Тени на твоей стороне

Им снилась другая жизнь, там, где они могли быть и были безоговорочно счастливы. Сны, что одни на двоих. Здесь не было месту противоречий, как не менее часто бывало на словах и действиях в реальности, сны, вечное место абсурда для других, превратилось для них во что-то совершенно иное. Они вдыхали эту жизнь, жили ею полноценно, пока действительность не выхватывала их к себе, молчаливых, невозможно близких друг другу, но так и не соприкасающихся по-настоящему — лишь в том случае, когда установленные границы того требовали для дела. Но всё же они жили, каждый раз немного по-разному, будто судьба им подкидывала варианты, предлагала, какой из них выбрать, и предлагала только из вечной насмешки, потому что ни один вариант уже не мог стать реальностью. Она помнит легкий снег, припорошивший голую и сухую землю, задание, данное ей Сопротивлением — в том сне она была бойцом, как она бы сейчас и хотела, свыклась бы и полюбила эту роль. И По беспрекословно был жив, но находился где-то далеко, дожидаясь её на той базе. Под летную куртку забивался холод, и Рей пожалела, что в этот раз не надела комбинезон. Она думала, что это будет быстро, но сейчас перед ней на первом снегу лежал Кайло, раненый тем, кто не имеет никакого отношения к её заданию. Она могла бы пройти мимо в этом идеальном сне, ведь он был идеальным. Рей врала себе, что без Кайло её жизнь была бы куда лучше, но здесь эти правила не работали — рушились этим неожиданным и непредусмотренным снегом, свалившимся с неба природным катаклизмом, и сдерживающегося от боли Кайло, который, видимо, тоже рухнул со сплоченных облаков. Рей не спрашивает, что случилось, поднимая его и таща на себе в заброшенный барак, где она пытается сделать хоть что-то с его ранами, пока у него все не сгнило, и он не сошел с ума. Почему она всё это делает? Сон не дает прямых ответов, лишь извивается хитрой дугой и продолжает линию. А под конец они смотрят на друг друга, два врага по разные стороны баррикад, светлое и темное, не говоря ничего, и сон кончается серым всплеском их так и не разрушенного расстояния, вдоль которого тянутся тонкие невидимые нити и держат крепко. Иначе как объяснишь то, что совсем вскоре она видит родное Джакку, чувствует щемящее под грудной клеткой сердце и наблюдает привыкшие пейзажи , где есть лишь одно яркое, неуместно пятно, и это не солнце, а механик Бен, давно уже не собирающий мусор, но делающий что-то невероятное с вещами. К нему бьется очередь, желающая сувениры для дома, и она не понимает, как это Ункар всё не прекратил и ещё не забрал его в рабство. Она не умеет краснеть, но недоуменно хмурится, ловя его взгляд через стол, заваленный техникой и мусором. У Рей нет зеркала, чтобы посмотреться, да и её это раньше никогда не волновало, но сейчас ей особенно кажется, что у неё до ужаса грязный нос и щеки замараны чистящим раствором, который она нашла в одном из ужасно пыльных и маленьких кораблей. Может, он хочет на неё настучать? Сказать Ункару, что чего это она не докладывает о всех предметах, найденных там, и получить за это больше пайков? В желудке от этого ещё больше неразборчиво бурчит, и Рей кажется, что он и это слышит, ещё внимательнее смотря на неё. Рей быстро отдает Платту почищенные детали, а затем летит на самой высокой скорости на своем любимом спидере и очень радуется, что этот прохвост на неё больше не пялится — а глаза такие ужасно черные, и кожа бледноватая для таких мест, кое-где покрывшаяся от такого даже красными пятнами, ну чем не подозрительная личность? И Рей оказывается той единственной, которая не попросила у него смастерить что-то для себя — ещё чего! Она ещё лучше сделает, ну, только не модели самолетов, конечно... Они у него почему-то особенно красивые. На следующий день она чуть не маскируется окончательно в кладбище звездных кораблей: механик Бен (да что он здесь делает?!) спасает её от падения в пропасть, когда она крайне осторожно идет по выступам и всё равно близка к тому, чтобы упасть. Она даже не знает наверняка, от чего у неё так колотится сердце: от того ли, что она чуть не умерла (но ведь не впервые, правда?), или от того, что он теперь опять на неё смотрит — до скрежета шагов близко. А он не знает, сидя на стуле в прохладном бараке, и по пояс разодетый, за что у неё такие прыгающие и уверенные руки, а взгляд — сосредоточенный, упорно не встречающийся с ним. Почему он не лежит сейчас, поваленный сугробом, ведь все метео-предсказания, которые он, конечно, пропустил, должны были сообщить, что грядет аномальное количество снега, увеличивающегося всё больше, а сидит перед ней, не смущающийся, но определенно неуверенный — яду всыпать в рану собралась? И у каждого из них в этих снах лишь один вопрос: «Зачем?». Зачем она это делает? Зачем он это делает? Каждый раз они спасают друг друга, не требуя платы, не объясняя, не сливаясь ни в страсти, ни в ненависти, и недосказанность продолжает расти. Недосказанность почти их убила, но они по-прежнему живы и смотрят, ожидая ответов. Рей — на Кайло, Кайло — на неё. Это кажется злой подстроенной шуткой одного из них или разыгравшимся воображением, но оба они понимают, что по отдельности сотворить такие миры не смогли бы, где очередной виток хоть и дает непредсказуемый поворот, но за поворотом этим всегда скрывается одно и то же: спасение. И спасение не от пробегающего незнакомца в капюшоне или благодетеля, которому они тоже заплатили сполна, а только от их рук. Руки Рей теплые и шершавые, затвердевшие от долгих и монотонных работ, уверенные и всегда сбитые в костяшках — они у неё красные и суховатые, и Кайло сжимает их своими мягкими и обыкновенно холодными, ещё не проникнувшимися теплом её рук, и они у него красивые, думает она, не тонкие и изломанные, а какие-то обнадеживающе крепкие. Вот почему его пальцы всегда оставляют след на её плече, если он его касается. И в один из таких снов, может, где Сопротивление есть, а может, где его нет и не будет, это неважно, ведь в конце они знают, к кому придут, к друг другу, она хочет, чтобы эта рука так и осталась. А он желает и дальше видеть её взгляд наравне со своим. В их снах нет победы над добром и злом, есть только они, серые и неустойчивые, не черные и не белые, спасающиеся и верующие — не в построенные идеалы, но в себя. И в того, кто напротив. Лишь когда они просыпаются, они снова чувствуют пробирающий холод реальности. Даже там, в сновидениях, где кружит метель, им на самом деле гораздо теплее — потому что это «рядом» горит жаром, и у них нет тех ужасных барьеров, которые есть сейчас. Они спят близкими и просыпаются чужаками, вражески смотрящими на друг друга. Здесь они не должны любить друг друга. В этом искривленном измерении он предал её, а она ненавидит его. С каждым таким днем, прожитым бок о бок, проведенным под горячей водой душа, со скользящими и легкими касаниями рук, с навязчивыми снами, разделенными на двоих, это легче обозначить, чем на самом деле исполнить. Им холодно — им катастрофически не хватает тепла в этой сближающей их клаустрофобии. Они знают, что это неправильно, не предсказывают, к чему это всё приведет, потому что когда Рей тянется к нему, и Кайло не отстает, липнет крепко, не существует ничего больше. Лишь они, в очередной раз спасающие друг друга — и тем самым самих себя. Они хотят вспомнить о забытой любви, что когда-то у них была и выросла следом за ними. Кайло огрубел за эти года, но она всё ещё видит близкую звезду в его глазах и прячущуюся ранимость-нежность. А он видит то, что заставляет его ответить. Ей всегда будет не хватать тепла, и он готов хоть на немного утолить её голод. Она целует его, первая, ибо сейчас бы он сам не посмел, и он как-то торопливо удивляется и пробует на вкус, какие её губы без оставшейся на них крови — и это намного приятней, чем последний поцелуй, который у них был, потерянный и цепляющийся, поспешная метка, что теперь ты моя, а я — твой, и это не сотрешь ни одной сильной, взбудораженной ненавистью. Боже, сколько уже с того момента прошло? Рей выхватывает его мысль и уничтожает её, прижимаясь к телу: он уже давно знает каждый её изгиб и родинку вон на том предплечье, но теперь всё как-то по-горящему ново. Нестабильно. Они могут сгореть, но всё равно не прекратят. Она говорит ему через поцелуй, молча, конечно, как они умеют, что времени теперь не существует — и он понимает это, скидывая перчатки, и голыми руками проходясь по её всё ещё идеальной спине, ещё одну секунду только идеальной, ибо в следующий момент она изгибается слишком сильно, стоит ему обрисовать её лопатки. Её крылья. Рей всегда умела летать. Ей не нужны истребители и звездолеты, чтобы вдариться в небо ярким солнцем. Оно снова слепит его, но он рад — безумно рад быть ослепленным. Она выдыхает прямо в губы, и он сжимает её в объятиях сильней: скоро воздух закончится, но они не прекратят даже тогда, если начнется конец света. Хотя к чему скромничать? Конец света уже начался — и он точно здесь, разгорается и тает, снова начиная прощальную зарю. И они — единственные, кто доживет до рассвета.