Тени на твоей стороне

Он понимал, что после этого она будет ненавидеть его ещё больше, но Кайло знал — цель оправдывает средства. Кайло зазубрил это неприкосновенное правил с тех пор, как Темная сторона Силы протянула к нему свои безобразные руки. Чтобы получить что-то стоящее, тебе всегда приходится чем-то жертвовать. Сегодня он пожертвует Рей, чтобы наконец заполучить её. Он упустил тот момент, когда мусорщица стала важнее Учителя, обязанного умереть на его глазах, стать последним уничтоженным джедаем. Ведь в этом и заключается тьма — всю жизнь можно стремиться к чему-то одному, не заметив, что стоит лишь один раз поддаться страсти, и ты уже не сможешь вернуться обратно. Здесь нет запасных ходов и аварийных выходов, есть только путь, давно проложенный, испепеленный жаром прошлых раздумий — путь вперед. Кайло окончательно остался там, когда убил своего отца. Нужно ведь воплощать в реальность брошенные наспех слова, оправдывать ожидания тех людей, которые звали тебя монстром, иначе это нечестно. Как-то неправильно. Рей за всё время так и не обернулась. Его страсть оказалась абсолютно бесстрастной, потерявшейся, а не обретшей новые силы в обличье воина. Ему больше не было её жалко, это было закономерно, снова невероятно честно: она, измученная, шла вперед, не производя, конечно, впечатления, что сейчас упадет, но подстрекаемая на это тихими мольбами Кайло про себя. Он ещё вспомнил, что в то время она успела убить республиканца. Великолепно. Первый шаг к тьме уже сделан, раз она, поставленная в такие условия, была готова прикончить почти что своего союзника и сделала это, попав точно в цель. Есть же въедливые добряки, которые скорее свою грудь под град пуль поставят, чем позволят несправедливости случиться. А она позволила, причем так эгоистично. Собственная жизнь оказалась ей куда дороже, и это было верно не только по человеческим инстинктам самосохранения, но и по меркам тьмы, где каждый, сначала подчиняясь учениям Силы, а затем уже перестав контролировать себя, полностью отдавался страстям. Зря ведь он злился на Шестьдесят пятого, думая, что это он и есть — стоило хвалить растущую на глазах способность этой девчонки, которая не так уж и давно (и вместе с тем неимоверно далеко) кричала ему то же самое, что когда-то вдолбил в его голову отец. Он монстр, и он не преминет показать его начинавшей сдерживать свой трясущийся страх Рей — всё правильно. Она должна бояться их всех, а в первую очередь — его. Они зашли в небольшое, плохо освещенное помещение, напоминавшую «приемную» Сноука на Старкиллере, отдающей ещё большей заброшенностью: сама окружавшая атмосфера уже не располагала на общение. Рей замерла на месте, встав у входа, а Кайло оказался рядом. — Тебе надо пройти дальше, — шепнул он, чем заставил содрогнуться и получил возможность увидеть её лицо, исказившееся в порыве злости. Она начинает чувствовать, и чувства эти негативные, замирающие в нем не вовремя потушенным пожаром — это было прекрасно. Рен неотступно последовал за ней, ловя испепеляющие волны раздражения от неё. Рей хотела, чтобы он ушел. Они стояли так неподвижно с минуту, не меняя своего положения. Рей нервничала, Кайло же ждал. Шелест за огороженной стеной, улавливаемый прислушивающимся Кайло, заставил его чуть двинуться, перевести взгляд на Рей, пустым черным визором глядя на неё, в котором не отражалось ничего, кроме её неровно плывущего лица. Она не поняла, но он так с ней попрощался. Развернулся и ушел, рассекая громкими шагами сузившееся между ними пространство, уходя в коридор, где был электрический свет, погасший за его мощной спиной. Кайло не увидел, как Рей обернулась, и не услышал того порывистого выдоха, против воли вылетевшего из её губ — она испугалась. Впервые она так испугалась, как какая-то не доросшая до своих лет потрепанная девочка с Джакку, бившаяся в руках Платта, оттаскивающего её от улетавшего вдаль корабля. «Вернись!». Сейчас не улетал никто, только уходил Кайло, к которому, могла ли додуматься, она прямо сейчас будет испытывать ускользающую надежду. Он не тот, кто спасал её, кто мог хоть что-то сделать, позволил бы себе это, и всё равно она не могла избавиться от противоречивости, больно бьющей по глазам, от неправильного сбившегося дыхания, ломающего ей грудь. Рей до последнего надеялась избежать встречи, а когда поняла, что она неминуема — храбрилась тоже до последнего. Почему же сейчас выстроенный ею мир стал так быстро ломаться, в котором тот, кто и так тебя подводил к концу, должен был обернуться? Рей не знала. Кайло, достигший своего уединенного места, уловил её присутствие в Силе, не желая того, остановился, и расслышал четкое: «Предатель». Это было бы даже смешно, если бы не было так до неправильного отвратительно. Он не был ничем ей обязан, не обещал другого, кроме как своей располагающей тьмы, и Кайло точно не заслуживал такого мерзкого слова по отношению к себе, которым характеризуют сбежавших, ополоумевших, струсивших, и ни в одну категорию он не попадал. Он никого не предавал (хотя мог бы спасти от самого себя Рей — трещит назойливо в голове, пока не умолкает насовсем). Но это не значит то, что он её предал, нет, не значит... Кайло пытается ещё раз уловить Рей, и холодком по телу пробегает мысль, что Сноук уже вышел к ней навстречу. Кайло не предал её. Он повторяет это, зная, что их конец не мог быть иным — всё, что ты любишь, что ты ненавидишь, попадает в костлявые морщинистые руки Верховного лидера. Это не предательство. Это — закономерность.

***

Его черно-серая мантия мягко зашуршала, сметая закостенелую тишину с пола — Сноук шел к ней. И в этот раз он не был голограммой. Рей замерла на месте, чувствуя, как следом в ней замирает всё остальное: кровь становится вязкой, и даже мысли не могут бить в висках как раньше. Её обдает холодом сразу после того, как она вскидывает голову, всматриваясь, и со своими не дрожащими губами, пустыми глазами, откуда исчезает лихорадочное воспаление надежды, она выглядит и вправду как мраморная статуя, в бледную серость которой забыли добавить красок. Это ничего. Сноук тоже не выглядел вполне себе живым. У него искореженное лицо, глубокая рана посередине лба, старательно вдавленная, и внизу этого засохшего кровавого ущелья застряли два неровно посаженных глаза, единственный мутный блеск которых мог дать понять, что под высоко поднятым воротником всё ещё находится живое существо. Его глаза, вероятно, когда-то имели цвет, были пронзительными, а сейчас стали чуть подслеповатыми, чернеющими в тьме — на них налипла крепкая прозрачная пелена. Изуродованной формы череп венчали заостренные, отклонившиеся в разные стороны уши, одно чуть повыше, другое как будто съехало вниз. Рей уже не дышит, видя его приплюснутые скулы и маленький ссохшийся рот. На одну часть его лица падает тень, и когда он выходит из неё, давая разглядеть себя под жутким тусклым светом, она видит, как в его щеку вдавлена какая-то дыра, и вся кожа, начиная от лица и шеи, заканчивая выпирающими длинными руками из рукавов мантии, до невозможного растянута. Нос такой же неровный, съехавший со своего места, тонкий. Он перебирает безобразными ногтями, стукая пластинами об друг друга, и блеск его глаз воскресает вновь, когда он осматривает Рей долгим, пристальным взглядом. Сноук выглядит мертвым. Тем самым трупом, которого достали из могилы, очистили от земли и грязи, натянули на его выпирающие кости и поломанный череп с кого-то заживо содранную кожу, и теперь он снова жил, чтобы дышать ей в лицо своей смертью — он подходит близко, не давая Рей отшатнуться, и не меняет пристальность своего сгнившего взгляда. — Мусорщица, — проговаривает он, приводя в движение жуткие губы, от тех, что веет ледяным паром и обжигает ей глаза до сдерживаемых слез. — Рей. Она прикрыла глаза, мелко задрожав, ненавидя себя за допущенную слабость. Обезображенная тень под два метра ростом так и кружила вокруг неё, парализуя. Он говорил медленно, вполголоса, рождая шепотом непонятные ей шорохи за спиной, заставляя отклоняться назад, когда тихий голос оказывался близко, витая вокруг её лба, пытаясь врезаться прямо под черепную коробку, под эти крепкие швы. «Убей». Рей широко распахивает глаза, резко выдыхает, срезая его шепот. Этот голос... голос на Старкиллере... она склоняет голову набок, чтобы забыться, а голос уже орет, искажаясь — тот голос на Старкиллере, который приказывал ей убить Кайло, принадлежал ему. Она узнала его — и они впервые встретились взглядами. На смену бесконечному кошмару пришло удивление, делавшего её и без того непозволительно живые карие глаза тусклее. Её расширившиеся зрачки, темными лунами затягивающие радужку всё интенсивнее, были теперь похожи с его полностью черными мутными глазами, блеск которых вспыхнул снова. — Ты хотела убить его, — тянет он, и оба они знают, про кого они сейчас говорят. Нет. Она ему не ответит. Это молоденькое лицо, почти детское, не расставшееся ещё до конца с тряпичными куклами и мечтах о далеком небе, попыталось укрыться от Сноука во тьме — Рей склонила голову, поджав губы. Чистая. Незапятнанная. — К чему скрываться теперь? — спокойно спросил Сноук, и стальное спокойствие, уверенными нотками держащееся в голосе, пугало её куда больше срывающейся на всех злости Кайло. Это была какая-то игра, понятная только ему одному. Он переложил свою ладонь подушечками пальцев вверх, провел линию в воздухе, почти задев кожу её лица и пригляделся ещё раз, внимательнее. Может, он ошибался в её незапятнанности? Рей задержала дыхание, голова её склонилась ещё ниже, подбородок уже задевал костлявые ключицы — она выдержит. «Нет», — подсказал ей голос Сноука, всё-таки пробравшийся под швы, врывающийся в её привычный мир, разрывающий его на жалкие кусочки, — «не теперь». Он без спроса ворвался в её открытый разум, принимая жалкие попытки Рей от него отстраниться и закрыться, как от Кайло, но с ним это было бесполезно — он откидывал столь забавное сопротивление в сторону, не давая укрыть ей от него ни-че-го. Вся её жизнь, которую она помнит, от начала и до конца, страдания, бессонница, наполненные соленой водой моря, мечты, разрушенные, убитые мечты, черточки на стене — она ждала тех, кто так и не вернется. Она ждала того, чему не суждено случиться. Громкий крик пронзил затхлое помещение, отскочил от стен и вернулся ей в уши, вызывая несдержанные слёзы. Рей сжалась на полу, схватившись за волосы, продираясь пальцами сквозь пряди, больно их потянув со своей головы, словно желая вырвать целый клок. — Интересно, — выдал Сноук, смотря на неё сверху вниз. Он видел всё, поняла зашатавшаяся на своем месте Рей, готовая упасть и раздробить себе колени, от губ на её губах, ту сцену в душевой, он видел её и Кайло, её мысли, его мысли, принадлежащие лишь им одним сны. Это было только их, потаенное, убитое, в шесть футов под землей зарытое — он не мог так просто взять и вывернуть их недосказанные слова и растоптанные чувства, не мог залезть в них костлявыми, ломающимися пальцами и рыться, как в каких-то бесполезных вещах. Он не мог — и он сделал это. И тут Рей поняла кое-что важное. Он видел всё, кроме одного. Она резко раскрыла глаза, смахивая с ресниц влагу. Тот блок в её памяти, который не удалось прорвать даже ему, на чем остановился и Кайло, Сноуку он тоже не поддался. Рей медленно подняла взгляд, с надломленной, но ещё живущей надеждой, скрытой за глубиной её темных зрачков. Они могли вывернуть её душу наизнанку, но одного они достать не могли, и Сноук, понимая это точно так же, как и она, равнодушно бросил ей: — Дверь открыта, — и скрылся в поглотившей его тьме, уйдя в раздумья. Значит, это всё (глупая, глупая Рей), она выдержала — она жива. Они не убьют её, она не поддалась. Рей побежала, будто за ней вернулся Хан на Тысячелетнем соколе, а за ним неотступный Чубакка, она выскользнула, шоркнула ногами об пол, по коридору, так и не загоревшимся автоматическим светом, и она поняла, что им это с рук не сойдет, они не разобьют её, она будет жить. Она ведь всегда выживала, в любых условиях, оставленная в пять лет прислуживать Платту с относительной свободой передвижения, она всегда отрывала свое — Рей бежала, задыхаясь, отгоняя слёзы, не позволяя себе плакать, не думать о разгорающейся агонии в её голове, в этой боли, пронзающей вытащенные наружу воспоминания. Она бежала навстречу тьме. Стукнулась прямо об Кайло, влетев в его сильно сжавшие её умирающее тело руки. Да, в его объятиях была ей смерть — она непонимающе врезалась кулаками в его грудь, задыхаясь в плаще, которым он её укрыл, и, погибая, она не переставала биться, отталкивая его от себя. Свихнувшийся, больной — что он делает? Что он знает, чего не знает она? Но всё было предельно просто: он лишь дал ей понять, что теперь, вместе с ним никакой надежды нет. Рей забилась с прежней силой, увеличивая амплитуду своих сражающих ударов, слыша его сдавленные вдохи и не слыша свой крик: «Пусти!». Это был конец, наконец осознала она, не переставая заряжать хрустящими костяшками по его плечам, отпечатывая на нем синяки, конец для неё. Кайло, будто в подтверждение её слов, сжал в своих мертвых объятиях её сильней, закидывая её пеплом своей сломанной жизни, он хотел ей сказать ещё кое-что — ничего, мы одни. Теперь мы навеки такие одни. «Только ты и я, Рей». То было хуже любого поцелуя, любого удара светового меча, врезающегося меж ребер — это было сильнее и ярче смерти очередной звезды, рождающей собой сверхновую. «Ты и я».