Кровь на снегу

Томас, как и обещал, приходил к Ньюту частенько, но держался обычно сдержанно, настойчиво играя роль безразличного сноба, делающего блондину одолжения. При каждом своем появлении он зачем-то искал причины своего прихода, будто стесняясь показаться искренним, но Ньют пытался обращать на это как можно меньше внимания и делал все то, что должен был — показывал разнообразные чудеса, успевшие накопиться где-то глубоко в его голове. Длились эти холодность и сдержанность совсем недолго — спустя неделю Томас уже больше напоминал обрадованного донельзя ребенка, разве что рот в удивлении не распахивал. На глазах у Томаса Ньют смешивал разные настои трав, которые после этого чарующе пахли, рассказывал о свойствах получившихся смесей. Он читал Томасу мифы на латыни и древнегреческом, предлагал оставаться по вечерам, когда в его лачужку забегали несколько чумазых ребятишек из соседних домов и с горящими от восторга глазами слушали сказки на ночь, некоторые из которых Ньюту удавалось сочинить самому в течение дня. Они часто гуляли, выбирались за стены города, скрываясь от всех любопытных глаз, подтрунивали над стражей королевы, закидывая ее снежками из-за угла; закрывали друг другу глаза мокрыми холодными ладонями, когда очередного бедолагу-протестанта забирали на казнь; ели снежинки, запрокинув голову настолько, что, казалось, затылком можно было дотянуться до позвоночника. Ньют угощал Томаса сушеными яблоками и все чаще улыбался искренне, без тени прежней насмешливости. Взамен на это Томас иногда приносил Ньюту еду из дома: воровал вино, запеченное мясо и прочие кусочки роскоши, столь незнакомые обычному народу. Иногда приводил с собой мальчишку-прислужника, лишившегося языка за какую-то особенно гадкую шалость, и тот играл им на флейте, с полуулыбкой поглядывая на сидевших перед ним на коленях парней. Еще Томас снабдил Ньюта одеждой, пусть и принадлежавшей раньше некоторой прислуге и оттого слегка потертой, но тем не менее вполне сносной: он не любил, когда блондин открывал ему дверь в своем изодранном, покрытом дырами размером с три кулака, тулупе. Он вообще не любил ту разницу между ними, которая проглядывала в одежде, домах и социальных статусах. Томас, если бы на то имелись какие-то способности, с удовольствием помог бы Ньюту вскарабкаться на пару ступеней выше. Потому что по его мнению блондин заслуживал всего самого лучшего. Если не королевского, то близкого к этому. Будучи с Ньютом Томас забывал обо всем: обо всех житейских мелочах и домашних необходимостях, об объяснениях с родителями после очередного ухода из дома, даже об обязательных занятиях верховой ездой и тренировках с мечами. В голову ему будто ударил настоящий ураган, потому что все те мысли, что не имели никакого отношения к Ньюту, выветривались сразу же и безвозвратно. С друзьями и семьей он говорил отныне рассеянно, осторожничал, подбирал слова и беззастенчиво врал с таким уверенным видом, что недоверие к нему граничило с невозможным. Правда, некоторые из его товарищей, на удивление зорко наблюдающих за переменами в Томасе, шутили временами, что Ньют «заколдовал его», но Томас в такие моменты отнекивался, доказывая, что никакого отношения к бедняку не имеет и давным-давно выбросил его из головы. Мать, которая всегда обладала несравненной чуткостью, замечала признаки сумасшедшей влюбленности, и лишь как-то таинственно улыбалась, когда Томас пытался незамеченным выбежать из дома. Она подолгу ждала его у окна, глядя в гущу изгаженного людьми города, ожидая его возвращения и думая о чем-то своем, но сыну ничего до поры до времени не говорила, боясь испортить или спугнуть совершенно незнакомые юноше чувства. Сам юноша этих чувств сторонился и даже побаивался. Он ощущал их опасливо пробивающиеся наружу, еще не осмелевшие корни глубоко внутри себя, и всеми силами противился им. Ведь никто не поймет его, признайся Томас в любви к человеку, который не только не подходит ему по статусу, но и еще является парнем. Парнем, черт подери. Ради которого Томас, к тому же, обворовывает собственную семью. Это казалось абсолютно неестественным и неприемлемым (особенно после того, как родители начали делать сыну намеки на свадьбу или хотя бы знакомство с «девушкой, столь рьяно требующей его внимания»). Но брюнет мало верил в эту неправильность. Он оборонялся от нее всеми силами, и, постепенно понимая, что сдает позиции, отдался этому чувству, покорно вытянув в стороны руки. Он часто подолгу думал о том, что именно разбудил в его душе Ньют, и так и не получил вразумительного ответа. Говорить со светловолосым другом он не мог, хоть тот и требовал от него откровенности, если Томас решался побеседовать о чем-то действительно важном, потому что отчего-то боялся быть отвергнутым, боялся оказаться на краю обрыва, куда останется только прыгать и ничего более. И чем дольше Томас об этом думал, тем сильнее завихрения мыслей в его напряженном донельзя сознании подталкивали его к короткому, всепоглощающему слову «влюбленность». В конце концов, порядков измотав себя частыми непрошеными раздумьями и визитами к Ньюту, Томас понял, что очарован Ньютом чуть ли не до ребячьего фанатизма, и противиться этому больше способен не был, давая всему идти так, как оно и должно.

***

— Вот, смотри, — руки Ньюта были спрятаны в грубо сшитые перчатки, не слишком подходящие ему по размеру и потому обрезанные у самого основания ладони — они попросту не налезали на запястья (наверное, потому, что Томас позаимствовал их у молодой кухарки с очаровательными крошечными ладошками). Одной рукой блондин держал бечевку от некрасивых, но крепко сколоченных саней, упирающихся ему в икры, а другой показывал Томасу на довольно большой холм, выпирающий мягкотелым треугольником на фоне светло-сизого неба. Этот холм был вдоль и поперек изрисован прямыми линиями, еще хранившими память о чьем-то недавнем веселье. — Если мы залезем на этот холм и поедем по этой колее, мы сможем пересечь весь пруд по льду, — Ньют несколько раз подпрыгнул, гулко стукая ботинками по припорошенной снежной пудрой воде, из-за морозов превратившейся в толстую, практически непробиваемую глыбу. — Разгонимся получше — скатимся во-о-он туда, — палец Ньюта тыкнул в рыхлую, слившуюся воедино белую массу, отливавшую сиреневым из-за неба. Затем он оглянулся и посмотрел на Томаса, который все это время только бесцельно топтался позади, согревая закоченевшие кончики пальцев на руках и ногах. На Ньюта он поглядел как-то безучастно и спустя мгновение коротко кивнул, словно бы подавая вид, что внимательно и заинтриговано слушает. Снежинки, мягкие и холодные, падали ему на нос и цепко оседали на дрожащих ресницах, и Томас то и дело их стряхивал, сильно и часто моргая. Хотя, помогало это плохо, и Ньют не мог не улыбнуться этому, на всякий случай отвернувшись от брюнета. — Там есть гигантский сугроб, в который вполне можно впечататься головой! Будет весело, вот увидишь! — Ньют неосторожным рывком за плечо подтолкнул Томаса в сторону холма и сам пошел к его покатому склону, таща за собой неповоротливые тяжелые сани. Утопив ноги в снегу несколько десятков раз, он снова посмотрел на брюнета: тот все стоял у берега озера и загадочно наблюдал за Ньютом, но, заметив на себе недоуменный взгляд, покорно перепрыгнул через несколько оставленных светловолосым следов и шатко перешагнул в следующий. Сани на холм пришлось вталкивать общими усилиями, и это дело заняло у парней минимум минут десять. С порядком истоптанной и выровненной сотнями следов вершины они скатываться не спешили, а только гулко дышали, унимая пожар на щеках. Томас наконец-то выпустил лицо из-под широкого шарфа, скрывавшего его прежде почти наполовину, запрокинул взъерошенную голову к небу и выпускал ввысь белые и невесомые, как вата, клубки пара. Он наблюдал, как полупрозрачная пелена извивается змеей в воздухе и исчезает на фоне темнеющей куполообразной бесконечности, и позволял себе только глубоко вздыхать время от времени, чтобы запустить в атмосферу очередную порцию вмиг замерзающего тепла. Город отсюда выпирал угрюмо-серыми неказистыми фигурками, расклеенными по земле как-то совсем небрежно: некоторые дома на окраинах были совсем захудалыми, полуразвалившимися, но по-прежнему прятали в своих стенах целые семьи. Казалось, над каждым невысоким зданием поднимались столбы серого дыма, и издалека они больше напоминали иллюзорные столбы причудливых деревьев. Замок упирался в небо острыми башнями и флагами на самых верхушках, и где-то там в окнах сновали едва различимые люди, ни на мгновение не вспоминавшие о чем-то действительно забавном и интересном — им было попросту запрещено об этом вспоминать. Томасу даже не верилось, что за крепкими стенами этой, казалось бы, неприступной крепости день ото дня вспыхивали костры казней и душераздирающие крики сжигаемых преступников сотрясали безразличную занавесь небосклона. — Ну, что? Готов? — громкий голос Ньюта вырвал Томаса из неприятных меланхоличных размышлений. Блондин зачем-то встряхнул пальцами, схватился за покоящуюся на земле веревку и слегка пихнул сани к краю, с внимательностью ювелира направляя их закругленные полозья в сторону ложбины. Какое-то время он ждал, пока Томас нерасторопно усядется на край санок и прижмет их получше к склону, и затем опустился уже сам, чуть не ударив затылком нос брюнета. Слушая приглушенное забавное ворчание позади, Ньют намотал тугую веревку на ладонь, оттолкнулся ногами от оставленной чьей-то огромной подошвой «ступеньки» и на всякий случай натянул ворот повыше, потому что буквально секунду спустя пригоршня снега хлопнула пощечиной ему по лицу. Томас едва успел обвить руками талию Ньюта и прижаться щекой к его чуть сгорбленной спине, защищая себя от ледяных ударов, и запоздало вскрикнул, разнося эхо своего удовольствия по всей округе. Он хотел, чтобы их слышали далеко-далеко отсюда, на другом краю Англии, потому что его снова захлестнуло той незабываемой детской радостью, которая улетучивается слишком быстро в эти тяжелые времена. Он был рядом с Ньютом, держался за него, как за нечто спасительное (но, скорее всего, оно так и было), чудодейственное и нереальное, словно бы боясь потерять. Он хотел бы, чтобы сам Ньют испытывал к нему нечто подобное в это самое мгновение, но спросить или хотя бы углядеть это в его глазах Томас не мог, потому что лицо его наблюдало за бегущими мимо них сугробами, неказистыми деревьями, шумными зимними птицами и снежинками, которые сливались в длинные белые ленты и с визгом ветра в ушах оставались позади. Ньют заметно смеялся, потому что его тело ритмично подрагивало, а до ушей Томаса изредка доносился его заглушаемый свистом мороза голос. И Томас радовался, что Ньют не укутался в свою хандру и апатию, что он тоже веселится прямо сейчас вместе с ним. Они съехали на лед очень быстро, но санки при этом не остановились, не сбавив даже своей прежней скорости. Город испуганно вжался в холм, бесчувственным истуканом замерший у берега озера, спрятался за его спиной практически наполовину, а затем и вовсе скрылся за разграбленными и обстрелянными обломками льда снежными крепостями. Томас по-прежнему не высовывал носа из-за спины Ньюта, а продолжал смотреть в сторону, вжимаясь красной щекой в его плащ, который развевался победным знаменем по обе стороны санок. Один резкий поворот головы, неуверенный крик Ньюта — и сани грубо врезались в рыхлый сугроб, дико взбрыкнув, как обезумевшая лошадь. Блондин успел отскочить в сторону, но от снега его это ничуть не спасло — он выбрался наружу, отряхивая лицо от заледеневшей массы и недовольно морща нос. Основной удар пришелся на Томаса, потому что и сами санки упали прямо ему на ноги, ощутимо вдавив их внутрь кучи до самого ее основания. Боли Томас не чувствовал, только лишь зябкие прикосновения забившихся за шиворот комков. Он лежал и не думал пошевелиться, давая заледеневшим от непонятного страха нервам возможность хотя бы немного остыть. Его тело ломило от холода сугроба, но он терпел, вперив глаза в лежащего в полуметре от него Ньюта. Они оба зачем-то расставили руки, из-за чего кончики пальцев пялились друг на друга, готовые вот-вот соприкоснуться (и когда это они успели снять перчатки?). Томас желал, но и боялся этого прикосновения, и что-то в груди все еще упрямо сжималось в тугой комок, не позволяя брюнету об этом думать. — Я же говорил, что будет весело, — Ньют выговорил это вместе с протяжным выдохом и наконец-то повернулся к Томасу, изучая румянец на его щеках. Его лицо внезапно стало по-взрослому серьезным, брови слегка съехали друг к другу, а скулы сосредоточенно зашевелились. Томас даже подумал было, что Ньют на него разозлился по какой-то причине, но затем, узнав уже въевшееся в память это выражение, расслабился и приготовился слушать — у Ньюта явно вертелось что-то на языке, что-то такое, чему препятствовать он уже не мог. — Знаешь, я хотел бы жить этим. Всеми этими нечастыми мгновениями, когда не думаешь ни о ком и ни о чем, оставляешь за спиной всякую дребедень. Хочу быть нужным кому-то, хочу что-то значить. Томас лежал рядом с ним, слушал медленную речь, но не задумывался о том, что ему пытались объяснить. Он понимал, что это в какой-то мере невежливо и даже эгоистично, но Ньют оставлял его бессловесным всяким своим монологом. По сравнению с ним Томас чувствовал себя неописуемо глупым и по-детски наивным, еще не испытавшим толком всех красот жизни. Поэтому он редко позволял себе перебивать Ньюта, лишь зачарованно слушал, вкушал его слова, как фрукты, и накапливал в себе, чтобы потом переваривать их и понять. Разговоры были одним из «чудес», обещанных Ньютом, потому что это было действительно нечто особенное. Мало кто мог говорить о чем-то столь возвышенном, загадывать наперед о пугающем и покрытом зыбкой пеленой неизвестности будущим, размышлять о «других» людях, затрагивать кучу всего и что-то одно сразу. И привязанность Томаса к Ньюту только из-за этих длительных монологов была неизбежна и очевидна. — Знаешь, я был бы не прочь переродиться. Умереть когда-нибудь и открыть глаза мальчишкой, который спасет мир. Или хотя бы поможет ему спастись, подтолкнет кого-то к свершению великих дел. Может быть, я пожертвую жизнью ради чего-то действительно великого. Погибну, прося того, кого люблю, прикончить меня наконец. На этих словах Томас смутился, потому что он не любил говорить о смерти, но Ньюту всегда было плевать: он относился к таким вещам безразлично, принимал их, как они есть, и всегда повторял, что рано или поздно умрет каждый, а бояться смерти так же глупо, как упасть на колени перед медведем, который вот-вот тебя сожрет, и слезно молить его этого не делать. Это смятение не ушло незамеченным от Ньюта, и тот слегка подался вперед, от чего его пальцы все-таки соприкоснулись с Томасовыми. — Я что-то не так сказал? — бровные дуги блондина обеспокоенно изогнулись, сморщив кожу на лбу. — Нет-нет, ты прав, Ньют. Во всем прав, — Томас отрешенно качнул головой из стороны в сторону, сминая под ней слой снега. Его пальцы самопроизвольно подрагивали, чувствуя столь близкое к ним тепло кожи другого человека, и из-за этого по телу колючими импульсами сновало неуемное волнение. — Знаешь, — после недолгой паузы Ньют все же осмелился заговорить снова, теперь заметно раздумывая над своими словами. — Я предлагаю тебе… сделку. Заметив, как Томас нахмурил брови, не понимая, что от него требовали, Ньют зажмурился на всякий случай, но лишь на одно мгновение, пролетевшее быстрее дикого вихря снежинок над головой. — Я буду учить тебя всему, что знаю, и творить все эти чудеса, как ты их называешь, но в обмен на это ты будешь всегда со мной. Может, даже согласишься убежать из этого города, поселиться где-нибудь в лесах и жить только ради нас двоих, и никого более. Считай это признанием. Сам, надеюсь, понимаешь, в чем. Томас ошарашенно смотрел на Ньюта, двигая только веками, которые своей дрожью безостановочно сбрасывали снежинки с мокрых ресниц. На лицо блондина напротив него белые точки садились осторожно, словно бы пробуя его кожу на вкус, и, облюбовав ее, мгновенно таяли или путались в волосах, застревали на потрескавшихся от мороза губах и шумно выталкивающем теплый воздух носу. Ньют смотрел на него, не отворачиваясь и даже практически не моргая. Он ждал ответа, и из-за паузы, которую Томас никак не мог избежать, уже наверняка принялся бранить себя всеми возможными способами за столь поспешное и необдуманное предложение. — Признанием? — голос Томаса приобрел заметную хрипотцу, практически убивавшую его до шепота. Он бы списал это на закравшуюся в него болезнь, если бы эта самая болезнь не лежала сейчас перед ним, такая невинно-спокойная, смотрящая на него, как на последнюю надежду своей жизни и все ждущая его реакции. Томас не любил, когда его так сканировали, потому что мысли разбегались врассыпную, паниковали и не знали, куда себя деть, и в итоге в голове образовывалась настоящая суматоха из случайных вопросов и реплик, которые было бы попросту стыдно произнести. Томас думал о снежинках, вальсирующих вокруг, контрастно выделяясь на фоне темнеющего небосклона, о холоде, который нещадно щипал спину, о тяжести саней, сдавливавших ноги, но никак не о том, что ему нужно что-то произносить. — Я понимаю, тебе странно это слышать. И я не хочу пугать тебя еще больше, потому что ты не знаешь обо мне ничего, кроме как того, что я обычный нищий, который умеет вытворять всякие необыкновенные штуки. Но если бы я хотел пошутить, ты бы это давно понял. Так… что скажешь? Я не прошу тебя воровать из дома еду или одежду, ведь я привык жить без этого, не прошу никакой отдачи. Кроме тебя самого. — он выдержал недолгую паузу, а затем все так же задорно улыбнулся, шутливо толкнув Томаса в плечо. — Не молчи, Томми, меня это бесит. Томми всеми силами пытался заговорить, но последние слова Ньюта напрочь вышибли всю построившуюся в голове реплику. И это состояние вынужденного безмолвия было до того невыносимым, что Томас, не выдержав больше собственной робости, оперся на локти, чтобы видеть Ньюта чуть лучше и наконец-то выпалил то, что топталось на языке, боясь с него соскочить: — Я согласен. Даже бежать. Но не сейчас, хорошо? Чуть-чуть потом. Это «чуть-чуть потом» прозвучало совсем умоляюще, по-детски наивно. Томас даже глаза слегка выпучил — для вида, —, а зрачки его самопроизвольно бегали по Ньюту, как муравьи, не понимая, где остановиться. Грудь Ньюта медленно, но нервно вздымалась, словно выталкиваемая бешено стучащим внутри сердцем. — Спасибо. Ньют сказал только это. Совсем-совсем тихо, практически самому себе, но все-таки сказал. Казалось, он собирался дополнить эту шаткую благодарность еще несколькими воодушевляющими фразами, но почему-то не стал. Он обдумывал что-то свое, и его губы при этом невидимо шевелились, вжимаясь в друг друга. Томас собрался было спихнуть надоевшие санки с ног, но его прервали: за доли секунды Ньют оказался запредельно близко и поцеловал его. Совсем осторожно, будто бы прося разрешения. Томас чувствовал тающий на языке снег, сухую кожу губ Ньюта и его теплое дыхание. Их щеки и без того зарумянились до цвета свеклы на морозе, а сейчас они вспыхнули еще ярче, чуть ли не светясь изнутри неловким смущением. От этой внезапной, ошеломляющей близости оба становились еще безрассуднее, и их губы касались друг друга так, будто это было самое последнее прикосновение в их жизни. Томас шумно проглотил целый ком холодного воздуха, когда Ньют все-таки отстранился, виновато опуская глаза. Было в этих коричневых радужках что-то неизменное — по-детски веселое —, но и в то же время блондин казался серьезнее, чем когда-либо. Он наблюдал за Томасом, восторженно следя за его резкими, неорганизованными телодвижениями, и внутренне радовался, что его не отвергли. В кои-то веки после столь долгого пребывания в одиночестве он нашел того, кто был ему нужен. Того, кто согласился до самой смерти оставаться с ним, как бы наивно и иронично это ни звучало.