Тени на твоей стороне

Кайло просыпается в темной пустоте, не имеющей мыслей и переживаний, и нить сновидений не тянется за ним, как раньше — ему ничего не снилось. Он не чувствует себя разбитым или склеенным заново: он не имеет даже оттенков, когда утыкается взглядом в нависающий потолок. Кровать пуста, он ничего не забыл, но отчего-то рефлекторно водит ладонью по смятой простыне около него. Гладит пустоту. В его голову уже бьется и хочет нахлынуть очередная волна, и он изо всех сил сдерживается, чтобы остановить её, не дать пробить хлипкую защиту, состоящую из банальной боли: в какой-то момент из бесконечности он понимает, что не может подняться. Рен не может охарактеризовать тот очаг, откуда она исходит, ибо болит абсолютно всё. Пока никто не видит, что у него уже всё давно не под контролем, можно и простонать неслышно, давая освобождение скопившейся усталости под кожей, медленно превращающейся в гной. В этой ночи, посреди которой он проснулся, было всё так же темно и пусто. Невыносимое солнечное пятно, лезущее ему на глаза, пыталось прорваться вперед, звенело отрывочным «Рей», и он ненавидел — закрывал слипающиеся веки, с трудом переворачивался на бок, снова желая уснуть. Только девочка бежала к нему на руки, как и прежде, песок разверзался под их ногами, уступая для пути, и то была круговерть боли, вины и чего-то ещё, отдававшим горьким вкусом. Им было бы проще никогда не знать об этом. Рен перевернулся на другой бок, слушая хруст костей и растяжение сведенных мышц, и теперь прорва в памяти окончательно топила всё, что можно было. Разбуженные воспоминания сыпались как колючий град вперемешку с недавним прошлым, и он ещё не чувствовал себя более раздавленным. Может, ещё смерть отца Хана — вновь сковырнувшаяся рана заставила прошипеть. Он больше не мог лежать на этой чертовой кровати. Подскочил, как будто там ему ножи впивались меж лопаток, и прислонился к ближайшей стене, ужасно холодной, но так даже лучше. Маленькая Рей вьется около его ног, просит научить делать истребителей — и уже взрослая Рей, прижатая к дереву, чьи губы он разрывает жестоким поцелуем, и от такого, если честно, у любого бы разорвалась голова. Он начинает нервно смеяться или хрипеть, окончательно теряясь в своем развороченном разуме, ошметки которого ползут из головы. Он запускает руки в волосы, попутно удивляясь, как же из них не вырывается клок. Кайло сгибается напополам у стены, и боль помогает, дробью выстреливая по линиям тела. Рен прорывается ещё одним смешком, громче, чем хотелось бы, и отчего-то он знает (чувствует?), что не спящая Рей за его стеной всё слышит. Она не придет, он и не ждет — просто зачем-то думает о её покрасневших от бессонницы глаз, что впиваются куда-то в противоположную стену, не ища нужной точки, но огибая вспухающие во тьме лучи, или ей кажется — или ему кажется. Смех резко прекращается, стоит ему вспомнить о ещё одном: о Верховном лидере. Ломаясь, он оседает где-то у стены. Он потребует объяснений, а когда не получит их в достаточном количестве, прорвется когтями к нему под черепную коробку — и Сноуку это не понравится. Он не покажет ничего, кроме зудящего спокойствия, не признается, что он не этого ждал. Что будет с ним самим, Рен давно уже не думал. Из боли куются самые лучшие и мощные инструменты. А что насчет неё? Он уже не сможет отдать её Верховному лидеру, как какой-то трофей, переходящий из рук в руки, которому требуется небольшая шлифовка. Но не об этом ли они говорили? О чувствах, что уже однажды разрушили всё. Но это не чувства, нет, это что-то другое, чему он обязательно найдет объяснение... подберет нужное подходящее слово. А пока ему нужно задуматься о своем ордене, который снова в деле. Не считая убитого седьмого — в видениях Рей, в той сцене убийства под дождем, она видела прошлое. Но Рен не любил число «шесть». Оно всегда было несчастливым. Семь же — идеально. И он уже знал, кто станет следующим рыцарем. Седьмой, один из двух, отмеченный Силой. Видения прошлого как предвидели будущее, в котором она должна была стать одним из рыцарей, где она, растерянная, таяла под дождем, под этой специфической инициацией, когда один из убитых предателей чуть сам не занес над ней меч. Судьба продолжала играть в совпадения, а Кайло рад был ей помочь. В этот момент чувства снова ничего не значили. Она всего лишь должна стать ещё сильнее его — опутывающая её Тьма была более, чем привлекательна. Он, так и не способный достигнуть баланса, мечтал о чем-то идеальном. И что бы ни было в прошлом, прошлое умерло. Остался кровавый отпечаток на губах. Рен поднялся, больше не зная, что такое боль. Он пуст. Он превосходен. И притяжение света ушло, испарилось в туманной дымке — не разыскивай там остатки былого. Всё, что он должен, это продолжать бороться сам с собой. А ещё — помочь ей.

***

Рен не считает, сколько проходит времени. Для всего у него есть две меры: «достаточно» или «недостаточно». Он не разговаривает с Рей, не касается её непреднамеренно и избегает взглядов, дает ей тонуть в пучине беспомощности, в которой когда-то барахтался сам. Она справляется намного лучше, чем он. Кайло не видит с её стороны слез или взываний, она собрана и молчалива — похожа на человека, готовящегося к войне, но он не дает себе обманываться в том, что пленники могут победить. Или гости. Да, она несомненно его гость, ровно как в той каюте на Финализаторе, крепко приделанная к пыточному креслу. Так гораздо лучше. Возвращенные воспоминания, ещё недавно порезавшие их напополам, снова ничего не стоили в этом мире безоговорочной пустоты. Они были Рей и Кайло, но никак не теми людьми, которых ещё что-то связывало раньше. И это так просто. Притворяться для Рена всегда было просто. Отрицая его ожидания, в следующей встрече со Сноуком, он не старался вытащить из него что-то. Возможно, из-за того, что Кайло, не зацикливаясь на неудаче с Люком, сразу же сообщил ему о давнем плане. Датомир. Это путешествие обещало быть ужасающим — именно поэтому оно возбуждало его покореженные нервы ещё больше. По последним наводкам рыцарей, которые отсутствовали по причине поиска информации, тот желаемый голокрон всё ещё находился на той планете. Даже вновь несостоявшееся убийство Люка Скайуокера словно подсказывало о том, что сначала он должен добраться до голокрона с пророчеством. Это отпихиваемое стремление вновь возвращалось к нему, не давало покоя по ночам. Но ведь теперь он имел идеальное оружие для путешествия туда (и он не зарекается на обратно), не так ли? Рей. И когда времени проходит достаточно, она приходит с ним в тренировочную, выдавая прежнее подчинение, не считая некоторой вялости и неполной самоотдачи. Она повторяет за ним в приемах безукоризненно, быстро схватывая налету, и даже не пытается его поранить, что ещё более удивительно. Тренировка за тренировкой. Она — вся состоящая из Силы, тонкий, но устойчивый сосуд, ловящая каждый отблеск света из зала тренировочной и так же ловко скрывающаяся в тенях от расположившегося там инвентаря. Кайло ловит себя на том, что любуется ею, разрушенной и прекрасной, и сейчас он и не заметил бы, вдарь она ему луч сквозь грудь. Рей убирает мокрые волосы за уши, глядит не на его лицо, а куда-то под его ноги, и останавливается, когда он приказывает ей это сделать. Мечи гаснут. И они снова чужие друг другу. Неужели так просто сломать чью-то волю? Он не очень-то ей верит в этой покорности. Ждет бури, которая так и не случается, и никак не может её разгадать — сейчас он понимает, что в её разум не прорваться так просто, как было до этого. То, что должно было их сблизить, отдаляет от него ещё больше. Он хмурится, видя её спину, на ней всё проступает отчетливо: крылья лопаток через майку, скрытая линия позвонков. — Постой. Почему-то видеть, как всё в ней замирает, ещё приятнее — трепет сочится у него по телу. Рей оборачивается, смотря на него так, как будто он не совсем тот, за которого себя выдает. Призрак. «Почему ты всё время молчишь?». — Мы завтра отправляемся на другую планету, — хрипло выдает он вместо миллиона настоящих вопросов, какими бы хотел её добить. Рей кивает, как бы по-немому спрашивая: «Что-то ещё?». — Даже не спросишь, куда именно? Он видит и, что немаловажно, чувствует малейший испуг, какое-то волнения даже, довольно быстро скрывающееся за прежней пеленой спокойствия. Не выглядящей напускной — на первый взгляд. — Куда? — тихо спрашивает она. — Датомир, — он не видит в ней больше ни малейшей зацепки. Такая же, как прежде. Хочется вытряси или себя, или её: увидеть ещё одну реакцию за последние дни и тренировки, что-то, кроме этой непривычной покорности. Она снова кивает, и ему бы остановить её расспросами, давлением, прижать к ближайшей стене, потому что она одна, и никого, кроме него, у неё здесь нет, но руки не слушаются. Ноги не идут. Ведь вся причина в одном, что он скрывает от себя — она устраивает его такой. Он хочет поверить, что это правда, хоть раз довериться кому-то, кроме себя. Она же слаба и ей точно некуда идти, что ей ещё остается? Только червь сомнения гложет.

***

Они всё ещё не разговаривают. Это казалось бы сумасшедшим, если бы с ней всё не было таким — а они от начала и до конца такие. У них ненормальная история. Когда наступает ещё одна ночь, он протягивает ей руку и не ждет отказа. Подобно промелькнувшему испугу в тренировочной, он видит на ней дрожь злости — молниеносно проскакивает по лицу и улетучивается. И всё же вскоре теплая ладонь оказывается у него в плену. Такими темпами он скоро станет параноиком. Ведь даже если бы что-то было, то, что она делала бы без него, он услышал это или увидел бы. Но он не может не перепроверить, не теперь, когда в игре обозначились высокие ставки. Рей ложится к нему не без смущенного омерзения, не раздеваясь, и сразу показательно поворачивается спиной. Он видит в ней проблески того, что было изначально, и этим успокаивает начинавшую в нем бушевать истерию — всё в порядке. Разве что глаз он в эту ночь не смыкает. Смотрит на неё, почти не отрываясь — и особенно тогда, когда она впадает в сон. Но она правда спит. Ничего криминального. Это пугает его ещё больше.