Тени на твоей стороне

Было бы проще посчитать и вчерашнее сном, но обманываться больше не получается. Он видит недоуменный взгляд Рей, встречающий его поутру, и слишком поспешный поворот головы, почти смущенный, и всё становится донельзя запутаннее — сворачивается в огромный перепутанный лубок, не давая найти начала или конца. Впрочем, в их случае начало искать бессмысленно: эти узы ныли и бились всегда, а теперь, окончательно освобожденные, ещё и с удвоенной силой. Прежний блок разрушен, но сейчас есть новый, связанный с Люком и голокроном, и Кайло знает, что на этот раз у него не получится. Он даже не блещет уверенностью, не пытается кинуться яростно противостоять ей и выбивать из неё информацию — что-то сломалось. Обычно это называют слабостями, а он, как и всегда, полагает, что не окончательно свалился в эту пропасть. Остался лишь Сноук, уже прямо требующий привести её к нему. Пару дней назад посетившие их дроиды веско доложили, что самочувствие Рей значительно улучшилось, и избегать посещения под различными предлогами больше не было возможности. Сейчас — или никогда, если он не сможет сам. Потому что «никогда» от Сноука не сулило ничего хорошего. Но странное дело — он не мог. Не от прозвучавших когда-то, сильных и броских слов Рей, ведь они были правдивы не до конца. Рен привык получать боль, она делала его жизнь осмысленной и настоящей, он знал, что значит привнести себя и других в жертву и не колебался больше. Сноук использовал его, и Кайло не был глупцом, чтобы не понимать очевидного, но он использовал его ради благих целей и тщательно выстроенных идеалов — и Кайло рад был приносить пользу, отдавать боль и получать её. Он по-прежнему не был любим, но он был ценен и полезен, и он знал, на что идет: в затихшей войне без жертв не обходится. Он, казалось, наконец-то нашел свое место в жизни, предназначение, открыл безграничную и неустойчивую в себе Силу, в которой скрывался баланс между Светом и Тьмой, а он выбирал второе, клонился к той стороне, где непомерно много отдаешь, но и сверх того, если пройдешь путь до конца, получаешь. Кайло хотел закончить то, что начал он. Дарту не хватило устойчивости до самого-самого конца: Свет подкосил его. Вот что бывает, когда есть тяга и к тому, и к другому — приводит к взрывному сочетанию, приглашающему отведать ужас не только окружающих, но и самого себя. А что был Свет в своей сути? Он предавал. Там отдаешь со знанием того, что не получишь больше — устремляешься в альтруистическое благо, приносящее много разочарования и неблагодарности, но ведь об этом-то они покорно молчат. Они видят там покой и свет в конце тоннеля: рассказывают сказки, усыпляющие на ночь, рисуют картины желанной безмятежности, не предупреждая сразу, что боли гораздо больше: вечное ломание себя и своего внутреннего «я», желающего мести, страсти, эмоций и смерти — а они говорят, что смерти нет. Говорят, есть Великая Сила. Но Кайло-то много раз смотрел в её пустые глаза, он видел смерть в уже неродных телах. На их лице не было выражения замершего покоя, лишь жрущий страх вместо червяков, лакомящихся кожей. Смерть была, и «великая» Сила в этот момент позорно пряталась, не находя спасения страждущим. Вот она — их сладкая и приятная правда, не имеющего никакого отношения к тому, как некрасиво заваливается тело, упавшее со скалы, как хрустят и бьются его кости, или как раненый световым мечом глухо падает в пропасть, не достигая разбившимся звуком дна, как пальцы соскальзывают с лица — и этот мучительный взгляд, пик высочайшей боли, за преодоление которой ты должен стать сильнее. И он становился. Он рос, Тьма не давала ему сомнений, лишь уверенной страсти: он победил Рей в той битве на Старкиллере, он навсегда забрал её от дома настоящего и ненастоящего, зовущегося Сопротивлением, он отдал её Сноуку, более искусному в пытках разума, он косвенно повлиял на то, что она убила собственного друга — и тем самым навсегда отрезала себе путь назад и путь к прощению, что не вымолвить ни одними слезами, ни одними навязчивыми снами про мертвеца. Кайло это знал, он проходил ту тернистую дорогу, и было много боли и уже скрытых ран, но цель оправдывает средства. Он всегда об этом помнил — и зачем-то всё равно остановил желавшую уйти (всего лишь в другую комнату) Рей. Он схватил её за руку, сильно и крепко, и сейчас у неё не найдется силы вырвать пальцы. — Не уходи, — глухо сказал он, дотрагиваясь губами до костяшек, впечатывая если не любовь, то что? Только потребность тепла, низкую, недостойную высоких идеалов, но существующую и цветущую в них обоих дикими цветами, которые затоптать бы, но они слишком прекрасны. Дикие прекраснее всего. Она села обратно на кровать и сжала его в до сих пор поразительных объятиях — так цеплялась за него прошлая Рей. Так это делала и настоящая, ищущая её Бена, утыкающаяся ему в шею и желающая снова почувствовать тот самый запах. Чем пахнет Бен? Морем. Соленой свободой. Вересковой пустошью, пробежать бы по которой, не останавливаясь, достигая кромки того самого моря — и удариться в волны. Он прижался к ней не менее сильно, чувствуя трепет губ на кадыке, доходящего до щекотки, улыбнулся не видно ей — и сквозь расслабление почуял запах ужаса. — Рей, пожалуйста, остановись! Неугомонная девчонка, задыхаясь от смеха и бесконечного бега, летела по вересковой пустоши во весь опор, следуя подпрыгивающему сердцу Бена: если с ней что-то случится, если... Она не слушала его — она бежала, порой оборачиваясь и смеясь ему прямо в лицо, как не видя обжегшую панику на его лице, хмурость и безответность улыбки. В этой степи так легко потеряться. Упадет же в фиолетово-розовые сны, разобьет себе личико, обдерет руки с ногами и так и не достигнет желанного моря, в мыслях о свободе утонув где-то в цветах. А он будет искать её весь день, убитый вечером, перетекающий в ночь — и сляжет к ней под огромным просторным небом и будет звать её вместо зажегшейся звезды на небе, локтями оттолкнет лезущие кустарниками стебли, и он найдет её, живой и невредимой, уставшей и, может, наплакавшейся, сожмет в объятиях и как следует обругает, прерываясь от чего-то идущих слёз. Только бы ему помогло это небо, грозно опустившееся небо, почерневшие облака которого прямо у него над головой и сыплется туда, в эту безобразно открытую голову, ветер, и семена тоски и страха несутся по нему, оставляя крошки на одежде Бена. Рей пахнет надеждой, песками и вересковым медом. Во всех этих теряющихся, путаных размышлениях, где вечная неустанная борьба, он знает одно: на самом деле нет ни Силы, ни смерти, есть только Рей. Однажды он уже предал её — и не раз. Если он сделает это снова, он навсегда потеряет её в вересковом поле и будет вечно бежать, от утра и до ночи, пока гроза, спустившаяся с неба, что приглядывает за Рей, не убьет его. Он мог терпеть столько боли, сколько потребуется, мог каждый раз умирать и возрождаться заново, но с ней он больше не может так поступить. Слабость? Ошибка? Название этому — неважно, когда она в его объятиях, и всё растворяется. Ему становится больнее, стоит ей отстраниться — а раньше она всегда прибегала к нему первая и не могла отпрянуть до самого конца. Повзрослевший Бен, замаскировавшийся под неизвестного ей Кайло, пах тем же морем, свободой, вереском и, теперь уже, неизвестностью, космической пылью, заставляющей Рей отстраниться, испугаться, не показав того, и глубже запрятать мысли. Она обещала — она должна это сделать, но сделает ли Кайло правильный выбор? Подберет ли ту тропу, что нужна? Он не отправит её к Сноуку. У него есть всё, что ему нужно: он почувствовал это в ней. Было ли это случайностью или преднамеренно, посланием судьбы или посланием Рей (быстрый взгляд — как?), он знал новые координаты голокрона. Ощутил резким всплеском. Но понятия давно уже спутались, где судьба, где Рей, они давно уже крепко связаны, до удушающего, да и важно ли теперь это? Всё, что у них осталось на пути, это голокрон, который поможет разобраться во всем и отстранить Верховного лидера от посягательства на Рей. Тот же храм, где он убил всех, кроме неё. Почему? В этом только предстоит разобраться. Может, потому что конец всегда закольцован с началом, а изощренная судьба продолжает подкидывать злые шутки. Может. Им — именно им предстоит ответить на этот вопрос.