Тени на твоей стороне

Это уже становится закономерностью — возвращаться ни с чем. Двери для них автоматически распахиваются, и Кайло не очень намерен ждать. Когда мимо него хочет проскочить Рей — он уже совсем не намерен. Он припечатывает её к стене, наклоняясь ближе, распыляя горячее дыхание в районе её шеи, чуть приподнимающейся от тяжелого вдоха: сложно до сих пор дышать с ним одним воздухом. — Что ты знаешь об этом? — этот громоздкий вопрос остается без сопровождающих их прелюдий, врезаясь в россыпь веснушек на её впадинке. Он следит за её дыханием и вдруг находит, что теперь, прижимая её лопатками к их общей клетке, не может посмотреть ей в глаза. Тишина тоже имеет звук — легкое жужжание, писк на уровне ультра, от которой хочется прочистить уши отдающими громом словами. Он только может гадать, почему Рей всё ещё дышит, не умирает в их общем молчании. Он повторяет ей на ухо ещё раз, заглушая противную тишину, и уже лезет в её разум когтями, не получая ответа, цепляется за те нити, связывающие их. Она не дается, что странно, и Рен пытается ещё. До тех пор, пока ударная волна не сносит его. Он ударяется всем телом о противоположную стену, снося столик для еды, грохоча пустыми тарелками вниз, вляпываясь в осколки и поразительно жесткий пол. Рей под ним больше нет. Она — над ним. Возвышающаяся, сложившая руки на груди, те самые руки, что с таким размахом Силы оттолкнули его. Его маленькая Рей, и почему-то этот заливистый смех звучит в голове снова. — Ты ничего не узнаешь, — ядовито и больно ухмыляется она, пока он не видит, бросая это прямо на склонившуюся перед ней голову. — Можешь отправить меня к Сноуку — или что ты там собирался делать? Её злость окутывает его, бьется под дых и хочет пролезть внутрь, завернуться там вечным источником яда, отравляющего ему жизнь. Но он бы пустил её, если бы смог — он это заслужил. — Этот голокрон... — пытается оправдаться он, отыскивая собственные руки среди хлама на полу, и Рей ставит ботинок на его дернувшуюся руку: она не собирается сломать его пальцы, что сейчас полностью в её власти, но тем самым не дает ему сделать и движения. От новизны ощущений, от непривычной боли, которую причиняет ему кто-то ещё, он замолкает — думает, почему она сказала про Сноука. Верховный лидер снова приказывал привести к нему девчонку, раз он так слаб и не может справиться с ней. Почему он теперь не мог этого сделать, когда терять уже больше нечего? Почему? Он спрашивал сам себя и не находил ответа: а может, не хотел знать его правды. — Да мне плевать, — кинула она сухо, в процессе чуть не наступив ему на суставы, занывшие от такого неудобного положения. — Давай, отправь меня к Сноуку, — поддразнивала Рей, и за логичной грубостью, он знал, скрывалось что-то больше, — заставь его вытащить из меня всё. А ещё он знал, что она никогда не скажет: «Ты в курсе, каково это?». Он мог бы ответить, что испытывал и нечто похуже, но они оба не нуждались в чужом сожалении. — В те разы, — продолжила она, неожиданно смягчившись, притихнув, но не убрав ноги с его руки, — знаешь, что он видел? Всё. Всё, что... ...что было между нами? Всё из этого было неправильным. Нужные слова не подбирались, во рту иссохло. Она не договорила. Пальцы хрустнули, и его пронзила вспышка адской боли, лавой проскользнувшей по рукам, и он разлегся на полу, некрасиво простонав и раскинувшись во весь свой рост. Взгляд Рей чувствовался ещё несколько минут, позади этой пелены, прежде чем она ушла. Хорошо, что ей ещё было, куда уйти — из спальни Кайло в унылую комнату прямо за дверью.

***

Он отложил срок визита Рей к Сноуку, оправдав всё её болезнью, естественно, временной. И спасибо, что её не потребовалось вызывать специально. После Датомира это пришло как-то само собой, вслед за тем, как она ему почти не сломала пальцы: медики провели какие-то не шибко хитроумные манипуляции, и всё вернулось на свои места. Осколки были выброшены, помятый столик ушел куда-то туда же. Остались лишь стены, хранившие в себе каждый вдох. Кайло понял, что у них одно на двоих с Рей дыхание, когда он, без её разрешения и с тяжелыми протестами сквозь высокую температуру, перетащил её в свою же комнату, где долго выслушивал, как он должен был отправить её к медикам, под присмотр дроидов, не трогать её вот здесь (рука проскользнула по горячему лбу) и вообще её не касаться и не переворачивать на другой бок, даже если на спине она заходилась долгим и продолжительным кашлем. Она дико раздражалась, и если бы могла, то в обязательном порядке ответила бы ему парой ударов. Возможно, в этот раз, не будь её глаза воспаленно-красными, она бы точно сломала ему что-нибудь ещё. Всё это напоминало обычную простуду, пока не разрослось букетами осложнений, от которых не спасали и лекарства: всё ещё держащаяся температура, головокружение при довольно затруднительной ходьбе, ломота в суставах, о какой Рей упрямо молчала и так же упрямо мучилась, кусочки локальной сыпи на её теле, проглядывающей через одежду, и тот же насморк с кашлем, сухим и долгим. От состояния унизительной беспомощности ей хотелось плакать, но она вряд ли была бы рада, если бы эти задачи выполняли медики в халатах, а не дроиды, ещё не обученные данным функциям. Одной из таких задач было помыться под душем. Чтобы не смущать её, он стоял позади неё и промокал в одежде. По ней текла вода вперемешку с гелем, но вся она была как железная, когда он касался её. Статуя из стали, замирающая в одной позе, прижимающая руки к кафелю, чтобы не подскользнуться. С той болезни, что начала одолевать её, она могла легко потерять сознание и во время мытья — однажды они уже такое проходили, когда он ещё позволял ей делать это самой, пока она не сгрохотала в процессе и только чудесным образом не рассекла себе лоб об ванну. Ему не понадобилось уговаривать её — уговаривать Рей попросту было невозможно. Ей самой не удавалось с грязными волосами и изможденным телом выдерживать долго, и когда она вставала (не без его помощи, что она тоже ненавидела, каждый раз молча, но показывая всё выражением лица), они шли вместе в душ. На запотевшем зеркале он видел её нахмуренное и опущенное лицо. Он растирал её тело, порой случайно встречаясь взглядами в зеркале. Она — сразу же опускала. Он продолжал смотреть. Её тело было на ощупь мягким, но при небольшом надавливании сразу же впивалась сталь. Он касался её, оголенной и стойкой, и что-то в нем начинало биться, как бабочки в запертой банке, пока не замирало насовсем. Под его сильными пальцами просчитывались её ребра, в гладкие ладони упрямо упирались тазовые кости — и он с так и невыраженной тоской думал о том, что ей надо больше есть. Крохотные груди, угловатые плечи: он полагал, что для этого у него слишком большие и противные ей руки. Порой она дергалась. Не то, что пыталась вырваться, он её не держал, он её мыл, но как будто от его прикосновений по ней проходил ток. О том, что каждую ночь они ложились в одну и ту же кровать, поворачиваясь к друг другу спиной — они тоже молчали. Рей ждала, когда всё кончится, Рен же не ждал ничего, и оба они жили в искусственно созданном вакууме, где каждый день был днем сурка. Что-то давно забытое и потерянное вернулось, но не до конца. Они знали, что живут неправильно, что рано или поздно такая сомнительная идиллия и спокойствие кончатся, после себя заново оставив ворох вопросов. Как можно было описать их отношения одним словом? Недосказанность. Вечная, зудящая, не дающая покоя малейшая недосказанность: никто из них не знал, с чего начать, да и стоит ли? Всё это было лишь в прошлом. Сейчас они снова друг другу бесконечно чужие, и у Рей даже не ноют плечи от того, в какой кокон она сжимается рядом с ним, прислушиваясь к его дыханию. Она всегда ждет, когда сначала уснет он, и только потом засыпает сама. Слушает его вздохи и покашливания, не уделяя никакого внимания своему жуткому кашлю, что в очередной раз раздирает её горло. Она предпочитает считать до десяти. Кайло засыпает быстро, и им обоим давно не снилось никаких снов. Рей опасно переходить на одиннадцать, понимать, что он всё ещё не уснул, и дыхание у него другое, более учащенное. Она хочет остановить свои губы, начинающиеся двигаться против воли, но лишь довольствуется видом серой стены напротив и кашляет. — Почему ты оставил меня? Голос охрипший, она в курсе. Её это не останавливает, как и то, что ей не надо ничего знать об этом. Реакция его тела ощущается слишком хорошо: он дергается в постели, удивляясь, что за все эти дни она наконец заговорила с ним. Он переворачивается и смотрит в упор на те же три пучка на её голове. Почему ему должно быть больно? Он не знает. В её голосе столько потери и тоски, которых он давно ни от кого не слышал. От неё — вообще никогда. — Я думала, как бы всё было, если бы ты не бросил меня, — им не встретиться взглядами, но она по привычке сводит его вниз. — Ты хоть знаешь, сколько я сделала черточек? Как я воображала себе мою будущую жизнь, где будут те, кто за мной вернутся, кто будет любить меня. Я мечтала. — Ты бы умерла вскоре, если бы я взял тебя с собой. — Сноук не позволил бы, верно? — усмехнулась Рей со злобой. Он сразу охладел. — Ты и теперь посылаешь меня на смерть — что же теперь отличается от прошлого? Быть может, ты надеялся, что на Джакку я тоже умру. Вероятность ведь была высокая. — Если бы я этого хотел, я бы убил тебя сразу, как и остальных, — тяжело проговорил он. — Не думай, что я буду тебе за это благодарна, — резко отрезала Рей любую попытку разгневаться ещё больше. — Это ничего не меняет. Как только мне станет чуть лучше, ты как всегда сделаешь то, что должен. Никто не будет тебя за это винить. Кроме меня. — Ты можешь открыться мне, и всё будет гораздо проще, — Кайло дотронулся до её волос, не зная, на какую сторону ему встать: наступления или ненастоящей нежности. — Разве ты не понимаешь, насколько это важно? Этот голокрон — не игрушка. Возможно, в нем пророчество... о нас, — договорил он с тяжелым хрипом. — Конечно, голокрон — не игрушка, — ответила она с удовлетворением, странно не отстранившись от его мимолетного прикосновения. — Зато жизнь — вполне. — У нас может быть иная жизнь, понимаешь? — начал он с воодушевлением, как не услышав только что сказанного. — Мы не будем скрываться. А ты — ты будешь со мной. Всегда. — До тех пор, пока кто-то свыше тебе не шепнет, что Рей не помешало бы устранить, а ты побежишь это исполнять с преданностью собачки, — она не стеснялась грубости или резкости своих слов, и если бы всё тело так не ныло, она бы повернулась и плюнула ему в лицо. — Где-то в глубине ты и сам знаешь, что это правда. Девочка-ток. Иногда даже — молния. Рука отдернулась сама по себе. — Ты ужасно ошибаешься, — понизив голос, четко и раздельно сказал он, — и мало что понимаешь. — Я знаю одно: я любила Бена, — она впервые назвала его по настоящему имени, и это порезало их обоих в равной мере. — Не того, кем он стал. Голос окончательно охрип. Все слова встряли поперек горла. Любилалюбилалюбила. Это измученное слово эхом звенело у него в голове. Его кто-то любил — правда? Руки ныли от невозможности обнять её, и ему хотелось сказать так много, но он не мог. Кайло молчал. Не было для них общего бога, который мог им точно ответить, было ли это злым случаем, или оба они просто с самого начала прокляты. Как бы он хотел знать, как. Но, в отличие от Рей, когда-то любившей его, он продолжал — извращенно, неправильно, как любят только те, кто не умеет любить и не был любим. В этот раз Рей уснула раньше его, и он обнял её, грозясь забрать все ужасные сны. Он обещал, что ей больше не будут сниться кошмары.