Тени на твоей стороне

Спустя столько лет храм был единственным убежищем, не разрушенным памятником времени. Кайло пораженно остановился вдали, смотря, как земля под ногами суха и не тронута — в последний раз, когда он был здесь, около храма текли и расплывались реки обрушившегося дождя. На небе ему мелькнули зарницы прошлого: и где-то на другом конце занимавшейся Вселенной стоял ещё не обезображенный Бен Соло, руки которого по локоть не были в крови — они были чисты и безгрешны, потому что от тех смертей не осталось крови. Лишь пепел. Рей стояла рядом, не так, как прежде, запертая в его корабле, ожидающая Бена с минуты на минуту и рисующая себе увлекательное путешествие — она всегда верила Бену. Верила ли она теперь ему, Кайло? Он оглянулся на неё, давая последний шанс признаться, но она молчала, бессмысленно уперев взгляд мимо него, в то место, где она кружила ночью от кошмаров и где попала в руки Бена, теплые и трепетные, защищающие её от ужасных снов. Тогда она ещё не догадывалась, что он и есть самый ужасный кошмар. Он предпочел и дальше верить, убеждаться, что ему показалось — жить в обмане было так привычно и сладостно. Может, хотя бы однажды стоит довериться, перестать мучить и себя, и её подозрениями, ведь её прошлые плевки — лишь защитная реакция, не скрывающая ни лжи, ни обмана, ни грандиозных планов. Так он объяснил всё происходящее, чтобы не отвлекаться ни на что больше, кроме голокрона. То, за чем он гнался долгие годы, теперь было близко как никогда — они и с Датомиром не ошиблись, просто немного опоздали. Где-то всё же вспыхивало сомнение, что это могло оказаться очередным пролетом, но Кайло давил его и кивком головы в сторону Рей указал ей идти по направлению к дверям. Рыцарей Рен с ними не было. Словно этим жестом, оставляющих их наедине, Кайло хотел показать, что доверяет ей — или испытывает её. В выборе из этих двух он всё ещё не уверен. Всё может повернуться в любую сторону. Но пока существует лишь ориентир вперед, и двери раскрываются для них как прежде, скрипящие, полные скрывающейся за ними темноты и малыми проблесками света. Рей была уже здесь — в далеком, сокрушающем детстве, во сне... — Ты боишься, — он замирает черной фигурой у входа, чуть ли не заставляя с ним столкнуться, и выдает это так просто — Рей уже знакома эта интонация в его голосе. Тогда, на Финализаторе, будучи прикованной к пыточному креслу, она слышала то же самое. Параллели. Теперь они по-настоящему наконец-то одни, не ограниченные от других хоть и плотными, но сомнительными стенами, не плывут под чьим-то тяжелым влиянием: пытаются уложить в голове всё то, что было. Не могут. — Ты — тоже, — отвечает она сдержанно и вызывающе толкает его плечом, проходя мимо. А ещё они не знают, что будет, и это безгранично мучает, пожирает, не давая покоя. Кайло останавливает её, и Рей знает это движение слишком хорошо. У них не получается скрыться от друг друга впервые, раствориться ли в чем-то мимолетном или просто убежать, увеличив расстояние, и мириться с этим оказывается не так просто, как хотелось бы. Храм давит на них прекрасным безупречным прошлым, где сомнений было меньше всего, и омрачается безобразным настоящим. Будущее — не для них. Она помнит, как наступила во сне на осколки статуи, и теперь в голове с уверенностью бился новый прилив боли: воспоминания лезли как болезнь, а не как благословение. — Кто это, Бен? Она стояла впереди Бена, с любопытством поглядывая на возвышающуюся статую на большом помосте, хотя сам размер его был даже меньше, чем небольшой рост Рей. — Магистр Йода, — Бен с усмешкой погладил её по голове, растрепав прическу, прислушиваясь к почти священному трепету, проскользнувшему в голосе. Когда-то для них существовали герои и легенды, о которых порывисто повернувшаяся Рей тут же принялась его расспрашивать, а злодеями они тогда ещё не успели стать — и восхищались вместе заново подвигам других, надеясь стать если не такими же, то хоть немного похожими. Бен, конечно же, привирал. Рей же была поразительно искренна, взахлеб закидывая его вопросами, что он ещё об этом знает. Она ломано улыбнулась в пустоту, не сумев повторить за собой прежней. Осколок прошлого ранил их почти синхронно. Кайло опустил голову. Не думали ведь они, что путь будет прост и чист, без нечаянно подбрасываемых воспоминаний, не имевших никакого значения? Прежняя нежность стиралась. Неважно, какой у неё срок годности, четырнадцатилетний или вчерашний, она испарялась быстро под их разными целями, которыми они лишь частично поделились друг с другом — и ни один из них так и не сумел открыться до конца. Сила и ведомые-неведомые узы над этим как будто бы подшучивали, над их поразительной способностью всё ещё держаться поодаль, когда всё повязало их уже слишком давно и сильно: они предпочитали продолжать не замечать. Когда-нибудь они взорвутся — полагают, что не сегодня. Рей прошла дальше, освещая себе путь мечом, как без запинки и щемящих колебаний — где теперь вся её строптивость и нежелание подчиняться ему при каждом удобном случае? Было бы глупостью считать, что за столько времени путь к голокрону вдруг в самом конце (конце? — повторилось ледяным эхом у них в ушах, странным, чужеродным, не принадлежащим никому) станет ослепительно чист и гладок. Они вошли туда, где всё и произошло — до странного давно, но теперь так близко. Яркая стайка ужасающих мотыльков вспыхнула невесть откуда и шелестом пронеслась на пойманный свет в открытых дверях, чудом не задев ни Кайло, ни Рей, содрогнувшихся, кажется, одинаково. Их пушистые крылья что-то пропели на слабом ветру, может быть, имена тех детей, сливающихся в одну массу, где одно от другого уже не отделишь. Рей наблюдала за их полетом, отвернувшись, пока мотыльки не сожглись в манящем их свете, превратившись в ещё один неразличимый сгусток тьмы. Так ведь часто бывает с теми, кто тянется к свету. Она развернулась и увидела, что Кайло уже ищет по залу, освещая себе путь красным дерганым всполохом, полосой проходящимся по пыльному полу, где больше не были распластаны некрасиво тела, но мрамор под его ногами всё равно странно и надломленно скрипел, будто дети были закопаны под не внушающим больше доверия храмом — или то были вечные, непроходящие воспоминания, преследовавшие призраками фантомной боли. Но Кайло не сожалел. Всё было сделано правильно — это слово всегда податливо меняет ориентиры в угоду говорящему, обрастает нужными причинами, вытекает верными следствиями: и так до скрипящих зубов, до последнего вздоха всё будет правильно. Если отклониться хоть на миллиметр, признать в себе сомнение — он знает, что вновь почувствует в себе непозволительную тягу. Не сейчас, когда уже всё предрешено. Не найдя ничего, кроме потухших кристаллов на колонне и бегущей к нему маленькой Рей через сломанные обрывки времени, он забывчиво обернулся на неё настоящую и нашел её в том же месте, где и прежде. Страх, что он чего-то не увидел, что-то упустил, взметнулся тем же мотыльком и сгорел в её свете, когда она сделала пару шагов навстречу — молчаливо. Невыносимо. Скажи она хоть что-нибудь, и груз упал бы. Но её губы, мягкие податливые губы молчали до поразительного немого укора — видевшиеся ему в медовых пятнах, приоткрывающие молочные зубы, и созревшие, окровавленные, раненые трещинами снега, и совсем по-недавнему вдыхающие в него «Бен», от которого прокашляться бы, но он слишком увлекся дышать её воздухом — и теперь он задыхался без спасительного кислорода. Он умирал по-прежнему, но теперь она не собиралась его спасать. И если быть ему закопанным, Рей будет первой, что горстью рыхлой земли осыплет его лицо. — Ну, мы идем? — вытолкнула она его из рефлексии грубым и нетерпеливым позывом. Ему это не понравилось — было в этом что-то не то. Кайло посмотрел на неё безмолвно, черными, пустыми глазами, ищущими опоры, но губы его открылись уверенно и вытолкнули слова поочередно, как заученные. — Чего ты хочешь, Рей? — вопрос бессмысленным и тяжелым бластом повис в воздухе. Она недоуменно оглянулась, словно не понимала, о чем идет речь. — Мы идем дальше? Просто проигнорировала. — Я никогда тебя не спрашивал по-настоящему, — со скрипом признал он. — Я не понимаю теперь, что ты... — Испытываешь, — подсказала она натянуто. — Когда не лезешь ко мне в голову? Он смотрел на неё в раздумье. — Какое оправдание ты придумала уже для того, — начал он беззлобно, — как сама никла ко мне, а сейчас стоишь и смотришь так, будто снова выстраиваешь между нами стены? Рей молчала, не смотря на него, но слышала ведь. Всё до единого. — Может, ты просто по-прежнему хочешь убить меня? — предложил он с кривой усмешкой. — Тогда к чему повторять мое имя и лезть в мои сны? Он смотрел на неё, и ему было страшно — неужели он никогда не узнает? Ничем она не выдала себя, ни злостью, ни страхом, ни равнодушием: всё это хоть какие-то эмоции, а она была облеплена пустотой. — Мы только и делаем, что возвращаемся к началу. Что бы мы ни делали и ни говорили друг другу, ты видишь не меня. Храм обрекал их на тишину и делал ближе. Но близость никогда не давала ясности. Страсти, тепла, мимолетного порыва того, чего ни один из них не испытывал — но не ясности. Не понимания. Рей неожиданно подошла к нему, хотя он думал, что это так и останется в священном молчании, прошлась по его губам согревающими пальцами и насильно сомкнула их, заставляя молчать. — Как ты видишь ту, которую ты бросил, — она необъяснимо ему улыбнулась, в той улыбке сочетая всё, что невозможно, — маленькую девочку, которая любила и была обманута, — её глаза были до страшного сухи. Она улыбнулась ещё шире, обнажая зубы, готовая засмеяться, — но её здесь давно нет. Она выросла. Пальцы соскользнули с губ, опустились на подбородок. — Ты ведь не ищешь Бена? Нет, больше нет, — неуместный смех резанул по ушам. — Так не ищи за меня то, чего я хочу. Он знал — должно было быть нечто большее, избавленное от всей недосказанности, настоящее, правильное, чистое... Она всё сломала. Она играла не по правилам. — Тебя. Обманщица. Он не услышал постороннего шороха, зато очертания прижавшегося тела ощутил больше надобного — вплотную, до внутренней истерии. Между «хочу ... тебя» всё ещё можно было поставить пропуск. Хочу любить тебя. Хочу убить тебя. Уничтожить, разорвать, превратить в прах — слишком много, чтобы выбрать что-то одно. Рей же знала, чем его можно опьянить ненадолго — неожиданно большим количеством кислорода, в концентрации большей, чем нужно, и у него уже кружилась голова, он не мог нормально соображать, да и не хотел: с ней это становилось делать всё трудней. Но он пытался снова доверять ей, неуклюже, не так, как требуется. Он хотел хоть однажды без оглядки поверить. В конце концов, голокрон, где должно быть сказано о них, обязан всё разъяснить: всю нелепую судьбу, все сумасшедшие перипетии. Она положила ему голову на плечо и подтолкнула одной рукой. — Идем, Кайло. Вместо Бен. И смеха как не бывало.

***

Поруганная память всегда дает о себе знать, а затертые чужими руками воспоминания находят способ отомстить. Отлаженный механизм был нарушен. Времени не нравятся, когда нарушают его стройные законы, и даже если головы вам не разорвало, а прошлое не разрушилось одним движением неаккуратных пальцев — это ещё ничего не значит. Обнадеживаться было бы глупо, но они это и делали. Здесь, в храме, где они впервые и узнали друг друга, где всё началось и почти тут же кончилось, ведь о произошедшем на Джакку долгие годы не помнил ни он, ни она, здесь их общий раздрай достиг своего апогея. Жертвами омраченный зал, кровоточащая рана в начале пути, не залеченная и болящая, разве они могли пустить их вперед так просто? Ни за что. Это было бы слишком гуманно для тех, кто должен был точно так же умереть здесь, в храме, или продолжать жить, но вместе со всеми. Мгновенная слабость прошлась по их телам дугой, а разум омрачился, не давая соображать в этой ловушке — по пробуждению они бы нашли друг друга, лежащими рядом на холодном полу. Почти в обнимку, если бы руки были не настолько обмякшими и бескостными. Только пробуждение было ещё далеко. Всё начиналось — без боев и резни, без неожиданных нападений врагов, желающих заполучить то же самое, что и они, но вытащенное глубоко из их внутренностей, то, от чего они хотели бежать вечность, а не одолели даже эту дистанцию. Сны — общие на двоих. И раны, считай, что тоже.

***

Рей сколько себя помнит — у неё всегда был этот истребитель. Хорошо сделанный чужак, всегда напоминающий ей о том, что она из другого мира, не рожденная на Джакку. Он невероятно красивый. Она берет его с собой, когда ищет мусор на кладбище, осторожно прикрепляя самолет к карману, она играется с ним, раздумывая, как сама бы хотела полетать на таком, она ложится с ним спать — кладет около груди и прижимает крепче. Но Рей не снятся полеты. Ей видятся поглощающие, вызывающие невольный страх океаны, она видела их на чьих-то картинах, и точно так же она часто обнаруживает пустую фляжку, в которой не осталось капли воды — раз за разом в этом сне Рей бьет по донышку и пытается вытрясти хоть немного, но ничего не выходит. Это нормально. Эти сны можно понять, даже как-то интерпретировать в угоду реальности. Только есть ещё нечто другое, что пугает её гораздо больше, заставляет приглядываться к мутной фигуре, не становящейся четче, и держаться до окончания сна — иногда она не может выбраться оттуда. Так Рей начинает понимать, что по-настоящему значит «страшно». Это не странные личности с аванпоста, которым посохом слева, посохом справа — и их лицо уже рассечено гримасой боли и унижения. Это тот, до кого она не может дотронуться. Она тонет в океанах, захлебываясь потоком воды, обдирающим весь жадно захапывающий рот, разбивается на кладбище кораблей и бежит по пескам, прочь от песчаного бурильщика. Порой он спасает её. Порой — просто смотрит со стороны, и это ещё более ужасающе. Она не знает ни его имени, ни его очертаний, не угадывающихся даже на свету: словно он всегда стоит в тени, и она не знает, почему он время от времени приходит к ней, вызывая после всего жуткие головные боли. Те сны не так часты. Ведь если были бы — она бы давно сошла с ума. Иногда ей кажется, что она к тому уже близка. Он ведь даже не пытается напасть на неё, похитить или убить. Он смотрит на неё, пожирая глазами. Рей не видела его глаз, но она чувствует — они у него пустые. Он отчаянно хочет их чем-то заполнить. Иногда ей жалко его. Совсем иногда. Бена, учащемуся убивать безропотно, смотреть — открыто и не ослушиваться приказов, тоже одолевают странные видения. Они окутывают его, холодно ему или жарко, забиваются песком, который хочется стряхнуть, и он следует по протоптанным ею тропинкам — в его снах далекая, очень далекая от него девочка часто дает себя терзать смерти. Он не стервятник, прилетающий полакомиться тем, что от неё осталось, но черный ворон, сидящий на ветке. В его клюве всегда есть другая добыча. Он сыт и не позарится на неё. Бен полагает, что она глупая. И пустая. Он зачем-то спасает её, просто ради интереса, убеждается он, а не во имя тоски, обрушивающейся на него как те волны. Когда он берет её на руки, невесомую, ему становится легче. Он никогда не может запомнить её внешности, хотя она снится ему часто. Верховный лидер об этом узнает, конечно — он чувствует, когда свет собирается ослепить, и тушит его незамедлительно. Однажды Бен сбегает, спасенный от того, что Сноук не проберется к нему в мысли, он хочет догнать эту девочку, вселившую в него надежду, узнать её — кто она и зачем к нему приходит. Он дерзит думать, что на его спасении ещё не поставлен крест — спасении от самого себя, от валящихся кругом тел, от восхитительных и кружащих голову идей, не значащих на самом деле ничего, кроме убежища, где он может спрятаться. Ошибаться вновь ещё больнее, чем прежде. Сноук пытается вытащить за все те нити образ, что накрепко поселился у него в подсознании, и у него почти получается. Почти. Почти остается для девочки Рей, которой снится ещё большая жуть: она разделывает ворона и поедает его с поражающей жадностью. Что-то ломается в нем в тот момент, когда он лишается той, которая ненадолго притупляла его тоску — всю его потерянную жизнь, где его кидало от одного к другому. Рей видит поломки снаружи, но не видит внутри, и для неё всё остается прежним. Становится даже чуточку лучше. Но каждый из них теперь понял, что за забытые сны они снова видели накануне судьбоносной и проклятой встречи, той первой и чистой, в лесу. Словно в сказке, где нельзя гулять одной — даже если ты без оглядки съешь ворона за раз. Всё повторялось, и ничего не имело ни начала, ни конца, но избегать того единства, той глубинной связи они больше не могли — им не было позволено. Горчила на языке теперь не ненависть. Их выкинуло из водоворота так же резко, как и занесло — они помогли друг другу подняться, стараясь этим не начинать разговоров. Прижатая к холодной стене, Рей обхватила его за плечи, не давая развернуться. Он отпрянул от неё нетерпеливо, а у Рей так и замерли руки в положении его призрачных плеч, пока не обрушились вниз, как на ниточках — она возненавидела эту секунду. Он увидел её, разворачивающуюся к дверям, и даже не успел остановить, прежде чем она их распахнула — по храму не пронеслось волнительное «Рей!» и не вбилось птицей в потолок, как это было бы раньше. Она не обернулась, застыв посреди хлама. Кайло тут же кинулся следом, удивленно обведя взглядом это место, отличавшееся от всего другого, что они видели до этого — здесь были разбросаны обломки, валялись листы и сброшенные одежды. Как будто здесь давным-давно произошло убийство, а не в предыдущей светлой зале, лишь в углах прячущей осколки одного дня, стыдясь того. Здесь же пахло не убийством, но неправильным чужим присутствием. Кто-то искал до них, рушил всё, ставил преграды — Кайло молниеносно провел мечом по одной из блокад, спровоцировав жуткий грохот, но продолжая неумолимо идти, почти рыча и сдерживаясь из-за отсутствия маски. — Он может быть где угодно, — кинул он в пустоту раздраженно, рукой скидывая одни из камней в другую сторону и, к неудовольствию своему, напарываясь на очередную ошибку. Рей молчаливо искала вместе с ним, не говоря ему о том, что они кое-что упустили. Что-то непомерно важное. Она нащупала голокрон среди обломков ещё одной напрочь разрушенной статуи, в том месте, где предполагала, и облегченно выдохнула. Когда Кайло обернулся, она дернулась и выпустила голокрон, что без звона прокатился под прежним хламом — он не должен был добраться до него первым. Сейчас он её спросит, нашла ли она что-нибудь. Она собралась с силами и безбоязненно рухнула всем телом прямо вниз. Наконец слетевшее с его губ имя заставило её уйти поглубже, почувствовать, как среди намотанных на неё тряпок лезут первые раны, как проступает свежая кровь из лопнувших красных ягод. Всегда должно быть хоть какое-то жертвоприношение. Его руки сильно хлопнули её по щекам, оставив бледноватые узоры — она с облегчением ощутила, как её уносит уже не сбивающая с ног Сила, а потихоньку покидающая жизнь. Его слова, беспомощные, яростные и тоскливые, долбили ей по ушам, но Рей оставалась неумолима — только с помощью его рук, на которые она бессознательно обвалилась, ей удалось вынырнуть из этого мусора. Жаль, что здесь почти нет света — не считая маленькой щелочки где-то в парящем верху. Лишь красный и синий, неровно горящие, обжигающие, плавящие не землю, но опору под ними. Они скакали отблесками и контрастом, а Кайло прижимал её голову к груди, впервые за много лет так боящийся, не знающий, как всё исправить. Его руки тряслись. Правильно, Кайло. Мальчик Бен не умел ничего исправлять, только ломал: семью, друзей и собственную жизнь. Разве Рей могла быть исключением? Он начал яростно пробуждать её, неистово хлопая, тряся за плечи, нащупывая и находя пульс — но как и тогда, как и сейчас, он ничего не понимал. Стоило помнить о воронах.