Трасса длиною в жизнь

Крутило меня всю следующую неделю. Перед глазами поочерёдно стояли то его глаза, то израненные асфальтом коленки. Я бесился. Не знаю на кого больше — на него или на себя. Не мог понять, какого чёрта он позволяет им это всё. И тем более не мог понять, почему меня так бесит его беспомощность. Очередной фрик. Да треть школы были такими. Правда — тут же поправлял я себя — далеко не у всех такие глаза. На этой мысли меня обычно стопорило и уносило в сторону, потому что она создавала ещё один вопрос — какого чёрта меня вообще интересуют глаза этого мальчишки? Страшная мысль холодком пробегала по основанию черепа — мне ни разу за все годы не понравилась девушка. — Пап, а геи — это плохо? — спросил я, не выдержав собственного морального прессинга. Отец удивлённо посмотрел на меня. — Геи — это бывает, — сказал он философски. — То есть, если бы я вдруг… ну, просто вдруг… оказался геем… Тебе было бы пофик? Я догадывался, как сильно рискую, задавая подобный вопрос, но всегда можно было списать его на мою обычную подростковую дурость — на неё отец мог списать вообще что угодно. Он долго изучающе смотрел на меня и произнёс фразу, которую я не забуду никогда: — Вить, ты мой сын и у тебя семнадцать наград, которыми я могу хвалиться перед коллегами. Чтобы меня поразить, тебе надо рассказать мне, что ты трахаешь овечек. Всё нормально, пока все участники процесса довольны. И презики никто не отменял — потому что да, даже геи могут болеть СПИДом. Меня тогда больше всего удивило то, что он запомнил — что я ляпнул ему первого сентября. И потом, когда я понял истинный смысл всей фразы, мне было очень стыдно за тот, самый первый вопрос. А ещё после этого разговора я резко успокоился, потому что за всю мою тогдашнюю жизнь не было случая, чтобы мой батя не знал, что делать или сделал что-то не так. И какую бы ересь ни несли пацаны в школе, его мнение значило для меня куда больше. А на следующий день я опять увидел Максима живьём. И снова целых два раза. Странно, но он если уж попадался мне на глаза, то маячил где-то рядом весь день, и в первый раз я увидел его утром в раздевалке. Он раздевался, стоя прямо у вешалки. В школу он пришел в бежевом пальто до колена, а на шее у него был пушистый белый шарф. Волосы на сей раз были распущены, и я прямо-таки залюбовался этой красотищей. Двигался он как-то… не по-земному. Будто не руки у него были, а крылья. Ломкими такими движениями накинул на крючок пальто — пальто, я заметил, было дорогое, такое даже мне было бы жалко вешать вот так запросто. А может, именно мне, потому что у самого у меня дорогих вещей не было отродясь. Затем медленными круговыми движениями размотал шарф и принялся заталкивать его в рукав. Тоже варварство, если подумать, но тогда так делали все. Я вроде бы и хотел подойти к нему, спросить, всё ли в порядке и куда он пропал, и в то же время не мог сдвинуться с места. У меня такое чувство бывало разве что когда я видел директрису с нашим журналом наперевес. А он не заметил меня. Я уверен, что именно не заметил, а не сделал вид, потому что иначе он не сдержал бы дрожи, это я уже понял. Он жутко боялся меня. Так же, как и я боялся его, только совсем по другим причинам. И его, сказать честно, были куда обоснованней. Он повесил пальто и вышел, придерживая руками перекинутую через плечо сумку, и вид его спины, обтянутой серой водолазкой, перекрыл для меня все женские задницы, которые я когда-либо видел. Сердце гулко стучало несколько минут, пока Пашка не врезал мне со всей дури по плечу и не вернул в мир живых. — Пойдём после уроков педика Спидозного лечить? — спросил он, весело ухмыляясь. Я чувствовал, что надо что-то сказать, потому что вряд ли моя физиономия в тот момент могла сойти за покер-фейс Чака Норриса, но язык отказал наотрез, и всё, что я смог выдавить из себя, было короткое: — Посмотрим. Мне надо было подумать, и я думал весь день, уверенно получая пару за парой от самых въедливых преподов, но придумать ничего не мог. Если бы я не пошёл, то просто сошёл бы с ума, гадая, что придёт им в голову на этот раз. Пашка был дурной, но заметил я это почему-то только тогда, когда увидел, как он кормит листьями Максима. Пашка, мой лучший друг со второго класса, был реальным долбоёбом, которого надо было изолировать от общества. Я ещё не был готов сказать ему это в лицо, потому что восемь лет совместной жизни — это очень много, особенно, когда ты не прожил и двадцати, и ты не помнишь, что с тобой было раньше шести. Мне казалось, что Пашка был со мной всегда. Или я с ним. Чёрт его знает. А вот Максима я знал вторую неделю, точнее и вовсе тогда ещё не знал. И хотя я уже догадывался, что во мне так переклинило, всё ещё не был уверен, что это у меня надолго. Я очень жалел тогда, что не поговорил обо всём об этом с отцом, а ограничился всего парой дурацких вопросов. Он-то уж наверняка знал, что мне делать. Но с этой гениальной идеей я припоздал, и оставалось прокручивать собственные варианты. Если бы я не пошёл, всё было бы хреново, и я даже не знал бы, насколько. Если бы пошёл… Всё в общем-то тоже было бы хреново. И больше того, мне пришлось бы во всём этом дерьме участвовать. Простой и действенный вариант — предупредить Максима — мне в тот момент в голову не пришёл, да и не знал я, в каком классе он учится и где его искать. Я думал долго, но принял решение, когда увидел, как Максима волоком тащат по двору за школу. Обернулся и увидел в дверях Пашку, призывно свистящего мне. — Пошли, — я одним махом уронил в сумку все учебники и выбежал из класса. Когда мы пришли, «лечение» было уже в разгаре. Белобрысый держал в руках сумку Максима, а Ванёк из «Б» вытаскивал оттуда тетради одну за другой, наугад вырывал листы и, скомкав, запихивал Максиму в рот. И так мне стало вдруг тошно от этой картины, что я едва не свалил оттуда прямо так, ничего и никому не объясняя. «Ну что в нём такого, что меня крутит?» — думал я и не находил ответа. Я бы, наверное, всё-таки ушёл, но Ванёк выдернул из сумки очередную тетрадь, и вместе с ней вылетел и раскрылся, падая на землю, откидной блокнот. На открывшейся странице был рисунок. Видимо, предполагалось, что это будет портрет, но пока я мог разглядеть только глаза и краешек чёлки. И что-то цепануло меня в этом наброске, сделанном обычной шариковой ручкой, видимо, в промежутке между решением задач. Я сам рисовал на полях всякую дребедень, но это было совсем не то. Мне почему-то очень не хотелось в этот миг, чтобы кто-то из парней увидел этот рисунок. Он был откуда-то не из их мира, как и весь Максим с его чёртовыми водолазками и пастельными оттенками. Я вдруг заметил, что на нём нет ни пальто, ни шарфа, и от этого внезапно мне стало чуть легче — я не хотел, чтобы они ставили его на колени таким, каким я видел его сегодня утром. Чёрт, я вообще не хотел, чтобы они ставили его на колени, чтобы касались его, чтобы просто смотрели на него. Но всё, что я осмелился сделать в этот миг — это тихонько поддеть блокнот ногой, задвигая его за крыльцо чёрного входа, а затем, улучив момент, подобрать и спрятать у себя под курткой. — Всё, — сообщил я через некоторое время. — Надоело. И на тренировку опоздаем. Паш. — Ок, — Пашка небрежно махнул парням рукой, — мы с вами, пацаны. — Вали уже, — весело крикнул Ванька и, больше не глядя на то, что творилось у крыльца, я развернулся и пошёл прочь. С каким-то трудом мне давалось в тот день слушать бесконечный трёп Пашки и совсем невесело было от его дебильных шуток. Рука всё время тянулась проверить, на месте ли блокнот, и в то же время я совсем не хотел, чтобы Пашка заметил эти мои потуги. Раздевался скомкано, стараясь успеть перепрятать эту вещицу, всю тренировку думал только о том, чтобы никто не залез в шкафчик — абсурд само по себе, ребята спокойно оставляли в раздевалке мобильники, и ни у кого пока ничего не пропало, а я боялся за дурацкий блокнот ценой в три рубля. Так же опасливо я одевался и при первой же возможности отделался от Пашки, соврав, что отец просил по дороге захватить продуктов. В продуктовый, впрочем, я на самом деле пошёл. Мне отчего-то неловко стало за мой имодиум и, поломав голову над тем, что можно купить парню, чтобы не выглядеть при этом ни гомиком, ни идиотом, я решил остановиться на мороженом и двух бутылках пива. Ради налаживания контакта я готов был нарушить режим. Припёрся я к дверям своего совсем ещё незнакомого знакомого через полчаса и долго звонил, но реакции добиться никак не мог. Я уже решил было, что его правда нет дома и, вознамерившись ждать до самого утра, откупорил первую бутылку пива, когда за дверью послышались шаги и осторожное: — Кто? Я тут же вскочил со ступенек, куда пристроился было, и заорал: — Я! Наступила тишина. Надо было бы как-то его позвать, но я вдруг понял, что не знаю его имени. Звать же его Спидозным явно было совсем уныло. Так ничего и не придумав, я перехватил пиво и мороженое одной рукой, а другой достал из-за пазухи блокнот и помахал им перед глазком. Тишина никуда не делась. — Ты тут? — спросил я. — Чего ты хочешь? — ответил он тихо. — Отдать, бля, ну что я ещё могу хотеть? Ещё несколько секунд тишины, а потом дверь приоткрылась — щель между полотном и косяком, правда, перекрывала цепочка — и в той же щели показалась голова Максима. Волосы его снова были завязаны в узел, ещё более небрежный, чем обычно, а вот место водолазки теперь занимало что-то просторное и бесформенное — к моему немалому разочарованию. — Я спрашиваю, что ты за блокнот хочешь? — сказал он так же спокойно, хотя в глазах я отчётливо видел искорки страха. Я уже чуть было не ляпнул, что вообще-то ничего, но в последний момент вспомнил, что благими намерениями выстлана дорога в ад, и ответил: — Пусти к себе перекантоваться на пару часов. Я импровизировал. Но, как оказалось, удачно. Максим поколебался, закрыл дверь — в эти несколько секунд я ощутил, что несусь с небес в эту самую преисподнюю, — а затем снова открыл её, но уже без цепочки. — Отдай блокнот, — попросил он, протянув перед собой руку. Рука у него была такая же странная, как и всё в нём. Тоненькая косточка на плоском запястье и, как я узнал уже потом, очень сухие ладони. — Сначала пусти, — потребовал я. Максим вздохнул и отошёл в сторону, позволяя мне войти. Ничего хорошего он явно не ждал. *** Виктор прокашлялся, прикрывая рот краешком ладони. Как по мне, так и у самого у него руки были весьма странные — не такие, какие бывают у грубых мужчин. Да он и не был грубым, так что мне было даже странно слушать, как он рассказывает о своей жизни, будто обычный дворовый мальчишка. — Устал, — сказал он, — сколько ещё у нас времени? В этот раз мы снова встречались в моём кабинете, за окнами уже темнело, но я не хотел его прерывать. Даже не потому, что сроки наши были так ограничены — просто мне нравилось слушать, как он говорит. Записей на тот вечер у меня больше не было, так что я попросил: — Продолжайте. Если хотите, я сделаю кофе. Виктор благодарно кивнул и, не спрашивая разрешения, закурил. Курил он много, так что я чувствовал, что к концу нашего лечения я сам надышусь дымом на три года вперёд. — С тринадцати лет, — ответил он на мой невысказанный вопрос, поймав мой взгляд на своей сигарете. — Пашка? — Он, долбоёб. Знал бы, что за дерьмо… — Виктор зажал сигарету в зубах и махнул рукой. — Вы так прониклись сочувствием к этому парню? Виктор дёрнулся, и я с удивлением понял — в самом деле ещё не отболело. — Да, проникся, — ответил он резко. — Я… Ладно. Я продолжу, хорошо? Я поставил перед ним чашку и кивнул. *** — Я — Витя, — сказал я, останавливаясь за дверью и разглядывая коридор. Две комнаты, но свет горел только в одной, и, судя по разбросанным на кровати журналам, она принадлежала подростку. — Максим, — произнёс он осторожно. Он вообще тогда всё время был таким… осторожным… как косуля, которая вот-вот удерёт в лес. — А предки где? — спросил я. — Нету… — он покосился на другую дверь. Нету и хорошо. В тот момент меня особенно и не волновало, как это их «нету». — Может, заберёшь, а то неудобно как-то, — я ткнул подбородком на две бутылки пива и мороженое в пластиковом контейнере, по моим тогдашним представлениям — верх роскоши и джентльменства. Он посмотрел на мою ношу и отступил на шаг назад. — Ну, Макс не тор… Я увидел, как он съежился и замолк. Глубоко вдохнул, приучая себя к мысли, что общаюсь с болезненным. — Максим, забери, пожалуйста, — сказал я, старательно выговаривая каждое слово и отслеживая интонации. — А не боишься? — спросил он осторожно. — Чего? — я хлопнул глазами, чувствуя, что этот тупняк заразителен. Ну или мы с ним просто говорим на разных языках. — Ну так я же… — он усмехнулся, — спидозный. — А это правда? — спросить меня подмывало уже давно, а тактичностью я не отличался никогда. Максим хлопнул глазами. Видимо, такого вопроса он не ожидал. — Нет, — выпалил он. — А чего тогда мозги делаешь? Максим открыл рот и закрыл обратно. Потом молча взял у меня из рук продукты и понёс на кухню. — Это куда? — спросил он из полумрака. Я нащупал выключатель, прошёл следом и опустил на стол блокнот. — Я не смотрел, — торопливо добавил я, увидев, как Максим бросается к нему и прячет в первый попавшийся шкаф. На самом деле посмотреть хотелось, но как-то так меня приучили, что в чужих дневниках копаться нельзя. А ведь рисунки в блокноте — это почти дневник. Я скорее ощущал это, чем понимал, и позднее оказался прав. — Так куда это? — повторил он, стараясь поскорее отвлечь меня от мыслей о блокноте. — Не знаю, — я пожал плечами, — а где сидеть будем? Он непонимающе посмотрел на меня. Потом на пиво с мороженым. — Ну я типа решил, что в гости с пустыми руками не ходят, — пояснил я, решив не изобретать велосипед. Максим посмотрел на меня и, повернувшись бочком, будто собирался драпать, спросил: — А ты чего вообще пришёл? Я пожал плечами. Не знал я, зачем пришёл. То есть, конечно, версия была, но такая тупая, что я ещё не готов был произнести её ни про себя, ни тем более вслух. А объяснение «мне понравилась твоя спина» звучало бы совсем уж дебильно. — Я проверить хотел, — прорвало меня наконец, — всё ли у тебя в порядке. Кажется, мой ответ напугал Максима куда больше, чем могло бы напугать признание про мои извращённые мысли относительно него. — Скажи честно, — сказал он неожиданно довольно жёстко, хотя до того, чтобы дать отпор, тут было ещё далеко. — Я тебе честно сказал, — я изобразил обиду и тут же понял, что промахнулся, — бля, Максим… ну не еби мозг. Ну пришёл вот, видишь. Захотелось мне. И блокнот вернуть. Если так напрягаю — могу уйти. Я повернулся к двери и внезапно ощутил, что на локоть мне легла его рука. Хватка была не сильная, но такая тёплая, что я стремительно таял. — Подожди… не надо. Я не понимаю просто. Я вздохнул и повернулся к нему. — Я тоже. Мне просто противно было смотреть, как они тебя… И тошно, что я стою и смотрю. Но я же не знаю тебя, понимаешь? Так может они за дело, чего я буду лезть? Он долго молчал, а потом сказал: — Понимаю, — и что-то потухло в его волшебных глазах. — Да нихрена ты не понимаешь, — взорвался я. — Я познакомиться хочу. Ну… вот. Всех во дворе знаю, а тебя нет. — А чего раньше-то не хотел? — усмехнулся он одним уголком губ, и я понял, что глаза — это ещё лёгкая кавалерия. Что со мной сделала эта улыбка — я не могу описать. Выстирала и вывернула наизнанку. — Да я тебя и не видел никогда. Он посмотрел на меня с таким недоумением, что из его взгляда выветрилось даже разочарование. — Я тут два года живу, — сообщил он. Я развёл руками. Ну два. Ну дурак. Дальше-то что? Усадил он меня в своей комнате. Я с любопытством разглядывал плакаты с дорогими машинами на стенах. Никогда бы по его виду не подумал, что он увлекается гонками. А он резал мороженое на письменном столе и раскладывал по блюдцам. Пиво он тоже поставил на стол, но, отводя глаза, пить отказался. Мне показалось, что если я буду настаивать, он уступит, но настаивать я абсолютно не хотел. — А чаю дашь? — спросил я, и он торопливо кивнул. Вернулся с заварочным чайником и кипятком, а потом ещё раз сбегал за чашками. Чашки у него были не такие, как у нас. У нас всё разномастное и битое, может потому, что нам с батей на это всё попросту пофик. А у него всё было красиво. И не только чашки, если уж так говорить. Комната тоже была отделана как-то со вкусом, так что приятно просто посидеть, даже на кровати среди журналов. Чай пили молча. Я продолжал разглядывать машины, которыми никогда в общем-то не увлекался, а он, заметив мой взгляд, начал тыкать в них пальцами и объяснять, что здесь, где и зачем. Как оказалось, он собирал плакаты с гоночными автомобилями. — Никогда бы не подумал… — не выдержал я. — Что? — он испытующе посмотрел на меня. — Ну, что ты… — Что педик увлекается гонками? Ложка с мороженым замерла у меня в руке. — А это правда? — выпалил я. — Да. Он спокойно смотрел на меня, а я молчал. — А что я буду скрывать, — пояснил он, — все и так уже знают. — Ну, мог бы соврать. — А я не хочу, — он отвернулся и уставился в окно. Чувствовалось, что мороженое больше не лезет ему в горло. — А ты уже пробовал?.. — продолжил я со свойственным мне тактом. — Слушай, отвали, а? — не сдержался он наконец, — Что тебе надо, а? Перекантоваться два часа? Перекантовался уже. Или вали, или давай, говори напрямую. Что там, меня скрытой камерой снимают? Или на сто рэ поспорил, что я тебе отсосу? Так хрен тебе… — Уймись! — я сам не заметил как встал, только как его тонкие тёплые плечи оказались в моих руках, и ощущение это было таким опьяняющим, что на пару секунд я забыл, что хотел сказать. А он уставился мне в глаза своими очумелыми, испуганными глазами. — Я познакомиться пришёл, — повторил я упрямо, — я же уже говорил. На седьмом этаже живу. Витёк. И мне плевать, гей ты или нет. Пока все участники процесса получают удовольствие, остальное значения не имеет. Я врал. Откровенно. Потому что, если уж говорить начистоту, мне было ни разу не пофиг. Я был рад, едва не прыгал от счастья, когда он заявил, что гей. Это решало всё. Во-первых, теперь было понятно, что никаких таких чёрных дел за ним нет. Скорее всего его вкусы были единственной причиной его травить. Иногда нам хватало и меньшего. А во вторых, теперь я не чувствовал себя идиотом, который пялится на спину незнакомого парня, пока другие заглядывают девчонкам под юбку. Если я и был неправильным, то нас тут таких было уже двое.