Кровь на снегу

— Уверен? — Томас на вопрос Ньюта неопределенно фыркнул, пытаясь остановить разбушевавшееся дыхание и чувствуя, как сердце молотком колотится о ребра. Казалось, еще секунда — и оно сломает кости к чертям, и тогда Томас уже ничего не сможет с собой сделать. Да он и в эту минуту мало что мог. — Да, — он еще и кивнул вдобавок, упираясь ладонями в измятую и отчего-то влажную простынь. Колени уже начинали затекать, и Томас силился не отпрянуть, потому что лицо Ньюта было слишком близко. Запредельно близко. Оно пристально изучало Томаса, осклабившись хищно и даже как-то собственнически, кусало розовые бледные губы и нетерпеливо кренилось куда-то влево, словно бы собираясь впиться клыками брюнету в шею. — Ты же знаешь, что наша связь может иметь последствия. Неужели ты и вправду этого хочешь? — Ньют подался вперед, выдыхая вино на кожу Томаса. Томас зажмурился на мгновение, едва заметно сглатывая и выталкивая зацепившееся за горло волнение. Его ответ вышел немым, но понятным без каких-либо слов. Один короткий вдох, небольшая порция кислорода в застывших будто от мороза легких — и Ньют прижался к нему губами, не оставляя возможности сказать ничего больше: этого неслышимого «да» было достаточно. Ньют целовался требовательно, хаотично водил одной рукой по телу Томаса, а другой аккуратно цеплялся за волосы, буквально вдавливая в себя губы брюнета. Он чувствовал под влажной ладонью гулкое и быстрое сердцебиение, улыбался, позволяя себе лишь слегка растянуть уголки перевернутой радуги рта. Блондин не мог позволить себе излишних грубостей, больше ожидая от Томаса ответной инициативы, но у того, кажется, в голове было пусто, потому что он автоматически отдался действиям Ньюта, лишь подыгрывая, подстраиваясь и разрешая делать с собой все, что заблагорассудится. Ньют даже пожалел, что так опрометчиво подумал о недоверии со стороны брюнета. Такими вещами, как свое тело, подобные Томасу парни не разбрасываются. Ньют осторожно оттянул нижнюю губу Томаса и отстранился на одно долгое мгновение и давая парню необходимую передышку. Совсем короткую и чисто формальную, потому что отыметь такого непривычно неосторожного брюнета хотелось настолько, что тело Ньюта заметно напряглось от знакомого сладкого ощущения в районе паха. С каждым поцелуем, грубым уксусом или ненавязчивым касанием языка губ партнера Ньют отталкивал Томаса все дальше на жесткую постель, и остановился лишь когда взлохмаченная его же пальцами голова брюнета не оказалась вмятой в подушку, а сам Томас — до безобразия очаровательно порозовевшим и смущенным, но глядевшим на него, Ньюта, с новым для самого себя вожделением. Блондин по-своему загадочно засмеялся, совсем тихо и осторожно, будто боясь обидеть замершего под ним парня, который зачем-то поджимал подрагивающие пальцы на ногах и щипал ими пыльную простынь. И этот парень, Ньют мог поклясться, был прекрасен, начиная торчащими в разные стороны локонами на макушке и заканчивая кончиками пальцев. И этот парень, черт возьми, был с ним в эту самую минуту, ни о чем больше не думал и доверял ему, как никто другой раньше, несмотря на поспешные Ньютовы опасения. Опьяненный выпитым вином и беснующимся внутри возбуждением, Ньют наклонился к Томасу снова, безо всяких церемоний начиная кусать его губы, запредельно сладкие и послушно пропускающие язык блондина внутрь. Томасовы руки начали бездумно шарить по грубой одежде парня сверху, останавливались на животе, но дальше, к выступавшему из парусиновых брюк стояку дальновидно не продвигались, не то стесняясь, не то желая оставить такие вещи на потом. Сам Томас отчего-то снова держал глаза закрытыми и неестественно громко выдохнул, едва-едва подавив непрошеный стон, когда Ньют коснулся кончиком языка неба, а затем и вовсе начал нагло полосовать им язык Томаса, оставляя тонкие и немного неприятные полосы слюны на коже. Ньют чувствовал, что и сам стал розово-пунцовым от излишней напряженности, потому что бисеринки пота уже начали оставлять ощутимо-холодные дорожки на солоноватой коже и падали Томасу на подбородок, заставляя самого брюнета едва слышно посмеиваться. Пока губы Ньюта осыпали быстрыми эфирными поцелуями, его руки своевольно схватили Томаса за запястья и потянули куда-то вверх, не давая брюнету делать хотя бы что-то. Томас не сопротивлялся, но его откровенно изумленные глаза вперились в блондина, как будто бы спрашивая, что от него хотят. Ньют остановился, слегка наклонив голову и давая влаге сползти с лица, и заметив крошечный отблеск укоризны в глазах темноволосого парня, снова улыбнулся, лишь сильнее сдавливая ему руки. — Все нормально. Просто не двигайся пока, ладно? Взгляд Томаса стал еще более удивленным, однако брюнет кивнул, расслабляя сопротивляющиеся поначалу предплечья. Ньют обхватил его подбородок двумя пальцами, поцеловал почти отсутствующую ямочку под губами и, слегка повернув брюнету голову и обнажив белую шею, с жадностью прижался к бархатной коже. Томас внезапно вздрагивал и тут же расслаблялся, по-прежнему не пытаясь пошевелить руками, которые то и дело сжимал в кулаках, а затем снова разжимал, неестественно гулко дыша. Он еще заметно не остыл после горячих поцелуев, и потому держал губы слегка приоткрытыми, невидимо шевеля ими. Между тем Ньют двигался дальше, растягивая и без того объемную рубаху Томаса и оголяя его ключицы, а вслед за многочисленными порывистыми прикосновениями блондина на коже партнера вырисовывались кривые багрово-красных отпечатков, и их становилось все больше. Светловолосый все еще немного осторожничал, время от времени поднимал глаза на замолкающего парня под ним и следил за его реакцией, запечатлял в цепкой памяти частую смену выражений диковатого удовольствия, смешанного, как алкогольный коктейль, с нетерпеливым любопытством, желанием понять, почувствовать, осознать то буйное крышесносное ощущение, от которого так непривычно ломит и встряхивает все тело. С туго перетянутыми кистями на рубахе Ньют справлялся долго, но терпеливо, и именно эта трата времени стоила Томасу всей верхней одежды, которой, к слову сказать, на нем было не так много. Длинные, больше напоминающие вытянутые капли воды, рукава безразмерного «нечто», снятого с чьего-то плеча и заботливо напяленного на Ньюта, колыхались над торсом брюнета, щекотали его, из-за чего Томас начинал по-детски улыбаться, судорожно унимая рвущееся наружу хихиканье. Блондина это забавляло не меньше, и он нарочно проводил тканью по испещренной мириадами мурашек коже брюнета, тут же принимаясь их целовать, будто бы пробуя все еще прохладную мягкую кожу на вкус. Томас нетерпеливо кусал губы, пока Ньют пытался выползти из своего странного одеяния, но помогать не смел — руки, вбитые в пух постели, казалось, принадлежали отныне просьбе чародея-простолюдина, но никак не настоящему хозяину. Грязно-молочная ткань соскользнула с шаткой постели на пол, и обнаженный до половины, практически болезненно худой блондин невесомо приземлился Томасу на бедра, не убирая с лица отблеска самодовольства. Даже в такой интимной ситуации Ньют оставался Ньютом — немного небрежным обладателем нагловатой кривизны бледных губ, с мрачноватым оттенком скептицизма под бесконтрольно отбивающим дробь сердцем. Его тело, такое же бледное, как и сам Ньют в целом — белое полотно с хаотичной россыпью красных отпечатков пальцев Томаса, цеплявшихся за кожу, может быть, слишком отчаянно и крепко. Взгляд Ньюта плыл по телу Томаса, оценивал его, словно бы примерял — подходит ли? — и затем остановился, заинтересованный выпирающим из штанов стояком. Блондин прекрасно понимал, что в оставшейся на нем одежде ему тесно не просто так, зачем-то дернул головой, практически коснувшись ухом плеча и, властно принялся разбираться со всем тем, что осталось на них обоих. Все это время он не пытался даже наклониться к Томасу, дабы поцеловать его еще несколько раз и напомнить, что он все еще здесь, никуда не делся, романтика еще расхаживает по комнате и смотрит за ними, букетно-конфетная прелюдия еще не окончена. Подпоясанная мало напоминающим ремень куском кожи материя сползла с тела словно бы сама собой. Томас смущенно отвел глаза в стороны, чувствуя, что Ньют продвинулся на пару сантиметров вперед к колом стоящему члену брюнета, а руки его, непослушные и живущие будто по собственным законам, уже не раз будто бы невзначай коснулись чувствительной донельзя кожи. — Думаю, с этим ты сам справишься, — Ньют привстал немного, со всей возможной очевидностью намекая на свои широкие, способные уместить в себе как минимум три спичкоподобные ноги блондина, брюки. Томас неудачно громко сглотнул, из-за чего Ньют засмеялся, вовсе не издевательски, а, наоборот, как-то очарованно и понимающе, и вскоре сам потянулся за влажными ладонями брюнета, помогая тому стянуть наконец-то с себя порядком натиравшую кожу дрянь. Томас заледенел, ощутив, как член Ньюта касается его собственного, как кожа трется о кожу, и это было, наверное, горячее самого Солнца, которое сейчас миролюбиво глядело в комнату. Лицо блондина в это время вспыхнуло алым заревом — видимо, Ньют даже о себе мало что знал в данный момент, потому что все испарилось вместе со случайно изданными недо-стонами и заплутало, обескровленное, в спертом горячем воздухе комнаты. Ньютово лицо нависло над Томасом, нырнуло в самую глубину расширенных зрачков и снова заулыбалось. — Предупреждаю: то, что я сейчас сделаю, тебе вряд ли понравится. Но это необходимость. Говори, если будет больно, ладно? — один ветреный поцелуй Томасу в лоб, ненароком проведенная языком линия по переносице — и Ньют, жадно причмокнув губами, запустил себе в рот два пальца, нарочито медленно и вызывающе проводя кончиком влажного языка по подушечками. Томас ждал, горло его осушило, словно солнце — щепку, намокшую после дождя, и в голову просочилось змейкой навязчивое желание облизать эти чертовы пальцы самому. Лишь бы не ждать больше и не ерзать по постели, когда Ньют снова слегка толкается вперед, заставляя свою плоть и чужую горячо касаться друг друга, а Томаса — постанывать от нетерпения. Губами Ньют снова впечатался в Томаса, но лишь на долю секунды — дальше он выпрямился, выпячивая всю свою костлявость и будто бы щеголяя ею. Было в ней что-то незнакомо аристократичное, по-своему красивое, и Томасу нравилась эта нездоровая худоба: ее хотелось гладить руками, исследовать пальцами каждое тонкое ребро, целовать тонкие, почти невидимые порезы и синяки. Но дофантазировать ему не дали. Реакция Томаса, до того смотревшая куда-то сквозь вихрастую голову Ньюта, запоздало заставила брюнета слегка приподнять голову, зачем-то прикрыв один глаз, и смерить испуганным взглядом парня над ним, который перестал облизывать пальцы и свободной рукой грубо ухватился за одну из влажных от пота ягодиц. — А что именно мне должно не понравиться? Ох, черт! Макушка Томаса чуть было не врезалась в тяжелую каретку кровати. Сам брюнет болезненно укусил губу и слабо, ненатурально простонал, и это было больше похоже на подвывание умирающей собаки. Ньют, успевший вставить в Томаса первый палец, внезапно остановился, слегка наклонился вперед, чуть-чуть оттолкнув норовившие обнять его до нехватки воздуха в легких бедра и заботливо заглянул в глаза засмущавшемуся донельзя и все еще попискивающего от непривычки Томаса. — Я же предупреждал. Расслабься, Томми, и будет не так больно, — его голос действовал хуже всякой черной магии, и мышцы Томаса по всему телу заметно ослабли, поддаваясь просьбе Ньюта. Чувствовать внутри себя что-то инородное было явно одной из наиболее неприятных вещей, что Томасу приходилось испытывать, но он терпел, потому что член буквально саднило от возбуждения — оно никогда таким реальным не чувствовалось. Хотелось уже пустить в ход руки и довести самого себя до конца, но Ньюту это явно бы по душе не пришлось. Ньют же действовал аккуратно, стараясь не сделать Томасу больно. Его фаланги ощутимо напоминали кости — настолько жесткими и тонкими они были. Вдобавок к первому пальцу вошел и второй, и эти ритмичные движения пусть и не теряли некой непривычности, но начали становиться более приятными. Томас и сам не заметил, как его бедра самовольно двигаются в такт, принимая в себя все глубже, пока где-то внутри не задело какую-то точку, из-за которой искры побежали вместе с кровью по венам, а внизу живота, казалось, наложили камней. В этот момент Томас не удержался, вскрикнул, впиваясь ногтями в простынь и стягивая ее до побеления костяшек. Довольное, красное не то от стыда, не то от возбуждения, не то от старания, лицо Ньюта нависло над ним с довольной ухмылкой. — Готов? — одна из бровей слегка изогнулась. Ньют ждал ответа, будто бы не боясь прождать целую вечность вот так, опираясь на одну из рук и нависая над пропахшей вином физиономией Томаса, а другой оглаживая напрягшиеся отчего-то бедра брюнета. Томас выдал пару мучительно долгих мгновений — взгляд Ньюта затягивал его внутрь себя, буквально съедал по кусочкам. Где-то в нем было по-домашнему уютно и хорошо, и пахло почему-то шоколадом. Не в силах больше выдерживать на себе этот взгляд, он зажмурился, одновременно чуть-чуть ослабляя ноги и упираясь ими в заднюю стенку кровати, и несколько раз кивнул. Губы его разомкнулись, выпуская наружу горячее хриплое дыхание. Ньют завозился, заметно нервничая, непозволительно долго церемонился, путался в собственных руках и пальцах, чем пугал Томаса до дрожи, несколько раз ткнулся губами куда-то в живот, больше дыша на кожу, нежели целуя ее, и в конце концов вошел. Медленно, словно бы с опаской, не сводя при этом пристального взгляда с брюнета, который поначалу заметно расслабился, а затем напрягся снова, дергаясь грудью вперед и шипя от неприятной боли. Ньют остановился, давая парню привыкнуть, а его светлые волосы, до того тающими сосульками болтавшиеся на лбу, касались теперь сомкнутых век Томаса. — Все хорошо? — этот голос, донельзя обеспокоенный, но вместе с тем уверяющий, что все не так уж и страшно, достиг ушей Томаса с опозданием, сначала навернув пару кругов по комнате и словно бы не решаясь достичь адресата. Томас в ответ на вопрос распахнул покрасневшие глаза, в уголках которых дребезжали прозрачные слезы, совсем непрошеные и какие-то постыдные, и резко мотнул головой, избавляясь от прядей блондина. Ньют бесцеремонно ухватил его ладонью за щеку, смахнул соленые капли фалангой указательного пальца, скинул куда-то на земляной пол, втоптал в грязь и не дал больше шанса вернуться. Видимо, Томасу стоило немалых усилий заговорить, потому как его рот ни в какую не хотел открываться, а зубы все еще держались стиснутыми. — Д-да, ничего. Продолжай, — Томас даже позволил себе слабо и фальшиво улыбнуться — дать губам растечься по щекам волнообразной линией — и затем снова зажмуриться, нащупывая пальцами бицепсы Ньюта и впиваясь в них крепко-крепко, до болезненного покраснения на коже. Ньют слабо кивнул и двинул бедра вперед, входя глубже, и сам едва не зашипел, потому что, черт, Томас был чрезмерно узким, и это одновременно возбуждало еще больше и заставляло вспомнить о том, что позволять себе лишнего не нужно, если не хотелось сделать брюнету еще больнее. А делать ему больнее совсем не улыбалось, особенно в такой интимный момент. С каждым неритмичным движением на лице Томаса вспыхивало иное выражение, постепенно меняя прежнюю искореженную тягучей болью маску на очень дальнего родственника довольной улыбки. Сам брюнет рвано и громко вздыхал, забавно надувая губы, и не выпускал рук Ньюта, стараясь не цепляться за них ногтями, когда блондин снова и снова входил в него, постепенно набирая свой собственный ритм. Еще несколько движений — и член Ньюта задел ту самую точку, прикосновение к которой доставило столь дикое удовольствие несколькими минутами ранее. Здесь не то что бы бабочки в животе, а тараканы побежали по венам, щекоча лапками все внутренности и разгоняя по организму долгожданное удовольствие. Томас больше не сдерживался, и поэтому его обрывистые, небрежные вздохи и стоны вытекали из горла, как потоки воды — из-под камней — и Ньют все чаще улыбался, слушая, как томно произносится его собственное имя. Худая, практически бумажная, ладонь блондина обхватила возбужденный орган Томаса, сделала несколько плавных движений вверх-вниз, коснулась подушечкой большого пальца чувствительной головки. Томас этого явно не ожидал, и от того будто бы ухнул под пол, потому что в его груди собралось слишком много воздуха, который спустя мгновение вырвался наружу с тягучим, практически благодарным стоном. — Черт, Ньют, я тебя обо…ах! …жаю, — его зрачки, заполонившие чернотой всю радужку, скользили по телу Ньюта жадно, по-хозяйски, оставляя на них невидимые метки со словом «мое». Ньюту этот взгляд нравился, и тогда он входил до упора, насмешливо кусая губы и замечая, как лихорадочно Томас уводит свои нахальные глаза в сторону, сверлит им стену напротив, а затем возвращает их к блондину, словно бы понимая, что отворачиваться бессмысленно. Им обоим было жарко до невозможности, несмотря на пронизывающий зимний холод, который сочится, как пар из стеклянной колбочки, внутрь убогой лачуги сквозь прорехи в старых бревнах стен. Их дыхание было сбитым и неконтролируемым, и комната затерялась в бесконечно повторяющихся страстных звуках и утробном рычании, слишком животном и диком для человека. Жившие по соседству люди не раз уже ударили в тощую стену кулаками и попросили заткнуться, но никто из них этого не слышал, потому что в тот момент были только одни двое, идущие куда-то против правил, религии и прочих вещей, из-за которых их обоих можно было бы убить без зазрения совести. Тело Томаса вздрагивало время от времени, а ослабевшая хватка его ладоней говорила о том, что он вот-вот кончит, о чем брюнет и сказал Ньюту, смущенно выдохнув ему на ухо, что он больше уже не может. Ньют провел рукой по члену брюнета еще несколько раз и жалко поморщился, почувствовав, как меж пальцев на простынь просачивается теплая жидкость. Он сам не продержался дольше, толкнулся еще несколько раз, но уже не так чувствительно, как раньше, и шумно плюхнулся рядом с Томасом, поспешно вытирая себя и бедра брюнета жесткой тряпицей. Молчание между ними натянулось, как бельевая веревка между двумя домами. Минуты навешивались на нее, как прищепки, одна за одной, зажимали собой любые недосказанности. Парни гулко дышали, чувствуя, как комната заполняется неудобной и чужеродной тишиной. Последняя сначала укрыла их самих, будто огромное одеяло, а затем разорвалась на кучу частей и заполонила неказистый домик Ньюта, каждый его угол, каждую полку, закупорила щели в потолке и вытолкнула прохладу наружу, оставив лишь терпкий запах пота. Ньют заботливо укрыл Томаса пледом, натянув на себя оставшуюся половину, и подвинулся вплотную к измотанному брюнету, чьи волосы топорщились над подушкой, как гнездо какой-то загадочной птицы. Томас не смог вытерпеть на себе этот внимательный изучающий взгляд и покорно заглянул блондину в лицо уголками глаз, будто бы спрашивая, что ему нужно. — Спасибо, — Ньют клюнул его в висок и уткнулся в розовую щеку носом, шмыгая время от времени, как ребенок. — Ты просто не представляешь, какой ты замечательный. Томас, зардевшись еще сильнее, усмехнулся. Его голые ступни торчали из-под пледа, все еще упирались в заднюю часть кровати, ощупывали холодное шершавое дерево, и брюнет безразлично наблюдал за этим, затерявшись в закоулках собственного разума в поисках подходящего ответа на столь искренний и неожиданный комплимент. Ньют все это время смотрел на него. Смотрел любопытно, словно бы видя впервые, и это смущало, сбивало с толку. Томасу мало верилось в испытанные некоторое время назад ошеломительные ощущения, мало верилось, что он лежит полностью обнаженный в постели парня-простолюдина, что он вообще отдался ему вот так вот просто, доверчиво и  (он надеялся) не напрасно. Ему чудилось, что все это — странное сонливое наваждение, что стоит ему хлопнуть в ладоши или пошире распахнуть глаза, он проснется в своей душной комнате в луже собственной спермы и кучей похотливых образов в голове. Но чем больше истекало времени, тем меньше он верил, что все вокруг лишь иллюзия, потому что это даже не казалось иллюзией, совсем, хоть разум попервоначалу и бунтовал немного. — Ньют, — Томас выскочил на балкон своего дома с ножницами, разорвал веревку молчания, послушал, как сыплются вниз прищепки-минуты, и дружелюбно махнул рукой блондину напротив. — Раз уж у нас был… ну, ты понял, то, может быть, настало время рассказать, кто ты такой? Рассказать свою историю? Прежний недоверчивый и язвительный в таких ситуациях Ньют убежал, боязливо размахивая руками. Новый Ньют ступил на свет, зачерпнул в легкие побольше воздуха и согласно кивнул. — В моей истории нет ничего интересного. Абсолютно…

***

Томас не успел проследить за теми мгновениями, пока его, все еще голого, но уже начинающего дрожать от холода, укутали в украденный из дома мягкий плед, снабдили непростительно больно жгущей руки чашкой с каким-то настоем, который при этом чарующе приятно пах. Ньют разместился в десяти сантиметрах от него, тоже укутанный в жесткое одеяло, из-под которого местами выглядывала его светлая кожа. Его пальцы обвили друг друга крепким, на вид неразрывным замком, а сам блондин чуть ссутулился, собирая в кучку оставшееся в организме тепло. — Я помню своих родителей только по рассказам учителя. Он нашел меня под дверью своего дома — этого дома, на самом деле — завернутого в грязную пеленку. Высокий крепкий мужчина, укутанный в меховой походный плащ, стоит на пороге своего дома и непонимающе смотрит под ноги, где на измазанных дождем и грязью ступенях лежит ребенок приблизительно одного года. Ребенок пытается высвободится из сковывающей руки и ноги рваной материи, возмущенно хлопает глазами и протестующе елозит по грязи, разбрызгивая ее на более-менее чистое пухлощекое личико. Мужчина в недоумении переводит глаза с малыша на улицу, ища глазами родителей, но люди проходят мимо безразлично, и лишь редкий прохожий заинтересованно оборачивается на детский плач, поднимает бровь, с укоризной сверлит глазами вконец сбившегося с толку бородатого человека и идет дальше, тут же забывая об увиденном. — Подкидыш? — спрашивает сам себя мужчина и робко поднимает мальчика (а в том, что это мальчик, сомневаться не приходилось) на руки. Малыш тут же зацикливает на нем свое внимание, перестает вырываться из пеленки и отчего-то замолкает. Карие глаза смотрят на незнакомца со свойственным любому ребенку любопытством, но длится оно недолго, потому что грязь, начинающая подсыхать под горячим июльским солнцем, нещадно сковывает нежную кожу, и белобрысый младенец снова начинает плакать, показательно и вызывающе громко. Мужчина заносит его внутрь своей лачуги, освобождает от пеленок и замечает, как на пол медленно опускается измятый обрывок бумаги. «Осберт, мой старый друг, я безмерно благодарен вам за все, что вы сделали моей семье и за всю помощь, что вы нам оказали. Но боюсь, настали действительно тяжелые времена. Я и моя жена будем казнены завтра на рассвете, но мы не можем обречь на смерть нашего сына. Ему нет еще и года, он не сделал ничего, что могло бы настроить знать против него. Пожалуйста, позаботьтесь о Ньюте, как заботились бы о собственном ребенке, научите его всему, что знаете сам, дайте ему прожить долгую и счастливую жизнь, которую он заслуживает. Это будет мое последнее прошение к вам, дорогой Осберт. Исполните его, как исполняли всякую мою просьбу. Молю Господа Бога за вашу бессмертную душу. Ваш давний друг и посмертный должник, Грэгори.» Мужчина читает записку долго и внимательно, время от времени поднимая глаза на мальчишку, который, высвободившись из пут, уже осыпает светлую голову песком с пола и отчего-то беспрестанно смеется. Осберт узнает в его чертах знакомую улыбку Грэгори, восторженный взгляд Лилиан и ее аккуратный, аристократично вздернутый кверху нос. Осознавать, что малыш вот-вот потеряет самых родных ему людей, было невыносимо, и мужчина устало опускается на стул, закрывает глаза руками и некоторое время сидит, скорбно проговаривая молитву. Ребенок же не обращает на него никакого внимания, копошится в грязи, пачкается еще больше, трогает поставленные у стен инструменты и любопытно шмыгает носом. Он протестующе взвизгивает, когда его поднимают на руки, а затем опускают в кадку с теплой водой и трут, трут, трут руками, пока все пятна не смоются. — Учитель никогда не показывал мне этого письма. Видимо, не хотел, чтобы я мучился и возжелал отомстить. Он исполнял просьбу моего отца. Годы идут с неумолимой скоростью, уносят на подоле плаща воспоминания, людей, события. Мальчик никогда не задается вопросом о родителях, называет чернобородого лекаря отцом, внимательно следит за всем тем, что происходит в их лачуге, втягивает в себя жизнь непомерно огромными глотками, пропускает сквозь себя и скапливает в цепкой памяти все самое важное. Ему кажется, что он может собрать звезды, которые смотрят в дом каждую ночь, в ладоши и очень печалится, когда даже попытка залезть на крышу и схватить их оборачивается крахом и кучей синяков и ссадин. Он не видит во всех ужасах жизни ничего страшного и, сам того не замечая, ограждает себя от жестокости, произвола и кровопролития. Осберт учит его основам лекарского дела, показывает свойства важнейших трав, берет с собой к больным и постепенно заполняет мальчика своими знаниями, передает все, чему научила его жизнь, своему ученику, и радуется каждому его успеху. У него есть и другие ученики, которые вкладывают не меньше прилежания в свое дело, но Ньюта он, несомненно, считает самым достойным. Он больше не видит в нем чужого отпрыска. Ньют становится для него сыном, единственной надеждой и верой в светлое будущее, которое, как надеется сам Осберт, уже совсем не за горами. — Мне было, кажется, двенадцать, когда его обвинили в занятиях черной магией. Ему тогда попался один мальчишка, способный преодолеть чуму. Знаешь, он не мог ей заболеть, это была его особенность, Осберт только помог его организму справиться с болезнью, и все. Но ему никто не поверил. Мать этого ребенка, сумасшедшая стерва, видимо, совсем не желала видеть его живым, и поэтому наплела инквизиторам всякую чушь про учителя, и чушь полоумной старухи, конечно же, оказалась убедительнее, чем правда лекаря, который собственными руками спас немало жизней. Я тогда отсиделся у одной повитухи некоторое время, потому что меня тоже искали, но дело удалось замять, доказать, что я в то время был не в городе, якобы набирал запасы трав на зиму. Хотя тоже мог оказаться на том же костре рядом с ним. Лучше бы так и было. Знаешь, никогда бы не подумал, что останусь абсолютно один. Как бы против всех. Я отказался от лекарского дела, потому что жить все-таки хочется, подрабатывал у местного кузнеца подсобником, плату брал едой, но потом он меня выгнал взашей. Кажется, его дочь влюбилась в меня, а он хотел найти ей мужа побогаче, чтобы поправить свое положение. Сейчас я не знаю, что мне делать, кормлю себя сам и с помощью Хьюго — он мне весной помогает ловить уток и прочую мелочь, на этом можно выжить. Томас поставил пустую кружку на пол, неуклюже свесившись при этом с кровати, и обхватил лицо Ньюта руками. Ньют отказывался смотреть на него, прожигал взглядом свои грязные пальцы и то и дело рассерженно вздыхал, немного забавно раздувая ноздри. — И почему ты скрывал это все? — Честно? Ты мне жутко напомнил этого урода, Эдисона, который арестовал и способствовал казни учителя. Ты еще и ворвался ко мне в дом ни с того ни с сего, благо, безоружный. Думал, что ты один из тех, кто верит, что лекари сейчас сплошь и рядом чернокнижники. И только не говори, что у тебя не возникло таких мыслей, когда ты впервые здесь появился. Ни за что не поверю. Томас виновато поджал губы: он действительно подумал об этом в первые несколько секунд, но бросаться к стражам и требовать казни этого парня не собирался. Потому что чувствовал, что Ньют не был этого достоин. Чувствовал, что этот белобрысый простолюдин есть нечто большее, чем все эти язвительные замечания и кислые усмешки. И не ошибся. — Моя история совершенно обычная. Мой отец — обычный торговец, постоянно в разъездах, а мать сидит дома и нянчит троих дочерей. Не сказать, что мы особо богаты, но на жизнь хватает. Меня с малых лет учат махать мечом и ездить на лошади: желают запихнуть в армию. Надеются, что я получу звание повыше и буду помогать им деньгами. Ньют слушал его невнимательно, пропуская мимо ушей добрую половину слов и вычленяя лишь самое главное. Он верил самому Томасу, но не хотел верить его рассказу — он был слишком гладким и приторным, как застоявшийся в бочке мед, чтобы быть правдой. В этом веке нет места правде и таким гладким и безоблачным историям, в них всегда случается нечто сумасшедшее, несправедливое. Ньюту понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что первым облачком в жизни Томаса оказался он сам, и это было до того омерзительно понимать, что он даже отвернулся, сковав бока руками. Пальцы нащупывали тонкие ребра, играли на них, как на арфе, и гоняли мурашки по замершему телу. Он так бы и сидел, отчужденно пялясь в стену, если бы Томас не ухватил его за подбородок и не притянул к себе для поцелуя, который оказался не таким идеальным, как некоторые предыдущие: они оба уже дрожали от холода, зубы стукались друг о друга и кусали губы напротив слишком больно, чтобы называть это нежностью. — Люблю тебя, Томми, — Ньют не любил свою внезапную искренность, он не мог даже контролировать ее толком, и поэтому она говорила сама за себя, пританцовывая на языке. — И я тебя, Ньют. Томасу до жути хотелось сказать, что Ньют оказался самым важным из всех чудес, которые он увидел за последние дни, но ему не удалось, потому что блондин обхватил его рукой, тихо хихикая, и повалил на кровать. И, казалось, на одну секунду брюнету удалось разглядеть в любимом (да, он не мог отныне называть его иначе) ту самую детскую улыбку, искреннюю и жизнерадостную, еще не потрепанную необходимостью казаться счастливым. И Томас знал, что завтра же побросает свои вещи в дорожный мешок, встанет у дверей Ньюта и предложит ему убежать подальше от всех. Может быть, они сядут на корабль и уплывут в другую страну, а, может, построят небольшой домик где-нибудь у подножия гор и будут жить там ради друг друга. Томас не мог размышлять об этом должным образом, потому что Ньют все это время смотрел на него из-под полуприкрытых век, как смотрел раньше на звезды или летящего под Луной Хьюго. Зима незваным гостем задувала редкие снежинки в лачугу, снаружи все заметно успокоилось, день клонился к вечеру. Ньют пробормотал что-то про ночную прогулку и кражу конфет из лавочки неподалеку, пообещал показать Томасу еще что-нибудь, еще раз обозвал инквизиторов и всех жителей города, сказал, что бога не существует и что животные лучше человека. Он говорил много чего, но совсем тихо и неразборчиво, но Томас вслушивался как можно внимательнее, потому что все, несомненно все, казалось ему важным. Каждая в сердцах сказанная фраза, каждое утопившееся в шепоте слово. Ньют был для него важен. Ньют был самым незабываемым чудом за всю его жизнь.