Шантажист

Я действовал спонтанно и импульсивно. Естественно, ничего подобного и не планировал заранее. Но то, как себя повёл Гокудера, меня выбесило. И вот мы там, где мы есть. Я не знал, как осуществить задуманное, но интуитивно чувствовал, что именно от меня требуется в сложившейся ситуации. И то, что это нужно сделать именно сейчас, сомнению не подлежало. Не переломлю упрямство Хаято сейчас — всё пойдет прахом. В нём ещё теплились сомнения насчет собственной правоты, я чувствовал это. Вообще, человека невозможно отговорить от того, что, по его мнению, он делает во благо любимого. Бьянка вот, например, постоянно готовила для Реборна. А тот мучился, потому что кулинария — это совершенно не её. Может, у них это с Хаято семейное? Делать для любимых то, что не просили? Он вот решил оставить меня в покое, даже не спросив моего мнения на этот счёт. Да, я вспылил там на пляже потому, что очень за него испугался. Но я вспылил один раз, а он доставал меня месяцами со своей любовью. Иногда они с Десятым ведут себя, как парочка, тупой и ещё тупее. Как можно было полезть под воду с аквалангом, не умея плавать? Меня эта их выходка бесила до сих пор. Слава Богу, что всё это выяснилось при обучении, а не при реальном погружении, а то не лежать бы сейчас Хаято подо мной с неверием на лице. Мысли мои снова свернули не туда. Я чувствовал, как злость и страх вновь поднимаются в моей душе. «Чертов манипулятор». Значит, как вытрясать из меня взаимность, так пойдет абсолютно на всё. Ему-то можно! А как отвечать за последствия своих действий, так хвост поджал и в сторону. Рывком подтянув его к себе за ноги, я спросил, не скрывая злости в своём голосе: — Ах, да. Таким же я тебе не нравлюсь. Как ты там сказал — бешенным? Он лишь мотнул головой в ответ. Считай мол, как знаешь. — А теперь испугался, — заключил я. — Но это ты меня таким делаешь! Ты, Гокудера! Я видел испуг на самом дне его глаз. Сейчас они казались мне огромными. Его внешность сама по себе была необычной для Японии и вполне себе соответствовала его характеру, между прочим. Пепельные волосы, бледная кожа и выразительные серые глаза. Девчонки наверняка не давали бы ему прохода, если бы он их хотя бы замечал. Но он не замечал, а потом каким-то странным образом в поле его зрения оказался я. Хаято не был бы сам собой, если бы признал свой страх, да ещё перед кем-то другим. Он выпятил подбородок и вызывающе заявил: — Много о себе возомнил. С хера ли мне тебя бояться?! — Ты вообще-то лежишь подо мной голым. — И чего ты там не видел? — он не отводил взгляд, борясь с собственным страхом, но этим лишь провоцировал меня. — И то правда! — ухмылка исказила мои губы, — Тогда сразу перейдем к самому главному. Хаято раздражающе усмехнулся, как если бы имел надо мной превосходство в этом вопросе: — А тебе не противно будет? Этим же тока педики занимаются, — последние слова он словно выплюнул мне в лицо. Я непроизвольно сжал челюсти до зубного скрежета. Паршивец и не собирался сдаваться. — Вот сейчас и проверим педики мы с тобой или нет, — процедил я сквозь зубы, уже не доверяя себе. Возбуждение и злость равноценные по силе кипели в мне. Вытекали одно из другого, смешивались, подпитывая друг друга, и трансформировались в нечто уродливое. Я не знал, чего хочу больше: придушить этого манипулятора или выебать. Мне было страшно так же, как ему. А может даже больше. Но никто из нас не хотел признаваться в этом, боясь показаться слабым другому, и пойти на попятную. — Тогда валяй, — он равнодушно пожал костлявыми плечами. «Нет уж, дружочек, ты у меня не будешь пассивным наблюдателем». Я склонился к его паху, краем глаза успев заметить удивление в глазах Хаято. Не знаю, чего он от меня ждал. Возможно предполагал, что в сложившейся ситуации, я буду грубым с ним, а может ничего не ждал вовсе. Его тараканы не хотели поддаваться моему изучению. Я почувствовал, как он дернулся, когда мои губы обхватили его расслабленный член. Никогда не делал сам ничего подобного, но подобное делали мне. Делали часто. И сейчас я просто повторял действия девчонок, которые искали моего расположения. Надо сказать для меня странным способом. Но может быть через постель им виделся самый короткий путь. Гокудера же зашёл из далека. Мы с ним начали с поцелуев в засос в луже рвоты. Мои чувства с ним всегда такие, на максимуме, до трясущихся рук. Злость ли это, волнение, душевная привязанность или раскаленное добела возбуждение, которое я ощущал сейчас в своём теле… Мне не было противно. Его плоть, постепенно оживающая у меня во рту, была солноватой на вкус. Он не помогал мне, заставляя себя лежать неподвижно, чем только разжигал во мне ещё большее желание добиться ответной реакции, и заставлял действовать всё более напористо. Но человек может контролировать своё тело только до определенного момента. И когда я начал глубже насаживаться горлом на его стоящий член, бедра Хаято дрогнули. Он приподнялся ими вверх, толкаясь мне в горло, быть может сам не осознавая этого. В тот момент я чувствовал себя победителем. Страсть, она в состоянии ставить на паузу любые конфликты между людьми, заменяя негативные эмоции удовольствием. Меня не смущало, что парень трахает меня в рот. Видимо, в моём подсознании, Хаято это было можно. Вместо отвращения я чувствовал лишь собственное запредельное возбуждение, которое не испытывал ни с одной из девчонок. Мысли метались в моей голове, потому что я понимал, что вскоре захочу реализовывать свои бурные фантазии в отношении этого костлявого идиота. Я не хотел полумер, дрочева или оралки от него. Всё это будет потом, обязательно будет между нами, но сейчас я хотел войти в него. И чтобы он там обо мне не думал, я хотел это сделать максимально безболезненно для него. В углу огромного спортзала сиротливо притулился ринг, где проводились дружеские спарринги, но по своей сути они были больше похожи на бои. И как-то Реборн рассказывал, что в будущем, там, где мы уже взрослые хранители Вонголы, на исход таких «дружеских» встреч на ринге даже ставят деньги. Он на нас ставит! Эта мысль никак не хотела укладываться в моей голове. Внушительная конструкция ринга казалась миниатюрной на фоне огромных размеров основного помещения. Спарринги были обязательны для каждого не зависимо от типа оружия, которым ты владеешь. Я тоже в них участвовал. В семье Вонголы не принято было определять победителя по набранным баллам. Короче, одно название от спарринга. Засчитывался только нокаут, а до него ещё надо было дожить. Мелкие ссадины и рассеченная кожа никого не останавливала, но если это было на лице, то рану мазали вазелином, что бы последующие удары проходили вскользь и не усугубляли ситуацию потому, как нам ещё надо было учиться. Не знаю, почему эта мысль сейчас пришла мне в голову, наверное, потому что, как и во время поединков, уровень адреналина сейчас в моей крови зашкаливал от постепенно сдающего свои позиции несносного пацана. Неожиданная мысль решила мою проблему — взгляд быстро выхватил шкафчик с аптечкой в углу за рингом, но осталась временно нереализованной — меня отвлек стон Хаято. Этот самый первый звук прошиб меня словно током. Не думая больше ни о чём, дрожащими руками я подхватил его под голые ягодицы, вбирая целиком. Зарылся носом в его светлые лобковые волосы и прикусил нежную кожу, не сдержался. У тощего Хаято оказался толстенький лобок, прямо как у девчонки. Мой рот соскользнул с его члена, и я начал покусывать этот мягкий волосатый треугольник, с гордо торчащим посредине членом, уже представляя себе, каким он будет замечательным после бритья. Хаято больше не был безучастным, с того момента, как впервые толкнулся бедрами в мой рот. Быть может, если бы я был с ним груб, как, видимо, Гокудера предполагал, он и пролежал бы подо мной бревном, молча терпя все мои действия. Но сейчас его редкие, всё ещё сдерживаемые, насколько хватало сил, стоны отражались эхом в огромном помещении спортзала. Пальцами он вцепился в мои волосы, обездвиживая голову. Я не мог понять это от боли или от удовольствия. Но потом, через мгновения, которые мне показались вечностью, он потянул меня на себя. Нет, не обратно к члену, не в сторону от истерзанного моими зубами лобка, потому что я, видимо, увлекся, а вверх к своему лицу. Я опешил от удивления, подчиняясь ему. И осознал, что сам раздет по пояс, только когда накрыл его торс своим. Прохладная кожа Хаято будто ласкала мою разгоряченную своими прикосновениями. Наши взгляды встретились, и передо мной был совсем другой человек. Тот, который помогал моему отцу в ресторане, делил со мной комнату долгие месяцы, чью замерзшую задницу я накрывал по утрам своим теплым одеялом. Тот Хаято, который любил меня. В груди дрогнуло. И похоть моя пошла на убыль, вымещаясь каким-то другим, пока ещё непонятным, новым для меня чувством, которое жило во мне, но я боялся дать ему название. Хаято как-то робко потянулся ко мне губами. Это могло бы показаться смешным после того, что я только что делал с ним, и как он мне отзывался, но только не для меня и только не сейчас. Для меня, как оказалось, ничего не могло быть хуже, чем равнодушие Гокудеры. Я был согласен на всё: на шантаж, на истерики, скандалы, на драки между нами и даже, как оказалось, на насилие. На всё, что угодно, только бы он не смотрел на меня своим холодным отчужденным взглядом как сегодня, на веранде. Словно я ему чужой. Потому что… он мой. Эта мысль неожиданно четко сформировалась в моей голове, и я вдруг понял, что даже неосознанная, именно она стояла за всеми моими действиями. Но с какого момента я подсознательно стал считать его своим? Может с того, как бежал к его дому по мокрому асфальту, ощущая биение собственного сердца где-то в горле, или как увидел его в луже рвоты практически без сознания, а может с того, как целовал его, от шока, не чувствуя отвращения. Сейчас же Хаято сам потянулся ко мне за поцелуем, и ответ на этот вопрос перестал иметь значение. Осталось только ощущение взаимосвязи между нами. Это как невидимая нить определенной длины. Чем дальше мы друг от друга, тем больнее она натягивается. Теперь же это было скорее как, когда тебя «отпускает» после сильного стресса. Так и я после разлуки с ним, испытывал облегчение, сжимая Гокудеру в своих объятиях. И связующая нас нить расслабленно свернулась между нами. Никакое понимание легко не даётся. Запутавшись сам в себе в силу нашего возраста, я не мог осознать, что был счастлив одним только его присутствием в моей жизни. Только когда он покинул мой дом, я понял, что чувства, взращенные им в моей душе, можно сказать, насильственным образом, давно стали частью меня и глубоко пустили свои корни. Но на их определение тоже нужно было время. Отвечая на его поцелуи, я смежил веки, испытывая смешанные чувства. Разрозненные воспоминания, связанные с Гокудерой, нахлынули на меня, как из открытого фотоальбома. Я вспомнил наш единственный спарринг здесь, в этом же зале. Да, однажды против меня поставили Гокудеру, хрупкого итальянского паренька, который ни с кем особо не общался. Мы с ним тоже ещё были плохо знакомы. В итоге я не смог его ударить ни разу, только оборонялся. Вот у Реборна тогда пятая точка горела! Жуть! Как он тогда, на меня никто не орал. Даже папа, когда я коряво заворачивал роллы в нашем семейном ресторане. У меня не было объяснения почему я так себя повёл. Подумал, что ещё просто не привык бить людей. Сложно было свыкнуться с изменениями в своей жизни. Не каждый день она вот так переворачивается с ног на голову, и на тебя сваливается ответственность за будущее всей мафиозной семьи Вонгола. Тогда, наверное, не только жизнь моя перевернулась, но и мои чувства. Я так и не смог ударить Хаято в ответ, и не понимал почему, но теперь… Когда стал старше, и он протащил меня через ряд душевных потрясений, я чувствую, что хочу оберегать и защищать его. И, думаю, тогда тоже подсознательно хотел. Но он… человек, которого никто никогда не защищал даже дома, там в его Италии… внебрачный сын мафиозного босса… Хаято был совершенно один и здесь, иностранец в чужой стране. Конечно, у него был Реборн, к которому можно было бы обратиться за помощью, но такой гордец никогда бы не стал просить. …он привык сам себя защищать. Я помнил его дикий взгляд перед началом боя. Люди с такими глазами не сдаются. Они стоят до конца, даже если знают, что силы не равны. Но это я сейчас понимаю, побывав в нескольких переделках с нашими врагами. Тогда же, почти мальчишкой, я чувствовал в нём лишь одиночество. Нехватка душевного тепла давала о себе знать. Теперь, думаю, именно поэтому он так тянулся к Тсуне, скрывая за обязанностями хранителя желание иметь рядом кого-то близкого. Бил он тогда во всю силу, на которую был способен, потому что не терпел жалости. Скрывая собственную слабость, он словно стремился выбить из меня всё сочувствие, заставив думать, что я ошибся на его счёт. Я оборонялся всерьёз, не недооценивая его. Пришлось туго. Ноги и предплечья ещё долго потом пестрели черными синяками от защитных блоков, которые я выставлял на его удары. Не дождавшись от меня никакой реакции, кроме защиты, Хаято просто взбесился. Он стал походить на свою Ури, «демоническую» кошку с адским характером. Я впервые столкнулся так близко с его огненным темпераментом, спасая свой зад от полной прожарки. Если бы не вмешательство Реборна, мне пришлось бы, действительно, туго. Наш бой не удался. Но возможно его привязанность ко мне зародилась именно тогда, когда я был единственным человеком, кто не побоялся жалеть его, но это мне дорого стоило. Я улыбнулся своим воспоминаниям в поцелуй, вызывая удивление во взгляде Гокудеры, и прижался крепче. Мой член упёрся в его бедро, совершенно не скрывая моих намерений. Я сразу почувствовал, как Хаято напрягся подо мной. Его браваду и страх усмирило доверие ко мне, и когда от них ничего не осталось, на поверхность выглянула застенчивость. На скулах Гокудеры выступил обворожительный румянец, словно подсвечивая бледную кожу изнутри. Невозможно было назвать точно его причину: от смущения он или от возбуждения. Но и то и другое, однозначно, заводило меня. Его тело было настолько нежным, что красные пятна проступали на нём от каждой моей хватки. Наверное, я должен был быть нежнее с ним. Я и правда старался, но руки не всегда меня слушались, жадные пальцы впивались крепче, чем требовалось, в податливое тело Хаято. Этот его румянец и алеющие пятна, разбросанные по телу, сводили меня с ума. Сознание того, что причиной являюсь я, что он мне это всё позволяет, что вот так на меня реагирует, истощало моё терпение. Я оторвался от его губ, спускаясь вниз по шее дорожкой из поцелуев. Его острый кадык нервно дернулся под моими губами, но он лишь запрокинул голову, поощряя меня. Я лизал и покусывал его шею от мочек ушей до выпирающий ключиц пока он не охрип от стонов. И дело не в опыте, его у меня было не особо много. Не был я никаким Казановой, просто мне хотелось вот так делать. Мои собственные чувства словно нашептывали мне единственно верный путь. Как-то я слышал такое выражение «природа подскажет», но не особо понимал его смысл. С девчонками раньше я будто реализовывал теорию на практике. Это была дань возрасту, гормонам, интересу, тому, чтобы было, как у всех. Но я не чувствовал и малой доли тех эмоций, что одна за другой волнами накрывали меня сейчас. Казалось, я забыл всё, что узнал за старшую школу о сексе из книг, видео и собственного опыта. Это была другая, только наша собственная реальность, в которой мои чувства вели меня. И я нисколько не сомневался, что всё так, как должно быть. Соски Гокудеры давно превратились в тугие горошины под моими ладонями. Я перекатывал их в подушечках пальцев, любуясь, как Хаято хватает ртом воздух от невозможности контролировать собственное тело. Продолжая руками мять его плоскую грудь, жадно собирая в ладони упругую кожу вокруг сморщенных сосков, я прижался губами к его животу, торопливо спускаясь ниже. Выступающие тазовые косточки манили меня. Я припал к ним, терзая ртом. — Такеши? — голос его прошелестел между вздохами. — Не мучай меня…. Я поднял голову встречаясь с ним взглядом, пытаясь понять затуманенным разумом, что он имеет в виду. — Я каждую минуту боюсь, что ты остановишься… — он зажмурился и стыдливо расставил ноги, подталкивая меня к самому краю. Да. Для меня это был край мира, предел мечтаний, что приходили в мою измученную голову по ночам. Я не помнил, как решился, как оставил его и на сколько долго, как, должно быть, на негнущихся ногах добирался до аптечки за рингом, как, наверное, дрожали мои руки пока я возился с её дверцей. И как вернулся к матам, я тоже не помнил. Но перед моими глазами навсегда останется картинка, что я увидел вернувшись к нему обратно. Баночка, я надеюсь, что это был всё же вазелин, выпала из моих рук на пол. Я замер будто парализованный увиденным или может быть собственной похотью. Я не мог оторвать взгляда от изящных длинных пальцев Хаято покрытых слюной, которыми он разрабатывал себя. Разрабатывал для меня, видимо решив, что для натурала это будет уже перебор. Увидев вернувшегося меня, он остановился, пойманный на месте преступления, не зная куда теперь девать руки. Лицо его было просто пунцовым. Красные всполохи заплясали под моими веками, не слушающимися пальцами я кое-как стянул с себя остатки одежды, и подобрав упавшую банку, почти упал коленями на край матов. Словно он был каким-то развратным божеством, которому я поклонялся. Я вцепился руками в его тонкие запястья, развел их в стороны, жадно пожирая глазами открывшуюся мне картину. Хаято отвернулся, не имея сил смотреть на меня, но рук не вырвал. А я не мог оторвать взгляд от припухших кожных складок анального отверстия, которое какие-то мгновения назад ласкали его собственные пальцы. Со стороны это выглядело довольно умело. Значит, он любит так. Делал ли он так раньше? Делал ли так, думая обо мне? Эта мысль зависла в моем сознании, вызвав сбой. Какой уж тут натурал к черту! После в воспоминаниях сохранились какие-то обрывки. Таящий вазелин на моих ладонях, мои пальцы внутри Хаято, собственный болезненно налитый подергивающийся член. К себе я прикасался осторожно, не доверяя своему телу… а после у меня не было не единой возможности охладить собственный пыл. Тело Хаято будто затягивало меня, объединяя вместе с телами наши души. Я старался сдерживаться, но получалось плохо. Перемеживая шёпот извинений со скупыми поцелуями в острые коленки, я двигался в нём и не мог остановиться. — Посмотри на меня, — шептал я снова и снова. — Посмотри, Хаято… Но он не смотрел. Запрокинув голову, он смотрел куда-то в даль, оставляя мне только возможность любоваться его шеей и дёргающимся вверх-вниз кадыком. Наверное, это было самым тяжёлым, самым важным. Я чувствовал в нём сопротивление, которое и пытался побороть с самого начала. Сердцем чувствовал, что причиной ему прошлые сомнения. Он всё ещё хотел меня спасти от себя и от меня самого. Тогда я склонился к нему, проникая в его тело настолько, насколько он мог меня принять. Прижался к его сухим губам, шепча тихо и искренне то, что чувствовал: — Хаято… спасать меня поздно… я без тебя уже не смогу… В тот момент он, наконец, посмотрел на меня, и я потерялся в его бездонных глазах, полных чувств ко мне, которые никуда не делись. Хаято ничего не ответил. Робкая улыбка появилась на его губах. Эти его контрасты и противоречия, казалось он весь из них состоял, сбивали меня с толку. А из уголков его глаз катились слёзы. — Тебе больно? Он кивнул, пытаясь скрыть за телесной болью боль душевную, устремляясь бёдрами мне на встречу. «Маленький лгун». Но я принимал его ложь, щадя уязвленную гордость. Его слабости никто не должен видеть. — Потерпишь? — снова шёпотом тихо на ухо. Он кивает. И больше ни о чем не думая, я сгребаю его в объятия, прижимая к своей груди. Так двигаться мне становится неудобно, но это уже не важно. Я не хочу отпускать его никогда Толчки выходят резкими и глубокими. Мне хватает всего нескольких, чтобы понять — я на пределе. Толкнувшись в тёплое и податливое нутро ещё пару раз, я, наконец-то, выплескиваю из себя всё накопившееся к этому человеку. Я чувствую пульсацию, и мне кажется, что моё сердце подхватило этот ритм. И что произойдёт, когда во мне не останется семени, я не знаю Я прижимался к голой груди Гокудеры, не в силах разжать свои объятия. Его горячее дыхание обжигало мою шею. Я был готов лежать вот так на нём, в нём, до скончания века. — Такеши… Я нехотя приподнялся на локтях, не позволяя себе выскользнуть из его разгоряченного и скользкого от вазелина и наших жидкостей тела. — Хаято… Ты должен знать — я ни о чём не жалею. Так что тебе придётся взять за меня ответственность. — Сумасшедший. Помоги мне встать. Я прилип спиной к этому дурацкому мату,— он скривился, пытаясь скрыть от меня довольную улыбку, и это выглядело чертовски мило. Но я продолжал удерживать Хаято под собой. Мне казалось, что я никогда не смогу на него такого насмотреться. Он снова завозился, пытаясь выбраться. Всё ещё под впечатлением от нашей близости, я произнес: — Я помогу. Сделаю, всё, что захочешь. Но ты теперь мой. Слышишь? — Можно подумать, у меня есть выбор… — Нет у тебя никакого выбора, Гокудера. И не было. Поздней ночью в лагере на берегу моря было тихо. Короткий отпуск молодёжи из семьи Вонгола подошёл к концу. Его завершили барбекю и салютами. Детишки так наотмечались, что попадали без задних ног. На утро был назначен отъезд из этого райского места. Они возвращались на базу, к своим тренировкам. Реборну не спалось. Он вышел на веранду их с Бьянкой бунгала и, оперевшись на перила, смотрел на чернеющий горизонт. На душе было беспокойно. Девушка проскользнула за ним следом: — Переживаешь за моего брата? Он кивнул, закуривая сигарету. — Он не слабый, не тревожься, — Бьянка накрыла его напряжённую кисть своей ладонью. — Знаю, что не слабый, от этого-то и волнуюсь. Ему нужно научиться показывать людям свои слабости. Девушка улыбнулась: — Думаю, он показывает их только одному человеку. И это не ты, мой дорогой. — Да, но ни этот человек, ни твой брат не берут трубки. Может они уже там поубивали друг друга. — Такого не случится, - заявила она уверенно. — Ты же прекрасно знаешь, что в будущем они не могут друг без друга. — До этого будущего ещё нужно дожить. — Он тяжело вздохнул. — Как с этой мелкотой сложно. — Они справятся. Пойдём спать или может ты голодный? На этом предложении Реборн быстро затушил сигарету и направился обратно в комнату, пока его любимая снова не принялась для него готовить. Засыпая, он молился, чтобы у этих двух упрямцев всё было хорошо.