Шантажист

      Я смотрел на светловолосую голову на соседней подушке и размышлял, почему я вместе с этим парнем. Ответ был прост. Потому что это Гокудера, и он шантажист. И это, как оказалось, не так просто проигнорировать.       Долгое время мы были просто друзьями. Ничего другого мне бы и в голову не пришло, но только не Хаято. Пока я был занят бейсболом и учёбой, которая давалась мне не так легко, как хотелось бы, в голове у Гокудеры что-то произошло. Нет, честное слово, если бы он занимался спортом или ещё чем-то кроме обожествления Тсуны, может быть, всё сложилось бы по-другому. Кстати, почему бы ему не влюбиться в Десятого. Фанатичная преданность Гокудеры вполне располагает к чему-то большему, но, видимо, с Богами нельзя заниматься сексом. Вот чёрт, а со мной, значит, можно?! Паршивец, я чувствовал раздражение от неловкого положения, в котором оказался благодаря этому эгоистичному пацану.       Ну, так вот если бы он мог отвлечься на что-то другое или учеба давалась ему не так легко, то он бы не доставал меня. Только я так и не понял, в какой момент всё изменилось. Я же всегда его раздражал. А теперь он раздражает меня.       Спящий паренёк заворочался во сне и повернулся ко мне лицом. Во сне он казался милым и даже каким-то беззащитным что ли, хотя в жизни таким не назовешь. Типичный эгоист. Всегда идёт напролом, не думая о последствиях. Блин, да он вообще никогда ни о ком не думает, кроме Джудайме. Так чего ко мне привязался?!       Я приподнялся повыше на подушках, продолжая рассматривать его милые черты лица. И что мне теперь делать? Как могло так случиться, что я оказался с ним в одной постели? Хотя, что значит как, что за глупый вопрос — он меня шантажировал. И вот я рассматриваю его спящего, подавляя в себе желание протянуть руку и погладить его бледную кожу. Она кажется мне такой шелковистой, что хочется это проверить, вернее ощутить. Ощутить её гладкость после нашей близости, потому что когда он сам начинает прижиматься ко мне, я уже не могу ни о чём думать. И вспоминаю об этом, только когда он замученный засыпает. Довольно улыбаясь во сне, он даже не знает, что я люблю и ненавижу его одновременно.       Люблю, потому что его невозможно не любить. И ненавижу, потому что чувства, которые он во мне вызывает, противоестественные. Это для него они нормальные. Для него вообще нет ничего невозможного. И доказательство тому я, разделяющий с ним постель. Я, которому никогда и до девушек не было дела. Я всегда любил бейсбол, а теперь люблю Гокудеру.       Не выдерживаю, протягиваю руку и вновь прикасаюсь к нему. Глажу его по руке, предплечью. Мои пальцы пробегают по ключице, а от неё на спину к выпирающей лопатке. Гокудера худоват, но, быть может, это заводит меня больше всего. Почему так? Когда я стал из-за него безумным?       Секс всегда бывает между нами по нескольку раз к ряду — таково желание самого Хаято. Что тоже мне не понятно. Так истязать себя. Я бы его пожалел, закончив всё одним разом, но Гокудера на это никогда не соглашается. Может, он на самом деле мазохист? Как бы там ни было, но после пары-тройки раз он обычно вырубается, так и не дойдя до ванны. Если мы сильно расходимся, то мне приходится обтирать его спящего. Сегодня он подготовился и этого не потребовалось. Мои пальцы ласкают его кожу, но он не просыпается, измученный моими предыдущими прикосновениями. Я люблю его прохладную бледную кожу, но ещё больше я люблю разогревать её своими ладонями. Я трогаю, целую, ласкаю, иногда забываюсь и тогда не имея сил сдержаться, впиваюсь пальцами в его тело, даже зная, что потом останутся следы. Поцелуи переходят в засосы, но и этого мне кажется мало. Я начинаю кусать эту бледную кожу, совершенно теряя контроль. Гокудера никогда меня не останавливает. Его вздохи и стоны звучат у меня в ушах. И когда я чувствую, как на мгновения он задерживает дыхание, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями, моё собственное сердце пропускает удары.       На утро, выйдя из ванны, он ругает меня за то, что теперь ему придется надеть кофту с длинным рукавом и под горло. Особенно мне от него достается летом. Потому что плюс к жаре, которую ему приходится терпеть, Гокудеру ещё достают вопросами, почему он летом так одет, не морозит ли его. Может, заболел? Но через несколько дней между нами всё повторяется снова. И снова я не могу с собой совладать, чувствуя, как он задерживает дыхание, пытаясь сдерживать стоны.       — Хаято… Хаято, перестань, прошу тебя, — не понимая собственных слов, умоляю я. — Дай мне тебя услышать.       Но Гокудера упрям. И по какой-то причине, раскрывая мне полностью своё тело, он не всегда позволяет мне слышать свой голос. Не понимаю, с чем это связано. Вчера всё было по-другому, а сегодня он сдерживает себя и молчит.       Срываюсь, хватаю его, сгребаю буквально в охапку и целую в эти упрямые, непокорные губы. Целую настойчиво и жадно, словно желая показать ту жажду, что он во мне вызывает. Страсть разгорается во мне, и я дальше не способен быть нежным. Сейчас я способен причинить ему боль, но он не сопротивляется. Гокудера мне никогда не сопротивляется, но сегодня продолжает упрямо молчать. И вдруг я понимаю, что кусаю его губы. Заглядываю в глаза и вижу в них вызов. Вхожу без подготовки и замечаю, как от боли расширяются его зрачки. И с каждым моим вторжением выражение его глаз постепенно меняется. Глубокие толчки доводят его до покорности. И в последние секунды, вбиваясь всё глубже, слышу, как подо мной Хаято срывается на крик. Я вижу удовлетворение в его глазах. За секунду до ослепительного оргазма понимая, что покорен им именно я. Этого он и добивается.       Я всё ещё возбуждён, кровь моя пока не остыла. Ощущения от последнего секса ещё кипят в теле, пока мои пальцы гладят его прохладную кожу. Хаято не накрылся. И сейчас думаю, что он замерз. Я бы хотел согреть его своим теплом, но, боюсь, ни к чему хорошему это не приведёт. Ему всё же надо отдохнуть. Ведь мужское тело не приспособлено к такому виду секса.       Сдерживаюсь, нехотя натягиваю на обнажённое тело простыню, стараясь не смотреть на пах. Он сейчас расслаблен, и мне так хочется взять его в рот. Чувствуя, что скоро не смогу сдерживать свои порывы, тем более зная, что могу сейчас наброситься на него, и Хаято не будет против, что я его разбужу. Понимая, что могу с ним сделать всё, что захочу и когда захочу. Я чувствую, как осознание этого меня развращает. Поэтому сдерживаюсь, пытаясь остаться человеком и дать Гокудере поспать. Я нехотя выбрался из постели, натягиваю спортивные штаны, валяющиеся возле кровати, и накидываю на любимого лёгкий плед. Хаято почувствовал это и частично сгрёб ткань в охапку. Прижал к груди и, зарывшись лицом в ворсистую материю, счастливо заулыбался во сне. А я протопал на кухню, похоже, что у меня больше нет сил видеть его милашество.       Заправив кофе в кофеварку, я стал ждать. Я ждал, когда сварится кофе и уляжется моя похоть. Можно было бы сходить в душ, чтобы охладиться, но меня затянуло в воспоминания.       Однажды, когда мы были в классах старшей школы, Гокудера, напившись, признался мне в любви. Я даже не подумал, что он это серьёзно. Просто пропустил мимо ушей. Хотя сейчас думаю, что такое возможно. Просто когда ты молод, многому не придаёшь особого значения.       Я тогда посчитал это пьяным бредом и оставил без внимания, ничего не ответив на его слова. Если бы я тогда знал, что он говорил серьёзно…       Но так ведь и было. И со временем оскорблённые чувства дали о себе знать.       Зная Гокудеру, я мог бы догадаться, что он всё равно добьётся своего. Но время шло и ничего не происходило. Я больше не вспоминал о том случае, считая его глупой шуткой. И вот однажды, это было перед вступительными экзаменами в институт, Гокудера сорвался.       Он заявился ко мне домой посреди ночи, разбудив отца. Хорошо, что я ещё не спал. Вернувшись вечером от репетитора, несмотря на усталость, я решил ещё раз проштудировать материал по одной из главных тем. Внизу послышался стук в дверь, который оказался не первым. Просто я не слышал предыдущие. Когда я вышел на лестницу, папа уже впустил в прихожую Хаято. Тот был мокрым до нитки. Глядя на него, я подумал, что не заметил, как на улице пошёл дождь. Гокудера смотрел на меня снизу от подножия лестницы, ведущей на второй этаж, и взгляд у него был нехороший, требовательный. Да и сам он был то ли взъерошенный, то ли нахмуренный.       Поглядывая то на меня, то на Хаято в этой немой сцене, папа спросил:       — Такеши, всё в порядке?       — Да, пап. Просто я совсем забыл, что Хаято обещал ненадолго заскочить, чтобы объяснить мне кое-какой пропущенный материал.       — Ночью? — удивился отец.       — Ну да, — утвердительно ответил я. — Мне многое надо наверстать, скоро ведь экзамены. Я даже сейчас ещё не спал, занимался. Так что, можно сказать, Гокудера как раз вовремя.       Отец пожал плечами.       — Только дай ему полотенце и сухую одежду.       — Хорошо, — пообещал я, махнув Гокудере, чтобы поднимался.       Тот разулся и прошлёпал вверх, оставляя мокрые следы на лестнице.       Мы зашли в комнату, и я закрыл дверь.       — Что-то случилось, Хаято?       — Да. Ты не воспринимаешь меня всерьёз, — ответил он, тряхнув волосами.       Это напомнило мне, что он промок, и я пошёл в ванную за полотенцем.       — В каком смысле?       — Сам знаешь, — он остался стоять возле двери.       — Нет. Не знаю, — беззаботно ответил я. — Мало ли о чём ты думаешь.       — Ты что, совсем тупой, Ямамото? — Хаято свёл брови к переносице и вперил в меня взгляд.       Я вернулся и протянул ему полотенце.       — На, возьми. Вообще-то я себя тупым не считаю, но тебя переубедить даже пытаться не буду. Так о чём речь? И зачем ты заявился ко мне среди ночи.       — Речь о тебе. А под дождем я просто гулял.       Я полез в платяной шкаф за сухими вещами.       — Гулял, значит? Чудишь, Гокудера!       И тут, потянувшись за своим спортивным костюмом на верхней полке, я насторожился собственным словам. «Чудишь». В прошлый раз Гокудера так себя вёл, признаваясь мне пьяным в любви.       Неужели опять? Очень может быть. Он сейчас как раз в растрёпанных чувствах. Я повернулся к нему, прижимая к себе костюм. Хаято стоял всё так же возле двери с полотенцем, которым и не пытался вытереться, и смотрел на меня. У него был такой взгляд, что даже если бы я и хотел высмеять его слова, то не смог бы.       — Вытрись и переоденься, а то заболеешь, — сказал я.       — Да без разницы, — он не отрывал от меня своих серых глаз.       — Не говори глупостей, а то экзамены тебе придётся отдельно от всех сдавать, если теперь свалишься с температурой.       — Я всё равно заниматься не могу.       — Это ещё почему? — видя, что он не собирается переодеваться, я подошёл к нему и, забрав полотенце, стал вытирать его мокрые волосы, стараясь не смотреть в глаза.       «Дурак Гокудера, совсем ничего не понимает».       — Потому что думаю о тебе.       «Ну вот. Снова-здорово».       — Думаешь, это в смысле, как говорил в прошлый раз? — осторожно спросил я.       — Так значит, ты помнишь? — при отсутствии внешней реакции его взгляд оживился.       И мне вдруг стало неловко оттого, что вытираю его волосы.       — Ну да, просто не воспринимаю это всерьёз, — ответил я, стараясь, чтобы слова мои звучали легко и беззаботно.       Быть может, он тогда не захочет продолжать разговор на эту тему.       Честно говоря, я думал, что Хаято прикалывается.       Но он вдруг ударил меня по руке, отвергая мою помощь.       — Так восприми. Я в жизни ещё не был так серьёзен.       — Блин, Хаято, да отстань ты уже от меня со своими шуточками. Чего ты ко мне приколебался? И как я, по-твоему, на это должен реагировать. Мы же оба парни, — я продолжил вытирать его мокрые волосы.       — Да мне плевать, что мы оба парни. Я так чувствую.       — Эгоист, — устало сказал я.       — А ты трус, — он очень серьёзно в упор посмотрел на меня из-под края полотенца.       — Это ещё почему?       — Потому что отказываешься посмотреть мне в глаза, понять, что я говорю правду, и задуматься, способен ли ты принять её.       — Не способен, — ответил я, расстёгивая его мастерку, снимая мокрую рубашку. — Если ты желаешь продолжать, то лучше переодевайся и уходи.       Говоря эти безжалостные слова, я старался на него не смотреть. Всё это не могло быть серьёзным. И будет лучше, если этот бред выветрится из его головы. Хаято надо прийти в себя. Скоро экзамены, а он ерундой страдает. Мои руки продолжали автоматически натягивать на упрямого Гокудеру сухую одежду. Я хотел, чтобы он ушёл.       — Такеши? — он звал меня по имени, побуждая не отводить глаз. — Такеши?       — Что? — и вот я уже смотрел на него сверху вниз. Смотрел против воли в эти серые глаза, понимая, что он сейчас честен и открыт, быть может, как никогда.       — Такеши, я люблю тебя.       «Блин. Ну, вот что мне с ним делать?»       — Теперь ты мне веришь? Слышишь? Понимаешь?       — Да, — сказал я, — но это ничего не меняет. Штаны надевай сам и уходи. Зонт возьмёшь в прихожей. И начинай заниматься.       — Это всё? Ты меня отвергаешь?       — Нет. Мы по-прежнему друзья. Твоё увлечение мной скоро пройдёт.       Он ничего мне не ответил. Просто развернулся и вышел, так и не переодевшись до конца. Я подошёл к окну, хлопнула входная дверь. И я увидел Хаято под дождем. Он был без зонта. Значит, всё было напрасно.       Но в тот момент я ещё не знал, насколько всё серьёзно. Понимая, что заниматься сегодня я уже не смогу, я отправился спать, предварительно развесив мокрые вещи Хаято в ванной. От них пахло сигаретами и дождём. Мне было жаль его, но в ответ на его чувства мне было нечего ему предложить, кроме дружеского общения. Возможно, я был излишне груб, но как поступить иначе, я не знал. Долго ворочаясь уже под утро, когда прекратился дождь, я, наконец, заснул.       Меня разбудил телефонный звонок. Пищал мой сотовый. На часах без пяти шесть утра. Я поднял трубку.       — Такеши? — услышал я голос Гокудеры.       — Ты совсем с ума сошёл? На время-то смотрел? — начал я ругать его.       — Выслушай меня.       Я замолчал, поняв по голосу, что он нетрезвый.       — Чего ещё? Говори. Ты пьян?       — Да, и я наглотался таблеток, — голос в трубке икнул.       — Блин, ну что ещё за шутки?       — Я не шучу, как и раньше с тобой не шутил, — голос в трубке прозвучал тихо.       — Ты с ума сошёл? — весь сон как рукой сняло. Мысли заметались в моей голове. Я пытался определить вероятность, насколько всё это могло быть правдой.       — Помолчи и выслушай меня. Если ты хочешь, чтобы я остался жить, то просто будь со мной. В этом случае приезжай и вызови мне скорую. Если же ты по-прежнему не способен принять мои чувства, то просто оставайся дома и не предпринимай ничего. Всё решится само.       — Ты о чём говоришь? Совсем ничего не понимаешь? — парализованный страхом, я почувствовал, как вспотели мои ладони.       — Такеши, я прекрасно понимаю, о чем говорю. Это ты меня не понимаешь.       — Да если это правда, то ты просто дурак, — прокричал я в трубку.       — Не приезжай, если я тебе не нужен, — прозвучал до ужаса спокойный пьяный голос Гокудеры в трубке.       — И шутки у тебя дурацкие, — но я чувствовал, что он говорит мне правду. — Конечно ты мне нужен. Ты же мой друг, — а сам я уже натягивал джинсы, прыгая на одной ноге, зажав телефон между плечом и ухом.       — Такеши, не приходи, если я тебе нужен только как друг, — Хаято повесил трубку.       Меня всего колотило. Как его понимать? Как я могу не поехать? Он же мой друг. Просто он хочет стать кем-то большим, но для этого не обязательно вытворять такое. В тот момент я готов был вытрясти из него всю душу. Ругая последними словами собственную глупость и грубость, я трясущимися руками набрал номер скорой.       Монотонный женский голос спросил у меня:       — Что случилось?       — Возможно отравление большим количеством лекарственных препаратов.       — Отравились вы, сэр?       — Нет, мой друг.       — Пожалуйста, скажите адрес. Мы вышлем скорую.       Я продиктовал адрес, стараясь говорить громко и чётко, насколько это было возможно на бегу. А сам я уже мчался по мокрому асфальту к дому Гокудеры. Я в жизни своей так быстро не бегал, даже играя на межшкольных соревнованиях. И всё равно скорая приехала раньше меня. На ходу радуясь за нашу медицину, я, не сбавляя скорости, вбежал по лестнице в дом. Там меня встретила команда бездействующих врачей.       — Вы Ямамото Такеши?       — Да, — я обогнул их, чтобы увидеть Гокудеру. В голове мелькнуло сомнение, что они не могли так быстро оказать ему помощь. Так в чём же дело? Что за странные врачи пошли. Стоят и глазеют.       — Почему вы не оказываете ему необходимую помощь? — лёгкие мои горели от быстрого бега, в боку нещадно кололо.       — Потому что он отказывается от неё. А мы не имеем права совершать какие-либо действия без согласия пациента, — ответила стоящая ближе всех ко мне медсестра и развела руками. — Но он хочет видеть вас, — добавила она.       — Это ещё успеется, как быть сейчас-то?       — Ждать, — невозмутимо ответил врач.       — Чего?       — Пока он потеряет сознание, тогда мы сможем промыть ему желудок без его согласия. Или вы можете попытаться уговорить его позволить нам сделать это.       — Да вы понимаете, что плюс к отравлению, он ещё находится в алкогольном опьянении? — начиная злиться, требовательно спросил я. Я злился на Хаято за его безрассудный поступок, на себя за чёрствость, на врачей за их бездействие.       — Понимаем, здесь стоит вполне специфичный аромат алкоголя, — так же спокойно ответил врач.       Это был мужчина средних лет, наверное, он повидал всякого на своей работе, а может их так учили — не принимать ничего близко к сердцу. Но сейчас помощь была нужна моему другу, и я не мог так же бездействовать.       Резко развернувшись, я прошёл в центр комнаты. Хаято лежал на полу бледный, как смерть, в луже рвоты, глаза его были прикрыты, но он был в сознании. Я подбежал к нему, схватил на руки и отвесил пощёчину. Наверное, это была странная первая реакция, но волнение изменило меня. Его голова дернулась, он открыл глаза и улыбнулся мне потрескавшимися губами.       — Такеши?!       — Идиот, не мешай врачам делать свою работу.       — А то что?       — А то я так тебе тресну, что ожидаемая потеря сознания наступит значительно раньше, — выкрикнул я.       — Ты волнуешься за меня? — он выглядел довольным, словно его радовала эта догадка. — Значит ли это, что я тебе не безразличен?!       — Конечно, мы же через столько прошли вместе, но давай мы обсудим это позже, — торопливо проговорил я.       Его словно выключили.       — Ты опять говоришь не те слова. Причём здесь то, что мы пережили вместе. Я хочу быть для тебя особенным, первым человеком в твоём сердце, а не твоим другом, — язык его стал заплетаться, слова давались с трудом.       — Извини, — я прижал его к себе, он был такой хрупкий на ощупь.       — Тогда пообещай, что дашь мне хотя бы шанс, что попробуешь быть со мною вместе.       Вот оно то, ради чего он сделал это. Его убить бы надо, но в тот момент я бы пообещал ему что угодно.       — Хорошо. Обещаю, — не задумываясь о последствиях, ответил я. Сейчас было главным уговорить его любой ценой.       — Вот и славно. Тогда поцелуй меня и зови своих врачей, — глаза его закатывались, но он продолжал мне улыбаться.       Не задумываясь, я вытер рукавом его рот и быстро поцеловал. Я не чувствовал отвращения, всё заслонило беспокойство за его жизнь.       У меня не было времени спорить, но я пообещал себе, что потом выбью всю дурь из его башки. Лишь бы это «потом» наступило.       Я целовал его прямо там, в луже рвоты, на глазах у остолбеневшей бригады врачей. Целовал по-настоящему, крепко и глубоко, как целовал наиболее миловидных из своих фанаток. И мне было всё равно, что обо всём этом подумают стоящие здесь люди. Я хотел только, чтобы Хаято остался в живых. Я не мог ему позволить расстаться с жизнью ради временного помутнения рассудка. И страх, что ему покажется поцелуй не настоящим, вызванным жалостью, заставлял меня играть более убедительно.       Оторвавшись от его губ, я заглянул Хаято в глаза.       — Так достаточно?       — Да. Но если ты меня обманешь и не сдержишь обещания, я сделаю это снова.       — Я тебя понял. А теперь не упрямься и дай себя спасти, а то помрёшь, так ничего и не добившись, — я старался говорить бодро, ничем не выдавая своего волнения.       Он кивнул, больше не произнеся ни слова. Я переложил его на диван, где вокруг него сразу же засуетились врачи.       Подняв с пола ту самую мастерку, что недавно дал ему, я бездумно подтер ею пол и бросил в угол. Отошёл к окну, плохо соображая, что мне теперь делать, и присел на подоконник.       Я не мог заставить себя смотреть на манипуляции врачей, и поэтому смотрел в окно. Снова пошёл дождь. Начинало светать. Я подумал, что надо бы позвонить Тсуне и остальным, но сейчас было как-то не до этого.       Попросили принести таз и воды. Я подал нужное и снова отвернулся, слыша звук фонтанирующей воды. Я вдруг понял, что в моей голове нет ни одной мысли, я просто не могу ни о чём думать. Я стоял там и ждал, когда отпустит сковавшее меня оцепенение.       Врачебная бригада закончила своё дело. Я вернулся к дивану, игнорируя любопытные взгляды, которые бросала на меня медсестра, задавая мне разные вопросы. Она заполняла бумаги, заверив меня в том, что мой друг в безопасности, но всё же стоит его отвезти в больницу, пусть полежит ещё под капельницей. Отвечая ей, я взял плед и накрыл скорчившуюся фигурку Хаято. Его трясло в ознобе. И говорить он временно не мог из-за ободранного горла. Меня так и подмывало спросить, не передумал ли он снова повторить тот же фокус, но я промолчал. Я и так мог догадаться, что скажет упрямый Гокудера.       Он с благодарностью посмотрел на меня и прикрыл глаза, словно собираясь засыпать. Сам не понимая, что делаю, я стал тормошить его за плечо.       — Не спи, Хаято. Сейчас мы поедем в больницу. Там будешь спать под капельницей.       Врач устало потёр переносицу и сказал:       — Он молод. Мы не можем сделать из него суицидника. Это попадет в медицинскую карту, его поставят на учёт. Вам известны мотивы его поступка? Потому что если это не душевное расстройство, то не стоит упоминать об этом в отчёте. Напишем алкогольное отравление.       — Это ничем не лучше, — отозвался я.       — Поверьте моему опыту, так будет лучше для него же самого, — возразил врач.       — Душевное, — прохрипел из-под пледа Гокудера.       — Чего? — переспросили мы с врачом в один голос.       — Я говорю — это душевное расстройство, — прохрипело в ответ.       Я покачал головой.       — Не обращайте внимания. Всему виной небольшое заблуждение. Мы с ним справимся, — успокоил я врача.       — Я тебя предупредил, — просипел Гокудера, высунув голову и морщась от боли в горле.       — Да понял я, — ответил я ему.       — Может, ничего такого в отчёте вообще писать не надо? — спросил я у медсестры.       — Ничего не писать мы не можем. А алкогольные отравления с подростками часто случаются, — объяснил врач.       — Вам видней. Пишите, как считаете нужным, — в конце концов согласился я.       Одежда на Гокудере снова была мокрой и плюс ко всему — плохо пахла. Мне пришлось его переодеть, и мы были готовы ехать. Хаято попытался идти сам, но от слабости его шатало, поэтому я просто подхватил его на руки и донёс до скорой, ощущая хрупкость тела в своих объятиях. Мы разместились в машине и тронулись в путь.       В больнице нас приняли быстро. И просмотрев документы, Хаято уложили под капельницу. Медсестра из скорой помощи подмигнула мне на прощание и пожелала удачи. Дверь за ней закрылась, и мы с Хаято остались одни. Это было начало наших новых непростых отношений.