прикалывался, бывало, над другими пацанами, если хотя бы проскальзывал легкий намек на голубизну. А тут что ж получается — сам таким стал, причем, куда там намекам — по самому полному и раскрученному варианту. Но Пашка прогнулся в талии передо мной, еще сильнее выпячивая назад распахнутые ягодицы, виляя недовольно задом на то, что я заступорился, и шипя от негодования в подушку: — Хватит на меня пялиться, просто выеби, а? И я послал все свои натуральные дерьмовые думы, что буквально утонули под его напором откровенного блядства. Да пошло оно все лесом, полем и еще раз лесом, потом буду соображать. А пока меня ждали, намекая на то, что я полный тормознутый даун. Ну что ж, сам напросился. Я плавно толкнулся в распахнутого Павла, сразу натягивая его полностью на себя. Член пошел легко, до упора пряно, задница нежно обволакивала, пульсировала своей обжигающей доступностью. Пашка, охнув, прогнулся еще сильнее, упершись грудью в подушку, подгребая к себе вторую и заталкивая под себя к первой. Отлично, поехали, коль ты такой послушный. Я наклонился к нему и, куснув его между лопаток, откатился плавно назад, а затем, не давая передышки, снова емко погрузился, и судя по тому, как меня залили обжигающим чувством яркого блаженства, смешанного с небольшой, но приятной тягучей болью… простату я ему зацепил. Замечательно. Еще один толчок, еще один выпад, да по наезженной, да с оттяжечкой, сжимая его раскрытые бедра, перехватывая за них спереди, чтобы Пашка сам не выпендривался и не избегал моего настырного проникновения. Да какое там сбегать, я чувствовал, что он сам толкается на меня, вбирая, слышал, как он открыто стонет на каждый мой выпад, когда вибрирующим членом утюжу у него все внутри. Но то, как меня перекрывало его энергетическое возбужденное поле, сливаясь в единое с моим, глушило все остальное. Еще немного, и мы кончим одновременно, вот он, пик над обжигающим плато… И если все, как я понял, сработает, я останусь с Павлом. И можно будет повторить еще раз, потому как одного раза мне безбожно мало. Пашка всхлипывает, глухо подрыкивает, утыкаясь красным лицом в подушку, его красноватость заливает: уши, шею, плечи, острые лопатки… Кровать под нами безбожно скрипит, интересно, а соседи нас слышат? Я уже просто срываюсь, сминая выпады, руша ритм движений, я вижу, как он тянется к своему члену, чтобы догнать рукой, но я не даю, перехватываю его пальцы своими и впечатываю в смятую под нами простыню, доминируя. Зато щедро накрываю его стояк своей свободной рукой, отчего слышу от Пашки благодарный стон, но веду медленно, специально оттягивая его пик и контролируя каждое его движение, а когда сам уже на грани, с силой отдрачиваю ему, до упора натягивая его крайнюю плоть, вызывая в нем смешанное чувство удовольствия и легкой боли. Звездец, выгибает обоих одновременно, Пашка с громким рыком прыскает в мою руку, орошая обильно простынь под собой, я же, отпуская его комкающие простынь пальцы, намертво вцепляюсь в бедро… Рыыыыых… Перед глазами вспыхивают яркие мушки на багряно-черном, пульсирующем всполохами фоне. Всего скручивает от чужой волны экстаза, подбрасывает трамплином еще сильнее вверх, и я изливаюсь в него, помечая всего изнутри, заполняя своей выплескивающейся спермой, мешая ее с обильной смазкой, которой мой парень явно для себя не пожалел. Его явно вырубает, так как он, обмякнув, растекается подо мной безвольной тряпкой, я же, выскользнув из него, укладываюсь сбоку, отсчитывая минуты… Нет, напряжение пространства хоть и чувствуется вокруг нас, но меня не выпихивает назад к себе в старое кресло. Я оглаживаю его расслабленное лицо, провожу пальцами по искусанным губам, в этот момент мне даже вдруг кажется, что Павел очень красивый. Конечно, по-своему и, возможно, только для меня, но все же… Он тихонько всхлипывает и, раскрывая свои глазищи, недоуменно спрашивает: — Ты не ушел? — Нет, я ведь тебе уже говорил, что, кажется, понял, как все это работает, — ухмыляюсь я, гладя по его вспыхнувшей краской скуле, иссеченной мелкими непонятными царапинами. — Чем это ты себя? — Да так… розами… — бухтит смешно он и снова прикрывает глаза, а когда я его притягиваю к себе, послушно обнимает. — Что, ползал по кустам? — язвлю я. — Ну, что-то типа того… Слушая, как он ворчит мне в район уха, я оглядываю через его плечо комнату и вижу рядом с компом на столике валяющуюся стопку моей забытой одежды. — Смотрю, ты нашел мои шмотки, на ощупь, что ли? — Я за них запнулся. — А за трубку телефона — случайно нет? — Трубку? Какого телефона? — Обыкновенного, стационарного, я где-то в твоем мире посеял от него трубку. — Нет… — Жаль, другая быстро разряжается, — нудел я, как услышал тихий смех Пашки. — Ты чего ржешь? — Да так, с одной стороны, ты такой нереальный, а с другой, послушаешь тебя — обычный человек, со своими заворотами и проблемами, — пояснил мне ржущий пацан. — А где их нет, — пожалился я, а потом, потеревшись вновь налившимся стояком, попросил: — Повернись ко мне лучше спиной. И тебе будет проще, и не надо будет прикрывать глаза. — Заметил, да? — Павел не рассердился, послушно крутанулся сам в моих руках, покорно отклячивая на меня свою худосочную задницу, вжимаясь в мою грудь своей тощей спиной. — Трудно не заметить, — хмыкнул я, проверяя, закрылся его анус или нет. — И походу тебя это сильно напрягает, что ты меня не видишь, да? Зад Павла хоть и сжался, но не сильно. Я только слегка чуть поразминал вход и вновь толкнулся, с оттяжкой проникая в него практически до конца… Сумасшедшая волна захлестнула тут же, подбрасывая нас, сплетая в одно целое, и я даже не понял, кто из нас простонал «Бляяя, хорошо-то как!», а может, мы выдали это синхронно оба. — Не то слово — напрягает, — отпыхивался Пашка, сжимая мои руки своими, — мне пиздец как бывает не по себе, а порой очень даже страшно. Но сейчас мне, и вправду, насрать, какой ты: видимый или нет… Только не исчезай так резко, бросая меня одного: обессиленного и вымотанного до состояния поюзаной тряпки. — Я постараюсь, — я сделал пробный толчок своими бедрами и, чувствуя ответное разливающееся возбуждение, не стал останавливаться, тем более парень передышки не просил. — Уж постарайся, — охнули и, раскрывшись на безграничное пространство дивным цветком бешеной энергии, отдались всем без остатка, полностью вверяя всего себя. *** Все получилось… Уходил я от Павла на рассвете его мира, прихватив всю свою одежду, просто поцеловал его, умотанного, сладко спящего и удовлетворенного по всем статьям, в висок, и, как только собрал весь ключ задуманного пазла, оказался у себя дома. Что ж, дело сделано, на пары я, как рассчитывал, так и забил, тем более чапать после обеда на них не очень-то и хотелось. Лучше отоспаться и решить, по какому расписанию теперь летать к своему сероглазому сумасшествию мужского пола. Павел Я проснулся оттого, что где-то что-то пикнуло, не то пискнуло… Показалось? Странный звук, как будто сейчас сдохнет электронный гаджет. Я на ощупь нашел в изголовье свой сотовый и, разлепив оплывшие веки, проверил. Нет, у него батарея была в порядке. Может, показалось? А потом окосел, увидев, что уже второй час дня, вот же ж, м-да, пары просраны, и ладно, только лекционные. Их еще можно восстановить, переписав материал у Лешки, Аркашка если и писал лекции, то как курица лапой — хер разберешь. Но вот практические занятия пропускать было смерти подобно. Попытался подняться… Получилось с какого-то энного раза, но, пока полз под душ, расходился, да и контрастная вода сделала свое дело. В общем-то, состояние «раздавлен катком» перешло плавно в раздел «терпимое говно в проруби», и я, наскоро перекусив, отчалил в учебные корпуса, периодически поминая крепкими словами одного невидимого ушлепка. Аркашки не было, кто бы сомневался, Лешка же обыденно грызся с грудастой Кристиной. Впрочем, та, увидев меня, даже, как мне показалось, вздохнула с облегчением. Во всяком случае, ее пышный вздох титек, умело уложенных в декольте, впечатлил даже меня. — Будь добр, Павел, отцепи от меня этого ненормального. Лешку буквально толкнули на меня, и я недоуменно поймал своего приятеля в дружественные объятья. — И чего не поделили? Впрочем, все было, как и всегда, даже этот балаган успокаивал и привносил нотку приятной домашней обстановки. — А то ты не знаешь, — буркнул тот, а чуть позже, даже не сомневаясь, выдал, выпутываясь из моих рук: — Что, наш дрыщ ебет очередную деваху? — Ага, — поддакнул я, соглашаясь. — Еще скажи, ту рыжую спичку, что была с тобой тогда, — Лешка напяливал отработанными движениями лабораторный халат. — Да нет, ее подругу, блондинку с шикарным бюстом, — я вытаскивал с писком свой халат из сумки, измятый так, словно побывавший в жопе у дракона. — С бюстом… — Лешка даже завис, а потом флегматично выдал: — Что ж, это хорошо, рад за него, наконец-то Аркашка приобрел мозги. — Думаю, он больше купился на ее светлые волосы… — начал было рассуждать я, как меня стандартно перебили. — А вот это уже не так важно, и вообще, тебе лекции нужны? — Лешка всегда подходил с практичной стороны вопроса. — А то, — усмехнулся я, заранее зная его ответ, и мне его тут же подтвердили вслух: — Тогда титруешь сегодня снова ты. «Вот же ж лентяй», — фыркнул я про себя, хотя Лешка есть Лешка, и с ним ничего не попишешь. Практика покатилась своим огородом, титрование, химические реакции, формулы, бесконечные перепалки Лешки с Кристиной, бурчание препода на то, что мы все идиоты… Я работал все это время на автомате, пока не поймал себя на безумной мысли, что каждую минуту жду его. Хотя наше дневное время, когда обычно Игорь сваливался на меня в университете, вроде давно прошло, значит, осталось только вечернее. Но ведь он со мной всю ночь провел, я сквозь сон чувствовал, как Игорь поцеловал меня в висок. Наверняка отсыпается у себя в своей параллельной реали, а может, учится… Или работает, и у него тоже порядком накопилось своих личных дел. Вот ведь, даже раньше не задумывался, а кто он там вообще, чем живет, чем дышит… И так по кругу, пока Лешка в очередной раз не облапал грудастую Кристину, и та с силой не припечатала этого придурка, толкнув его прямо мне на колени, попутно разбив пару лабораторных склянок. — Павел, уйми своего друга, а то я его кастрирую, причем самолично и без анестезии, — прорычали над нами перед тем, как грозно утопать за веником и совком. — И сколько раскололи колб? — я столкнул Лешку с себя на соседний пустующий стул. — Кажись, три, но это того стоило, я таки ущипнул ее за соски, сразу за два. Кстати, друган, у Аркашкиной грудастой блондинки другой подруги нет, пофигуристее? — Спроси сам у Аркашки, хотя, судя по тому, как он просерает пары, вы еще долго не сможете пообщаться, — хмуро ответил я, ожидание Игоря выбешивало не на шутку. *** Мне снова показалось, как что-то пищит в моей комнате, я вспомнил про нереальную Игореву трубку и решил-таки ее найти. Наверное, со стороны смотрелось глупо то, как я, стоя на четвереньках, медленно ползаю по полу, разматывая спираль от ее центра, и словно слепец, ищу что-то. Но время шло, Игорь не приходил, и я просто решил хоть чем-то отвлечь себя. Так я прощупал все пространство перед кроватью, и уже было полез под нее, как голос сестры выдернул меня из задумчивого равновесия: — Ты чего это кверху задом ползаешь? — Да так… — пришлось выпрямиться и повернуться на коленях к сестре. — М-ммм, у тебя что, сотовый разряжен? — Кларка отпила от дымящейся кружки и, судя по запаху, это был… — Какао будешь? — Да, конечно, — сбормотнул я, а затем уточнил: — А почему ты решила, что у меня проблемы с сотовым? — Пиликает уже сутки, только слабо как-то, либо у тебя, либо у соседей, если это все же твой — может, зарядишь? И перестанешь забывать его, как последний лох, дома, — сестра ретировалась на кухню, делая порцию обжигающего напитка и для меня. Запах какао для меня — это запах детства, нам часто с сестрой его готовила мама, щедро добавляя в него тягучие сливки и сахар. Странно, как мы воспринимаем порой запахи. Какие чувства они в нас рождают. Я вспомнил запах растертого пустырника, смешанный с цветущей пряной липой, эта смесь мне напоминала жаркие дни лета, если бы к ним не примешивались те ошеломляющей по бодрости оттенки кофе. Натурального, в зернах, обжаренного умелой рукой и размельченного в специальной ручной кофемолке. У нас дома такой не готовили. Но я помнил этот запах… Тем солнечным летом, когда я с отцом плавал на настоящем катере, и мы помогали рыбакам ставить сети. Тогда по утрам один из стариков готовил его прямо на костре… Доставал из своего мешка уже обжаренные зерна, крутил своей крепкой рукой рукоятку у кофемолки, а после готовил в большой глиняной турке. Вкус мне его не нравился, да и не все мужики его употребляли, хотя я его периодически и цедил по глоточку, тем более после маминого какао — кофе мне казался премерзко горьким. Дед смеялся, говорил, что мы еще слишком юны, и ни черта не понимаем в колбасных обрезках. Только один пацан, что был меня чуть старше, кажется, внук этого старика, пил крепкий кофе, не морщась. И мне он тогда казался настоящим героем. Воспоминания потекли медленно, обволакивающе жаром того, навсегда ушедшего в детство, лета. Ну да, меня с собой брал на эти рыболовецкие дела отец, он еще жил с нами и не помышлял уйти к другой женщине, более молодой и перспективной, нежели наша мать, а того парня — его дед. М-да… И что это я так углубился в воспоминания? Тем более запах этого прозрачного придурка уж точно никак не связан с моим отрочеством и детством. Я взял в руки чашку с какао, немного меняя ее наклон, смотря, как переливается в ней вязкая пряно пахнущая жидкость. Кларка готовила его, как и мама — замечательно, а когда отпил, серьезно задумался, вернувшись к настоящим реалиям. Вообще, это было ошарашивающей новостью, сестра тоже слышала этот слабый писк, и, судя по всему, все же трубку Игорь посеял где-то здесь. Думается мне, в районе кровати. Но как я после ни искал, пошарив руками даже под ней — ничего не нашел. *** Игорь не пришел ни завтра, ни послезавтра… Его не было больше недели. Нереальная трубка, если вообще это была она, а не соседский заброшенный девайс, пиликать перестала. Я передумал все, что было возможно, извелся за эти бесконечные сутки, ожидая, матерясь, выбешиваясь, круша у себя в комнате вещи, ругаясь с сестрой, мамой, срываясь по любому поводу. И как последний придурок, костерил многоэтажно этого невидимого засранца, каждый раз вздрагивая от любого шороха вокруг и замирая. И вот, спустя это время, когда уже сил психовать просто не осталось, и наступила полная апатия, что меня просто поиспользовали, а потом выкинули как ненужную одноразовую игрушку-дешевку, пространство так по-родному знакомо отступило на шаг. В то самое мгновение, когда я злобно топал с подносом еды в самый темный тихий угол студенческой столовки в настрое сожрать все, не оставив ни кусочка. Его крепкие руки оплели меня поперек тела, и он вжался в мою спину своей горячей грудью, тихо шепча: — Прости, не могу от тебя отказаться, пытался, но не могу… прости меня. Тарелки чуть с грохотом не полетели на пол, вообще, я хотел ему зафинтилить под дых, а затем весь поднос обрушить сверху завершительным аккордом. Наверное, столовский борщ на его прозрачной голове смотрелся бы просто отпадно. Но он не дал, подхватил одной рукой поднос, другой меня. И даже доволок до пустующего стола, где и усадил. По идее, ковылять с рядом парящей едой было как-то странно, но мне было уже откровенно насрать. — Я ненадолго сейчас, думал прийти к тебе, когда ты уже дома, но не утерпел. — Ну да, как благородно с твоей стороны. Что, разложишь прямо тут, в столовке, на данном заляпанном столе? — я презрительно глянул на засаленные разводы и пятна непонятного происхождения. — А ты очень этого хочешь? — просияли рядом, а после жамкнули так, что заскрипели ребра. Но, видно, мой прицельный взгляд был красноречив, он заливисто рассмеялся, а после, вжав меня в себя, поцеловал… Всепоглощающе, страстно, влажно, взасос, накрывая меня своим запахом чертовой липы с пустырником, замешенным на горьком кофе… М-ммм… И когда я посоловело уже не соображал, где верх, где низ, и вообще, в каком я нахожусь пространстве и времени, выдал: — Нет, пока только поцелуй, как извинения за то, что заставил так долго ждать, вечером приду к тебе на всю ночь, не скучай, — меня чмокнули прицельно, словно пристрелив, в висок и тут же исчезли. Да что за… Млять… — О, Павел, ты чего это такой красный? Заболел, что ли? Еле тебя разыскал в столовке, — Лешка гулко опустил свой поднос рядом со мной. И только это вывело меня из состояния чертовой эйфории, сердце стучало в глотке, ядрёный стояк подпирал снизу стол, яйца, бля, сжались так, что мама моя родная. А этот говнюк снова испарился. — Знаешь, Паш, не смотри на меня так, словно я мировой убийца. Если у тебя увели очередную бабу, то я тут совсем ни при чем, — добил меня приятель. — Какую бабу? — не понял я, пытаясь из последних сил не сорваться и по большому счету сообразить, что тут происходит. — Как какую? Из-за которой ты всю эту неделю сам не свой. Мужики поголовно про тебя говорят, что ты умом тронулся, иногда рассуждаешь вслух… Материшься или вообще хыхыкаешь, как прихвостень дьявола, да и взгляд у тебя, как у маньяка, нездоровый, — Лешка с удовольствием налег на столовские котлетки, запивая их вишневым компотом. Я же, глянув на полный поднос купленной еды, категорично ее отодвинул в сторону. Возбуждение немного схлынуло, и я, поправив свои зажатые в штанах муди, решил послать все оставшиеся пары на хер. — Куда это ты? — задали мне недоуменно вопрос в спину. — Домой, — злобно оскалился я. — Так преподу и передать? — едко переспросил Лешка. — Ага, скажи, что пошел латать свою улетевшую маньячную крышу, — съязвил я в ответ, уверенно топая на выход.