Тени на твоей стороне

Она увидела тех же троих штурмовиков и Фазму. Целая гвардия пожаловала к ней, и радоваться оставалось только тому, что среди них не оказалось Рена. — Прошу вас пройти со мной, — в том же официальном тоне, не отвечая на её вопрос, сказала ей Фазма. Она так и стояла там, тоже не двинувшись. — Зачем? — Зачем? — встрепенулась Фазма. — По уставу таких вопросов не задают. Если вы не пройдете, я буду расценивать это как неповиновение, — капитан оглянулась на своих подопечных, прозрачно намекая Рей на то, что именно они при случае ограничат её свободу передвижения. Она смутно понимала, чем могла кому-то навредить. Ни одного проваленного задания: на её репутации убитый республиканец, починенное меню навигации и желание не попадаться на глаза лишний раз. Её нельзя заклеймить трусом или предателем, разве что немного дерзким солдатом, но за одно действие, продиктованное взволнованностью, ещё никому язык не отрывали. Рей прижала руку к стене, удерживая равновесие. Опять всё кружится — голова к плечу клонится, и веки не держатся. Она моргает несколько раз, спасаясь из этого омута. Тихое «иду» срывается с её губ в неслышном для них шепоте, и Рей шагает быстро. Уже проложенный, отпечатавшийся в её памяти потерянным разнообразием путь отсвечивает ей знакомыми стенами и чужеродным грохотом правильного марша. Они шагают, ни разу не сбившись, из уважения следуя поодаль от капитана, а сама Рей замыкает шествие, идет за ними как преступница. Даже находясь в их рядах, облачившись в их наряд, она не могла стать своей. Чужая. Словно попала в слаженную стаю, в целый прайд, где сразу знают, наш он или не наш. В не наших обычно вгрызаются сильно — их плоть на ошметки рвут, не замечая фонтанов крови. Рей приложила ладонь ко лбу, постучала легонько по шлему, стараясь отвлечься. Особо не помогало, но она продолжала. Уже походит на паранойю — везде ей казалось, что враги, тут и там, они всё прознали и теперь собираются напасть. Только молчат. Выжидают. Ведь это невозможно, да? Невозможно ровно так же, как и не понять, где прячется Рей. Она ведь знала, и потому было сложно представить себе, что они не понимают всё точно так же, как она. Они обманывают её. Предположения вспыхивали и потухали, Рей выстраивала невероятные планы — на что только не способен человеческий разум, загнанный в ловушку. Поток мыслей остановился на Восемьдесят первом, который сидел на полу, сгорбившись, и не переставал хвататься за свою левую ногу. Как она впоследствии узнала, он повредил колено, и сочувствие не прорвалось через ледяную корку её окостеневших чувств ко всему происходящему. Фазма сказала ей что-то, как огласила приговор, хотя это было только начало, и из уст Восемьдесят первого полилась ложь — такая гладкая, вымеренная и точная, придирчивая ко всем словам в речи, не допускающая неловких пауз в речи, заставляющих усомниться. Восхитительный лжец. Никого не тронуло её «это неправда», потонувшее в общей поддержке Восемьдесят первого. Не потревожило и «хватит», скрипящими слогами вылетевшими из её сжатых зубов. «Правда» была на стороне большинства, а большинство безликим и смеющимся лгуном смотрела на неё. Восемьдесят первый не допустил и капли веселости, с ответственным и собранным видом, несмотря на такую тянущую боль в поврежденном колене, сообщая всю нелицеприятную правду о сослуживце — он, как хороший актер, старательно вздыхал в нужных моментах. Фазма лишь один раз хмыкнула, и тон его с удручающего переменился на отстраненный. Он подговорил их, всех троих штурмовиков. После её ухода, как догадалась Рей, они всё же сломали навигацию снова. Обернув всё так, что виноватой осталась она, они нисколько не сомневались, что их гениальный план пройдет. Он и прошел. Этим штурмовикам было невыгодно оставаться виноватыми и, словно чувствуя их неудачу, Восемьдесят первый выстроил линию против неё. Теперь ей не требовалось объяснять его загадочно брошенное напоследок «мне всё понятно». Такая вот месть за кредиты — низкая, расчетливая, подлая. Но разве не так же она поступила с Нулем, подставив его? Если это была карма, она возвращалась к ней очень быстро. В тот раз Рей думала, что поступает правильно, ведь на войне как на войне, и Восемьдесят первый ещё раз доказал ей это. Даже среди соратников нельзя быть уверенным на сто процентов. Война продолжалась и здесь: без грохота пушек, с отсутствующим вихрем, которые разгоняют истребители, летающие в небе, ни перестрелок тебе, ни мертвых тел, но вечная опасность, что следующим негодным элементом выстроенной системы окажешься ты. И тебя выкинут как какой-то бесполезный винтик, вставят новый, чистенький. Ты нужен только тогда, когда ты удобен. Единственный промах, перевес большинства, и никто не даст тебе уверенности, что в завтрашнем контейнере для мусора окажешься не ты. Заметив, как её отрицания усугубляли и без того плачевное положение, Рей перестала. Искать справедливости среди глупости и лицемерия — достойное ли дело? Когда-то точно так же перестал искать её Финн. Он сбежал, оставив на себе вечный отпечаток предателя, горящее клеймо. Она хотела узнать, как он там. На Старкиллере Кайло кричал ей, что Финн мертв, чтобы запугать ещё больше, и пусть Рей видела его в лазарете ещё живым, что-то заставляло её раз за разом думать о нем. Находясь вдали от Сопротивления, Рей могла только путаться в догадках, представлять себе эту койку, помещение, пропахшее медикаментами, и показатели на черном выпуклом экране. Калония указывает ей на вздымавшуюся плавными линиями полосу: вот здесь бьется его сердце. Пока бьется. Что, если он правда убил его? Долго и мучительно, заставив мучиться. Он находился в бессознательном состоянии, а порой Рей слышала, как нет-нет да и вырвется из его рта протяжный стон, заноет прежняя рана. После их битвы Кайло наверняка тоже отлеживался в палате, но почему-то ему было дано вскоре встать на ноги, отправиться к ней на Джакку и... Она даже об этом думать не хочет. Как и о том, что было до. Есть клеймо предателей, но есть клеймо памяти, которое будет жечь тебе кислым ядом губы до скончания дней. И что из этого хуже? Предатель может убежать. Воспоминания — всегда с тобой. — Так точно, капитан, — сухо выдала Рей, выдернутая из прошлых дней. Она ушла, провожаемая взглядами победителей. До чего же будет рад Восемьдесят первый — не кредиты, так возмездие. Он сделал всё так, как и хотел. Фазма отослала её в другой отсек. Рей слышала возобновившиеся после её ухода споры и перебранки. Теперь её это не касалось. Шаг заметно ускорился, стоило Рей поравняться с Кайло, шедшему к капитану. Он не заострил на ней внимания, гнаться было не в его привычке. Преследовать, выжидать — его тактика. Он оглянулся, будто забыл что-то. Поворот разделил их совсем. Её спасло то, что он не пошел следом, не признав в ней Шестьдесят пятого. Она скинула шлем, стараясь отдышаться. Опасно — не то слово, но из двух зол выбирать «задохнуться» не хотелось. Это сравнимо с каким-то болезненным припадком. Сейчас бы эту броню кинуть куда подальше, желательно за борт корабля, ставшего ей не обителью, а такой же клеткой, но тише-тише, вот снова чьи-то шаги. Рей накинула шлем, в спешке покидая недавнее место. Позже она спишет свое странное помутнение разума на нервы. Во всем виноваты нервы. Нервы виноваты и в том, что она не может найти себе места, хоть на потолок лезь. Всё ей чудится, что кто-то идет. Оборачиваясь, она не обнаруживает никого, кроме своей ползущей тени — удлиняется в размерах, прячась от косых лучей света. В итоге её заносит в кабину пилотов, в ту самую, где они дрались с Реном за кресло, по полу которого перекатывались, словно неосторожно кинутые на доску фигуры. А ещё там брошен чемоданчик с тем самым снотворным, находящимся в колбе с обезболивающим. Она выпивает его залпом, какие-то жалкие капли, оставшиеся на стенках сосуда. К счастью, она делает это не прямо там. Выходит из кабины, прячется за одной из дверей, закрывающей чулан. Там всякий хлам, который не успел прибрать Хан: обломок металла, обрывок ткани, снова металл, игрушка вон валяется, подоткнутая книжкой, нелепый слепок, похожий на джедайский меч, купленная давно на нелегальном рынке деталь корабля, так и не заменившая собой старую. Она повалилась, потеснив эту кучу. Замок щелкнул, шлем упал где-то рядом заместо подушки. Снотворное немного горчило, растворяясь во рту. Рей поморщилась, терпя минутный неприятный вкус, и провалилась в сон. Ни теней, ни играющего с ними света: здесь так темно, хоть глаза выколи. Ей это нравится.

***

Надежда на погружение в пустоту исчезла в запахе сладкого пирога. Он распространялся повсюду, по-домашнему уютный, легким дымком веющий над большим столом. Сдержанно украшенный зал пустовал, не считая расставленной еды. Рей посчитала бы кощунством пройти мимо и, следуя пробудившемуся аппетиту, подошла к краю стола. Горячий ришкейт¹ поблескивал густым кремом на хрустящем корже. Она поймала кончиком ногтя крем и слизнула с пальца растаявший на губах восхитительный вкус. Сравнить это ни с чем другим не получалось — в её воспоминаниях есть обмякший хлеб и черствые сухари. Вот и всё разнообразие, запиваемое водой, или чем пожиже: иногда ей перепадало невкусное молоко. Она быстро смочила вспухшие и покрасневшие губы водой из чьего-то стакана, и ей было ни капельки не стыдно. Это всего лишь сон. Фантазия. Не фантастически на этот раз за её спиной хлопнула дверь, открылась навстречу хлынувшему потоку. Из-за поднявшейся тучи голосов она ожидала увидеть человек десять, не меньше, но эта была лишь маленькая компания, во главе которой помолодевшая Лея, за ней свободно идущий Хан и двое детей. Бен проходит как сквозь неё, и Рей не может отвести взгляда. Он же всё равно не видит. У него всё такое же бледное, ловкой рукой художника очерченное лицо: на нем ни одной ярко-оранжевой веснушки, но скопление рассыпанных родинок, темных поцелуев. Под вздувшимся кончиком носа, над бровью, уверенным хлыстом по щеке. Они везде. Он поджимает губы и неохотно копается столовым прибором в отрезанном куске торта, так и не съев ни кусочка. В этом его тут же упрекает мама — Рей резво оборачивается на прозвучавший за её спиной голос генерала Леи и удивленно смотрит. Слышится неразборчивое ворчанье Хана, который до ужаса похож со своим сыном и вместе с тем настолько разительно от него отличается: в Бене сквозят черты его лица, отдается легким намеком эхо прошлого, но нет той свободы в движениях и саркастичной полуухмылки, нет ничего от того характера. У Хана взгляд определенно может быть грозным, зато у четырнадцатилетнего Бена он в тысячу раз хуже — пронзает безумным, гневным блеском, пытающимся скрыться за мнимым спокойствием. Лея растерянно мотает головой от мужа к сыну, пока не находит себя подле такого же потерянного мальчика, второго после Бена, смирно сидящего за столом. — Хочешь ещё один? — предложение Леи врывается в эту неловкую тишину, и светловолосый загорелый мальчик с готовностью и очаровательной улыбкой кивает. На одну долю секунду появляется и радостная улыбка Бена, блеклая и тихая. Рей непреднамеренно касается рукой его плеча, зная, что он всё равно не отзовется. Хоть они и ровесники, он уже куда выше того, кто сидит напротив, в нем чувствуется крепкая слаженность и уверенность движений. Пока тот мальчик не может скоординироваться, Бен так резко отводит локоть в сторону, что Рей чуть ли не назад прыгает. Молчанию тут явно никто не радуется, и Хан, пересиливая себя, начинает расспрашивать Бена о джедайских тренировках. Бен хмыкает, монотонно перечисляя возложенные на них задания и не кривится даже, упоминая «дядю Люка». Хан постепенно вскипает и, еле остановленный Леей, обращается к мальчику. — Ну а ты, Арес? Арес начинает с невероятным воодушевлением. Он рассказывает и про световые мечи, и про ужасно огромную скалу, на которой они были аж целых четыре года назад и около которой они теперь будут опять тренироваться и медитировать. Лея и Хан кидаются к нему с расспросами, то и дело перебивая друг друга. Бен, ухмыляясь, смотрит на всех троих. Он не ревнует, просто знает, что такого сына они бы предпочли больше: смуглого, определенного живого и подвижного, настоящего, неунывающего ребенка, что в равной мере, став взрослее, был бы отличным помощником Хану, как и годился бы в достойные замены генералу Леи. Это не открытие. Но почему-то особенно приятно об этом узнать в свой собственный день рождения. С днем рождения, Бен. Он пробует первый кусок торта под их не утихающий лепет, хотя сам Бен мало слушает, даже не может понять, о чем они говорят. Это как жужжание мухи, назойливое и осточертевшее, но от которой ты никак не можешь отмахнуться. Он уже и не машет ладонью на их попытки его разговорить, и не хмурится, что так обычно не нравится отцу. Торт, в общем-то, вкусный. — Мы полетим с тобой на Кореллию, Бен, — громко обращается к нему Хан, словно вдалбливает в уши. Бен небрежно бросает ложку на тарелку вместо убийственного ответа: «Я что, по-твоему, глухой?». Хану не терпится рассказать ещё кое-что. — Это такая традиция, — не удостаивая вниманием его выпад, продолжает Хан. — Даже когда я там уже не жил, каждый свой день рождения или немногим после я пытался слетать туда. И я подумал, что, может... — в его интонации неожиданно закрадывается неуверенность, — нам с тобой стоило тоже организовать такую традицию. А? Как ты считаешь? Его руки, хлопающие Бена по плечу, такие же неловкие и неуверенные. — Не знаю, — глухо отзывается Бен, снова принимаясь ковыряться в тарелке, подбирая и выкидывая крошки. Хана как парализует. Тяжелые руки так и виснут у него на плечах, и Бен пытается их осторожно смахнуть. Неудобно. Или, что будет точнее, неприятно. До дрожи. Они ведь чужие. — Может, Бен, и правда стоит? — в Лее зреет испуг. Она упорно от него избавляется посредством напускной на себя уверенности. Они что, всерьез думают, что Бену до сих пор пять лет, и его можно обманывать точно так же? Строить идеальную семью? Ему хочется сказать им так много, но он не видит смысла. Хан с Леей всегда придумают новые отговорки. Они это умеют. Поэтому он выдает лишь беззлобное, забавное: — Может, вам стоит туда слетать с Аресом? Он не считает нужным их задеть, это всего лишь шутка. Хан с Леей видят в этом куда больше, чем хотелось бы. Арес чуть не вспрыгивает со стула радостно, удерживаемый только вновь окутавшим всю гостиную напряжением. — Мы делаем для тебя всё, — сердито давит из себя Хан как справедливо, но не желающий этого признавать, обвиненный на суде, — и это твоя благодарность? Ты сам захотел пригласить Ареса. Он ведь... Да как ты смеешь вообще говорить о таком? Бен не успевает ничего ответить. Хан встает из-за стола и уходит, не хлопая дверьми, не убегая. Просто спокойно уходит, унося за собой шлейф гнева. А если честно, то он и не собирался отвечать. Пустым взглядом из-под полуприкрытых век Бен смотрит на маму, не ища помощи и поддержки, которую он там перестал искать уже очень давно. — Мы пойдем, — бегло сообщает он, не желая вдаваться в подробности, и медленно встает, кивая Аресу. Тот поднимается следом. — И передай папе, что... — ему это дается тяжело, и всё же он выдыхает победное, — что я полечу. Лея торопливо кивает и исчезает в дымке уже давно опустившегося вечера. За окном зреет и готовится встать на его место наливными плодами ночь, обрывками звезд зажигающаяся на небе. — На скалу? — тихо спрашивает Арес. — Да, туда.

***

Рей казалось, что всё это время она не дышала. Она выдохнула лишь тогда, когда выбежала вслед за ними на душную улицу и последовала за двумя вытянутыми, окутанными тьмой фигурами, неспешно передвигавшимися по неровной земле. — Завтра родителей уже не будет, — облегченно сказал Бен в пустоту. — Ты же сказал ей, что полетишь? — Арес недоуменно оглянулся на него. — Я тебя умоляю, — раздосадованно хмыкнул Бен. — Он найдет своему обещанию новое оправдание, вот увидишь. Я специально на это согласился. — Только чтобы подловить его? — Боюсь, что, — Бен выдержал паузу, забираясь на скалу, и, балансируя одной ногой на остром камне, опасно обернулся, — всё именно так. — Я не очень это понимаю, — честно признался Арес. Бен внимательно посмотрел на тяжело дышавшего Ареса. Поднятие на скалу давалось ему с трудом, как и вещи, касающиеся семейных отношений — на него смотрели непонимающие глаза сироты. И, может, если бы они бросили его в детстве, когда как раз начинаешь осознавать, что к чему, а не умерли бы, когда он был месячным малышом, может, тогда бы Арес понимал, что это такое, когда собственный отец называет тебя монстром. Но он не хотел заново ему объяснять, будто бы хвастаться наличием отца и матери — это вовсе не так. От отца он бы уже давно избавился, будь возможность. Подлого, постоянно врущего, имевшего непонятные отношения с Леей. Бен с зубным скрипом готов признать, что когда-то там была любовь, но сейчас там её не было ни капли. Хан говорит, что это из-за него. Всё из-за него. «Ты во всем виноват». И эти высказывания: я почти бросил контрабанду, а потом ты, ты, и всё наперекосяк — мы полагали, что ты нормальный ребенок, что у тебя не будет проблем. А мама молчит, потому что мама снова на работе. Она высокопоставленный генерал, раз в месяц исправно треплющая своего подрастающего сына за щеки, пока эти прикосновения не коченеют ранами у него на лице, и он просит её прекратить. Затем пропадает и отец. Бен почти не видит родителей и не слышит тирад. Хан будто бы забывает про это, возвращаясь после долгих командировок в ненавистный им всем «дом» и пытается наладить отношения с сыном. С контрабандой сейчас дела хорошо, прибыль заметно увеличилась. А он и рад. Наездился, накатался и вспомнил о сыне. О том, кого он называл монстром. — Ну и ладно, — простодушно ответил Бен. — Это совершенно не важно. Он помог Аресу подтянуться, и вот они уже оба гордо стояли на скале. Ветер ночи щекотал им волосы, туманил разум — под этим небом хотелось забыть всю грусть прошедшего дня и смеяться. Смеяться до упаду. Они так и делали. Снова, как в десять лет, только без игрушечных мечей, Бен с Аресом пустились в новую игру. Опасно перекатывались над самым краем, готовые с ума сойти от долгожданного счастья. Это не надуманный семейный ужин с правильным тортом и неправильными родителями и не ужасно выматывающие тренировки, оставляющие им всё меньше времени подумать и насладиться жизнью, клубами настоящего взметающейся в воздухе. Жизнь-то была, никуда не исчезала, и теперь они её щедро ловили. Рей спотыкалась на каждом камне, еле успевая за ними. Она пыталась разделить с ними эти моменты, ускользающие, растворяющиеся в монотонной, зыбкой надежде, что так будет всегда. Хотелось бы верить. Но холодный порыв ветра приносил с собой горечь полыни, растущей в заброшенной степи. Арес с Беном поежились как один, вздохнули попеременно и, уставшие от боевых столкновений, уселись ближе к краю. Она осторожно устроилась позади, словно могла их потревожить. Арес дружелюбно задел его локтем в бок, привлекая внимание. — Ну, — открыто улыбнулся он, — ты у нас всё ещё лучший джедай? Эта скала и её окрестности навевали столько всего в пробудившейся памяти. «— Это правда, что ты станешь джедаем? Рей слышала голоса — снова звонкие, детские. Они показались ей очень знакомыми. — Ты ещё сомневаешься? Да я стану лучшим джедаем!». Она пыталась совместить это в своей голове. — О, конечно, — грустно усмехнулся Бен, вспомнив отрывок той сцены у костра. — Самый что ни на есть. Но с одним я никак не могу сравниться. Арес показательно закатил глаза к небу. — Только не надо говорить, что со мной, — но всё же не удержался от смеха. — Я ведь прав. Люк видит в тебе столько потенциала, разве не так? — Не знаю, — Арес замялся. — Время покажет. Я, может, и дольше тебя держусь, когда нам дают задания на выдержку, — снова веселый смех, — но... Силы в тебе явно больше. — Темной? — Бен криво, невесело усмехнулся. — Нет, — Арес в порывистом отрицании мотнул головой, — ты что? — Я ведь внук Дарта Вейдера, — Бен перешел на заговорщицкий шепот, всё ещё улыбаясь. Во всей этой слабой, готовой распасться на кусочки улыбке должна была видеться шутка. Которая осточертела ему самому. — О чем ты таком говоришь? Причем тут это? — он загорелся таким ярким недовольством, и ему явно не хватало слов, чтобы донести всю суть до не понимавшего Бена. — Ты же сам говорил, что в конце своей жизни он... — Перешел на Светлую сторону, да, — неохотно признал Бен уже надоевший ему факт. — Ты думаешь, этого искупления было достаточно? За всё то, что он сделал? — Не говори так, — глаза у Ареса испуганно округлились от страха. Он старался скрыть. Ничего не выходило. — А что такого, если это правда? — Бен не замечал его испуга. — Боишься, что нас подслушает дядя Люк, постоянно твердящий о том, что всему есть искупление? Всегда есть шанс? — Я просто, — Арес мигом потерялся от такой напористости друга, — просто не думаю, что это правильно, — он выдохнул, придавая себе уверенности. — Мы не можем судить. — Значит, они могут, — из Бена так и лез яд, накопленный за все эти годы, — а я нет. Интересно. Тогда почему они боятся увидеть во мне его и могут об этом рассуждать? Какое право они имеют? — Я не помню, чтобы учитель хоть раз говорил об этом, — он нахмурился. — Он не настолько глупый, не будет же он объявлять при всех. Он говорил с моими родителями, — Бен словно угасал на глазах, украдкой поглядывая на Ареса, на его реакцию. — Я подслушивал. Я всё помню. Арес хотел как можно быстрее подобрать нужные слова. — Но это не имеет значения, так? Мало ли что он говорил, ему вообще могло показаться. Ты ведь занимаешься наравне с нами, ничего не поменялось. Он относится к тебе так же, как и ко всем. Или ты мог ошибочно принять на свой счет, вдруг они обсуждали другое, а тебе... — Что, опять показалось? — огрызнулся Бен. — Ты не видишь, Арес, каким взглядом он порой на меня смотрит. — Каким? — живо спросил Арес. — Страшным. Тишина ненадолго зависла между ними завесой, пока оттуда не прорвался голос совладавшего с собой Бена. Надо уметь держаться. Быть спокойнее. «Слышишь, Бен? Спокойнее». — И это не он меня пытается устрашить, — Бен выдохнул густой ночной воздух, — нет. Он боится меня. Бен видел, как из плотно сомкнутых губ Ареса хотело выскользнуть не верящее: «Ты шутишь?». Он вовремя сдержался. Арес это всегда умел, в отличие от Бена. — Зачем ему тебя бояться? Учителю, познавшему так много? — Арес больше не напирал и не отрицал. На сей раз ему было по-настоящему интересно узнать причину: он, как истинный друг, знавший Бена так давно, так долго, видел, что тому нет резона врать. Он открывался для него заново. — В том-то и дело. Он уже знает так много, что может увидеть, где Свет и где Тьма. Ты сам теперь понимаешь, — Бен блеснул глазами, — что он видит во мне. Самое смешное, что я уже и не знаю... Совсем не знаю. — Что? — живо переспросил Арес. — Что ты не знаешь? — Это он внушил мне? Или я на самом деле такой, не имеющий шанса? Об этом говорит не только дядя. Это замечал и отец, и, — последнее Бену давалось с большим трудом, — и мама. — Глупости, — горячо перебил его Арес. — Выбор есть всегда, кто бы что ни говорил, и он остается за нами. — Да? — Бен был готов горько расхохотаться. — Даже когда ты слышишь чужой голос в голове? Ты ведь знаешь, о чем я, Арес. Я говорил тебе о нем, об этом голосе, не выходящем из моих мыслей. — Он прорвался лишь потому, что ты сам позволил. Это может быть воображение. А то, что говорят тебе все вокруг, не является обязательной правдой, — пока Бен увядал, Арес воодушевлялся всё больше. Он мог и скалу смести с места, если бы только захотел. Когда дело казалось друзей, а в особенности Бена, он не знал границ. Он хотел и искал другие пути, неустанно, всегда. — Ах, воображение, — Бен оскорбился. — Конечно, я всё придумал. Поэтому мне было так сложно рассказать тебе о нем, о его словах, становящихся всё громче. Я-то думал, — ярость пепелищем огня в его черных глазах могла возродиться точно как птица феникс, — мы друзья, Арес. Думал, что тебе можно доверять, что ты не такой, как они. — Нет, Бен, — Арес понял, что погорячился, потянул к Бену руки, — я не то имел в виду. Голос — правда, но можно исправить... — Сначала говоришь одно, потом другое, — холодно отрезал Бен с исчезнувшей улыбкой на его жестких губах. — Многое ты понимаешь, да? У тебя ведь нет ничего из того, чем обременен я. Он стал подниматься со скалы, отряхиваясь от пыли на штанах. — Да, — Арес резко поднялся следом, — например, у меня нет семьи. Это ты хочешь сказать? Обременен? Да, у тебя не лучшие родители на свете, но они у тебя хотя бы есть! Они пытаются заботиться о тебе! И пока Учитель выносит какой-то вердикт, они всё ещё верят в тебя. — Верят? Точно, забыл. Именно поэтому они с самого раннего возраста отдали меня на обучение к дяде, именно поэтому они избегают моего взгляда. Им тоже страшно от монстра, и я не знаю, надуманный он или настоящий, этот монстр. Я думаю, он постепенно становится вторым. Да-да, у меня есть родители, — уязвленный Бен недобро оскалился, — хочешь, поделюсь? Раз они по твоим словам самые замечательные. Только ты ни черта не знаешь! — Не знаю, — потерянно повторил Арес и сделал шаг назад, пока Бен продолжал напирать. — Но ты моя единственная семья, Бен, понимаешь? Ты бы рассказывал мне больше, мы бы разбирались вместе. Я ведь верю, Бен. Всегда буду. — Отговорки, — он грубо задел его по плечу, отталкивая Ареса всё дальше. — Порой и ты меня боишься. Я это отчетливо вижу. Я слепой, что ли? Ты и сейчас дышишь страхом, будто я убью тебя. Очнись, Арес. — Да хватит! — Арес схватил его за руку, как-то хватило сил, и отвел от себя. — Я боюсь только того, что ты зарываешься в это всё больше. Ты веришь не себе, а тому, что говорят. Тебе внушают, ты поддаешься. Я не такой, как ты не понимаешь? Я не буду тебе внушать. Может, это правда, может, ложь, но узнай сначала сам, а не цепляйся за них. Мне тоже много что говорили, сулили плохую жизнь, а я здесь. — Не сравнивай, — Бен замер на месте, так и не коснувшись Ареса. — Ещё скажи, что ты тоже сходишь с ума. Тоже слышишь этот голос. Прекрати копаться в моей душе как в какой-то помойке и тогда можешь ожидать, что я разберусь. Не раньше. — Я лишь пытаюсь помочь, — глухо отозвался Арес, вставший над пропастью. — Мало? Недостаточно? — Слишком много, — прошипел Бен. — Прямо подражаешь дяде Люку, ведущему со мной, как он полагает, простые беседы. Он тоже думает, что я ничего не понимаю. Ты просто повторяешь за ним. — Нет! — короткий крик разнесся эхом, и Арес сам этому поразился. — Я — не он. Бен, прекрати. Пожалуйста, — он развернулся к нему в пол-оборота. На лицо падала тень. — А может, это он тебя подослал? — так же язвительно продолжал Бен. Под крепким слоем яда таился его ужас, готовый оказаться правдой. Он на самом деле боялся. — Бен, ты свихнулся? — Арес просто не нашел других слов, разведя руками в воздухе. — Я твой друг, Арес, а не какой-то шпион. Не говори так. Если я и буду на чьей-то стороне, то только на твоей. — Уверяй меня и дальше, — грубо усмехнулся Бен, подошедший к краю с другой стороны. Мурашки ползли по телу к самому горлу, не защищенного сбившимся воротником. — Продолжай. Арес посмотрел на него. В нем расплывалась такая растерянность, всплывал наружу страх. Он боялся не того, что окажется неправым, а того, что Бен сомневался в нем. Они же друзья, разве это не так? — Бен, я честен с тобой. Поверь мне, — Арес мучился, хмурился и искал помощи, которой не было нигде. — Как мне до тебя достучаться? Бен прожег его взглядом. — Знаешь... Никак. Теперь Рей поняла, что к чему. Та скала, те дети, рубином горящий закат, сейчас тысячами граней черного камня застывшего над ними. Тот кошмар воплощался. Бен развернулся и пошел к спуску скалы, даже не оборачиваясь на Ареса. Неужели это — всё? — Бен, стой! — прерывисто кинул Арес ему вдогонку. — Бен! Он не оглянулся. — Бен, я серьезно. Посмотри! И не услышал.