Пепел тонет в море

Чимин ловил на себе пьяные, возбужденные взгляды. Он знал, что слишком хорош. Он знал, что за него будут драться, он слишком… Чимин – это было всегда слишком. Взглядов мало – нужны руки. Нужны прикосновения, объятия, нужны стоны, горячие губы с которых будет срываться раз за разом только его имя… Чимин слишком жадный, чтобы позволить кому-то еще привлекать внимание. Чимину слишком не хватает любви. Это скользило в движениях – плавных, но отчаянных, во взгляде – пустом и тусклом, когда он просматривал толпу. По голосу – нарочито веселому, но истерическому. «Рождество…» - устало думает Пак, небрежным взмахом руки командуя бармену повторить заказ. В своем любимом клубе он расположился у стойки на высоком табурете. Когда-то он приходил сюда, чтобы заработать, чтобы напиться в хлам и не осознавать, чьи руки забираются под майку. Дешевенький, очень уютный клуб на Хондэ. Знакомые бармены за два года успели уйти, или сегодня просто не их смена, в любом случае, это к лучшему. Рыжеволосого никто не узнает, а прямая осанка и холодные глаза за толстыми стеклами квадратных очков с простыми стеклами – намек, что знакомиться лучше не пытаться. Как и стакан виски со льдом в его левой руке. На запястье этой же руки покоится золотой браслет с крупными звеньями цепи, на среднем пальце - серебряное кольцо с мелкой россыпью янтаря. Чимин не особый фанат побрякушек, но достаточно долгое пребывание в высшем обществе научило его ценить качество. Следуя этому, ему бы, конечно, сейчас в клуб на Каннам, но это место символично – здесь они с братом впервые подрались. И как раз под рождество. Чимин, как обычно, танцевал на шесте, демонстрируя взбудораженной публике пресс, когда грубая рука Пио схватила его за плечо и стащила с подиума. Они месили друг друга тут же, задевая улюлюкающую толпу, пока их не вывела охрана. Оказывается, брат не догадывался, чем Чимин занимается по ночам. А потом они долго глушили соджу, тут же недалеко на вымощенной плитами площадке, с небольшими лавочками и в окружении гостей со всего мира. А вечером двадцать пятого декабря он познакомился с Юнги на другом конце города. С тех пор для него Рождество - это не просто слова, не пустой, наполненный конфетными подарками официальный выходной, нет, для него это настоящее перерождение. Смешно, он сам себе Иисус, потому что именно встреча с Юнги несколько лет назад заставила его кардинально измениться. Поэтому он празднует один, сидя за натертой до блеска барной стойкой, запивая свои мысли виски. Последние два дня были просто ужасными, он уже давно так не нервничал. Чонгук попал в больницу, Юнги пропадает за документами на работе, совсем не обращая на него внимания, однако, безумно ревнуя к каждому встречному, этот дурацкий список, оставленный другом: дикая смесь морфия, алкоголя и амфетаминов. Да с теми дозами, которые дал ему Кот, парень должен был скопытиться еще по дороге в больницу, но его спас обморок и переливание крови. Просто сказка, какая-то. Черноволосый принц на боевом коне, юная принцесса невинная и обкуренная, звучит, как начало долгой истории мозгоебства. Если, конечно, этому Хосоку нравятся парни. Невольно задумавшись об этом, Чимин вспоминает, что сегодня годовщина их с Юнги отношений. Если, конечно, можно назвать отношениями то, что между ними сейчас. Делая очередной глоток из стакана, он пытается представить, а что, собственно, между ними? На ум приходит пропасть. Километры непонимания, непринятия, недоверия. Между ними четко прописанные обязанности и роли, положенные по статусу чувства, строго дозирующиеся. Между ними слишком много для отношений, которых в природе быть не может. Чимин играет роль милого уличного котенка, ровно дышащего, эстетично стонущего на простынях, печально провожающего дорогие витрины взглядом. Чимин очень хороший актер, а Юнги влюбился. И самое обидное, что в несуществующего Чимина, придуманного чьей-то, явно больной, шизофренической фантазией. Но ведь, в этом же была изначальная задумка, правда? Юнги любит, Чимин позволяет себя любить и примеряет новые костюмы в фирменных магазинах. Убивают такой любовью, Разрушают, используют, грабят. Бойся тех, кто сорит этим словом, Если ты не знаешь их правил. Он мог мы написать об этом целый роман, который разошелся бы многомиллионным тиражом по всему миру, и тысячи девочек проливали бы соленые слезы над трагичной историей любви. Но пальцы ломаются над клавиатурой, очередная сопливая сказка про суку, которая нагло пользуется чувствами других, утратила надобность в оглашении. Слишком самобытно-бытовая картина. Ему бы послать Юнги куда по дальше, сказать: «Эй, я мудила эгоистичная», - и уходить, пока не снарядили погоню. Ему бы доказать, что в мире куда больше хороших людей, заслуживающих такого отношения к себе. Однако, душеспаситель из него ни к черту. Тогда почему же именно сегодня, поймав собственное отражение на дне бокала, ему хочется завыть от досады. Чтобы угомонить напирающие чувства, он закуривает. В десятку самых крышесносных событий уже почти ушедшего года входит встреча с Ким Намджуном в заброшенной школе. Сколько раз он эту встречу представлял, сколько раз думал, что скажет, как улыбнется, чем все это закончится… Но никогда не мог даже предположить, что выложит за первые пятнадцать минут знакомства практически всю свою родословную, а потом будет горячо доказывать, что Кант лучше Ницше, и вообще, Ницше был шизофреником. И тем более, он не ожидал ответной искренности от Намджуна. Дежурные улыбки и сухие ответы, но никак не теплый взгляд и откровенное: «Мои дети меня ненавидят», - с печальной полуулыбкой. Взгляд Кима отпечатался на шее и горит огнем, выжигая кожу, выпаривая кровь. Этот взгляд хотелось бы вывести, вытравить из памяти, как и теплую Намджунову руку, нервную, робкую улыбку и жесткий, тяжелый голос с толикой досады. Досады о том, что не успел сделать, с кем не успел помириться, что не успел увидеть. За годы, прожитые уличным крысенком в доме-мышеловке Чихо, Пак научился различать эту досаду по запаху. От Кима пахло нарастающей безысходностью и близкой смертью. И зачем он, дурак, оставил свой номер? Очевидно же, что не позвонит, потому что «азачем?» азачем – в одно слово – это очень веская причина сказать нет. К общему числу мелких неприятностей: украденные запчасти в квартире, периодически заваливающийся без разрешения Пак Кен, увеличившееся количество нервов на квадратный метр и бутылок с дешевым пивом, от одного вида которых Чимина уже тошнит… Пепел летит в почти пустой бокал с виски, разлагается и оседает, вслед за пеплом в него летит фильтр докуренный до основания. Чимин вскакивает, кидает купюры на стойку, хватает куртку и уходит. Он не видит, как на его место садиться молодой мужчина в кепке надвинутой на глаза, в черной теплой куртке, каких тысячи, но, почему-то, с серебряным браслетом на лодыжке, выглядывающим испод модных укороченных штанов. Мужчина, довольно улыбаясь, рассматривает испорченные сигаретой остатки виски, заказывает новое, достает телефон и набирает короткое сообщение: «Берите его». И еще одно уже другому получателю: «Мало ли, что может случиться с человеком на Хондэ. То наркотик, какой, подсыплют, то нападут внезапно. Сволочи». «Сообщи Пио», - приходит хладнокровное в ответ. Ухмылочка Кота превращается в извиняющуюся улыбку. «Извини, - одними губами шепчет он, набирая номер Пио. – Извини, Чимин, я ничего не могу поделать».

***

Чимина будит головная боль и затекшая рука. Чимина будят холод каменной стены за спиной, ноющая скула и плечо, собственное сбитое дыхание и громкий перестук шагов над головой. Сквозь жуткое гудение он слышит грозный голос человека, которого надеялся больше никогда не услышать. - Убью! – орет Чихо, где-то вне поля зрения, потому что темно, но достаточно близко. – И ее, суку, убью, и вас придурков! Не организованная преступность, а уличная шпана! Что за балет? Перестрелка, гранаты, а все впустую?! Где эта дрянь?! Я лично всажу ей пулю в… - Тихо, успокойся, она того не стоит,- расторопный звонкий голос Кота тоже доносится до Чимина и бьет по ушам. Вот так Рождество, думает парень, дергая пристегнутыми к стене, сведенными над головой руками. Вот так подарок. - Она стоит пять миллионов! Пять, мать их, миллионов, - Чимин представляет, как разгневанный отец в своем любимом рабочем костюме – джинсах и длинной безразмерной футболке – сейчас вырывает свою руку из руки Кота и громко орет на какого-то несчастного, который доложил ему плохую новость. На Кота орать он бы не посмел. Почему? Многие считают его просто любовником босса, подстилкой и мальчиком на побегушках, ради развлечения занимающимся продажей наркотиков богатеньким деткам, ничего такого, от чего можно было бы вздрагивать при одном упоминании его имени, однако… Однако на счету Кота – киллера - больше двадцати жертв, и это не считая тех, кого он застрелил на разборках по прямой указке Чихо. С незаконченным медицинским образованием в Кембридже мужчина может убрать кого угодно тихо и спокойно. А после одного из его заказов в церкви, где переодевшись в рясу и наставив на святого отца пистолет, он сказал: «Я ваша кара за грехи, падре», - его за глаза прозвали Священником. Доставать Кота психов нет, даже Чихо его немного побаивается, хотя это полностью его детище. Точно такое же, как и братья. Вышколенные, доведенные до автоматизма хладнокровные убийцы. Но братьям повезло – они сбежали раньше. Раньше, чем что? Об этом думать не хочется. Осень, ледяной ливень заливает Пусан. Молотят молнии, и раскаты грома проносятся по железной крыше заброшенного склада. Чимину десять, Пио двенадцать. Они стоят по обе стороны от Чихо, хладнокровно взирая на белого от страха и всего в фиолетовых подтеках немолодого мужчину. Мужчина шипит от боли, плачет и молит о пощаде. - Ты очень сильно облажался, - ледяной тон главы мафии заставляет вздрагивать даже Пио. – Эти документы чуть нас не погубили. Мужчина оправдывается, заикаясь. Но его роковой ошибкой становятся последние слова. - У меня двое детей, прошу вас, - его трясет мелкой дрожью. Кот, стоящий в стороне, хихикает в кулак. - Ты видишь их? – мафиози кладет свои руки на плечи каждому из братьев. – У меня тоже есть дети, и они не хотят в тюрьму за твою оплошность. Как ты думаешь, они заслуживают тюрьмы? Определенно, мужчина так думает, он уверен, что все вокруг Чихо – уроды, заслуживающие смертной казни, пусть на вид они и дети. В чем-то он, определенно, прав. Но в ответ бедняга истерически мотает головой. - Кот, заканчивай, - бросает Чихо, который, конечно же, не поверил. Мимолетным движением руки Кот достает пистолет, и звук выстрела подхватывает раскат грома. Чимин вздрагивает и зажмуривает глаза. - Вот видите, - Чихо приседает на корточки и заглядывает в глаза сыновьям, - что бывает с теми, кто не оправдывает моих надежд? Чимин морщится, вспоминая пустые глаза того несчастного. И ему очень не хочется думать, что сейчас с ним сделает отец. - Господин Чихо! – а за дверью (теперь стало понятно, что Чихо в коридоре) появляется еще один голос. Его Чимин тоже очень хорошо знает. Домашняя шавка - Ли Тэиль. Уборщик, секретарь и психолог нервного босса в одном смазливом очкаристом лице, которое Пио однажды набил. - Что еще?! – рявкает разъяренный босс. - Чихун пришел, господин. Сердце Чимина пропускает удар. Не может быть. - Замечательно. Ведите его сюда, а я пока загляну к Чимину, как думаешь, Кот, он будет рад нас видеть? - Скрипит отпираемые замок, дверь открывается, ослепляя ярким светом на мгновение. Чимин зажмуривается, голова начинает болеть так сильно, что сознание едва не покидает его. Когда он снова открывает глаза, во всей комнате уже горит свет, а перед ним на корточках сидит ухмыляющийся беловолосый Чихо. Как и предполагал парень, он в огромной белой футболке и драных на коленях джинсах. Он скалится в довольной улыбке, но глаза, которые все привыкли называть волчьими, остаются холодны. - Добро пожаловать домой, Чимин, - говорит он нарочито радостно. Парень дергается, как от удара. Лучше бы он действительно ударил, еще один синяк на теле не так больно, как эти ледяные глаза, от которых у него дыхание перехватывает, и мурашки по коже, и сердце так неистово тум-тум-тум. Приговором рука Кота опускается Чимину на плече.