Трасса длиною в жизнь

Щевлёв продолжал курить как паровоз. Пожалуй, это было единственным, что мне в нём не нравилось. Он должен был бы немного успокоиться, но казалось, с каждым днём ему становилось всё хуже. — Как сон? — спросил я. Наша четвёртая встреча проходила в парке, я решил, что немного свежего воздуха ему не повредит, но теперь сомневался, что хоть какой-то воздух пробивался сквозь окутавшие его кольца табачного дыма. — Всё так же, — сказал он ровно. — Понятно. — Я продолжу? — Да. Говорил он так, будто был пьян. Будто всё это теснилось в нём давным-давно, а я всё никак не мог понять, какое значение для взрослого и успешного человека могут иметь эти детские воспоминания. Я бы понял, если бы он был одним из тех, кого мучили сверстники. Понял бы, если бы у него была неблагополучная семья. Но всё у него было в норме, кроме, разве что, одного — Щевлёв был геем и, похоже, влюбился в одноклассника. Что ж, от этого пока никто не умирал. Ну, может быть, почти никто. *** Он стоял у меня перед глазами. Собственно, он стоял у меня перед глазами всё время, пока я не видел его живьём — и поэтому не видеть его живьём я попросту не мог. В школе я его отыскать даже не пытался, трусливо пряча от себя тот факт, что где-то там, быть может, мои же друзья доводят его до тихого безумия. А вот после тренировки сразу же бежал к нему домой, прихватив с собой коробку мороженого. С ним было легко. Это ни в какое сравнение не шло с тем, как я привык проводить время с Пашкой, и Пашка со своими тупыми шуточками быстро оказался забыт. Максим рассказывал мне об автомобилях, о гонках, о командах… а я не переставал удивляться тому, сколько может скрываться за тихой и такой незаметной оболочкой. Хотя теперь уже я с трудом мог бы назвать его незаметным. Вечера с ним светили мне как солнышко в пасмурном осеннем окне. Отец удивлялся, куда делся запах сигарет — а я почти перестал курить, потому что боялся пропитать запахом табака обои в его квартире. Я узнал, что его мать уехала на полгода заграницу, а где отец — он говорить не хотел. Как он живёт один, мне было непонятно, зато я понял, почему он так боялся показывать мне свою дверь. — Меня только дома не трогают, — сказал он тихо, когда я преодолел какую-то невидимую преграду недоверия, прочно отделившую его от мира. — Ты извини, что я так… А мне было нечего ответить, потому что он боялся не зря. Я был одним из тех, кто вполне мог превращать его повседневную жизнь в ад. — Почему ты терпишь-то? — не выдержал я. Это была какая-то защитная реакция, попытка спастись от чувства вины. Он поднял бровь и насмешливо посмотрел на меня. — А ты не заметил, что их всегда больше, а, Вить? — Да ёп… Ну меня же не трогают. Максим пожал плечами и, откинувшись на подушку, уставился в потолок. Он любил говорить так, лёжа на спине и глядя вверх, будто бы и не со мной, и иногда от этого мне становилось обидно. Я чувствовал себя лишним, какой-то заменой того, кого в самом деле хотят видеть. — Я не хочу об этом говорить. Мне оставалось только вздохнуть и сменить тему. Если честно, я тоже не хотел. Мне было с ним хорошо. А что было снаружи — значения не имело. Очень удобная позиция, да? Только это нихрена не так. Притворяться удавалось лишь до тех пор, пока в очередной раз в столовой меня не подцепил недовольный Пашка. — Колись, кого ебёшь? Я покосился на друга и опять уткнулся носом в чашку. После Максима общение с Пашкой показалось мне похожим на нырок в деревенский туалет за монеткой. И вроде знал я его сто лет… А никогда такого не ощущал. — Тетрадку по алгебре. Пашка довольно заржал. — Чё, правда что ль? — Да. Отец хочет, чтобы я к поступлению готовился. Пашка хмыкнул. — Ты попал. — Да как бы… Паш… Уже и тебе пора. Пашка посмотрел на меня как на психа. — Я в физкультурный пойду. — Ну-ну. Спорить я не стал, хотя испытывал большие сомнения, что его с распростёртыми объятиями ждут хоть бы даже и в физкультурном. — Спидозного лечить пойдёшь? Я вздрогнул. — Когда? — После пятого. На большой перемене. — Паш… а зачем? — Как зачем? Оборзел совсем, пидор грёбаный. Продолжать расспросы смысла не было. — А почему так рано? — спросил я задумчиво. — А он потом домой сваливает. Он из «В»-шки. Ты скажи, идёшь или нет? А то чё-то совсем из жизни выпал. — Иду. Не пойти я по-прежнему не мог, вот только что мне делать там, тоже не представлял. Помог мне случай — хотя чёрт его знает, помог ли. Пашка прокололся на самостоятельной по физике и был оставлен работать над ошибками. Пашка и физика были вещами несовместимыми, поэтому ни на «лечение», ни на тренировку его можно было не ждать. Спустился вниз я один и невольно бросил взгляд на забытый на вешалке белый шарф. Вешалка была уже почти пустой, и знакомого песочного пальто на ней не было — только этот вот одинокий шарф. Я взял его и хотел было спрятать за пазуху, но почувствовал исходивший от него запах и на несколько секунд полностью выпал. Чем он таким пах — ума не приложу. Я таких трав и названий никогда не знал. Где он вообще берёт эти шмотки свои? Тоже вопрос. Задавать их себе я не стал, сделал над собой усилие и спрятал шарф, а сам рванул в курилку. Успел я не слишком вовремя, но всё-таки успел. Сумка Максимкина была уже выпотрошена, и двое дебилов пихали ему что-то в рот. — А ну разбежались нахер, — рявкнул я. Белобрысый непонимающе посмотрел на меня. — Куда без Пашки начинать? Белобрысый и Серёга переглянулись. — Ваще правда, — сказал Серёга неуверенно. Я подошёл вплотную и понял, что меня сейчас вырвет. Пацаны явно шли по нарастающей. В руках у них были комья земли, в которых что-то копошилось. Захотелось взять обоих за шкирку и приложить о кирпичную стену. Поборовшись с собой секунду, я подошёл к Белобрысому и исполнил свою мечту. — Я, блядь, сказал — нахер отсюда, — повторил я, встряхивая его на последок, — или оглохли? — Тихо, Норрис… Серёга уже понял, что его занесло, но отступить не успел. Я выпустил Белобрысого и врезал ему, не особо разбираясь куда попадаю. — Блядь, во отмороженный-то, — пробормотал Белобрысый, — Серёг, валим, а? Мешать я не стал. Только замер, глядя сверху вниз на Макса, стоящего на коленях. Песочное пальто его было испачкано в грязи, но на губах играла улыбка, от которой мне опять стало неимоверно стыдно. Я бросил косой взгляд на угол школы. — Учебники сам соберёшь? — спросил я, не глядя на него. Краем глаза я видел, как гаснет улыбка. — Подставляться не хочешь? — спросил он. — Незачем это, — ответил я уклончиво. — Они мои друзья. Губы Макса презрительно дрогнули. Он принялся торопливо ссыпать учебники в сумку. — Шарф вечером отдам, ок? — спросил я, всё также не двигаясь — задний двор отлично просматривался из окон. — Знаешь, что? — выдал он вдруг. — Подавись, я новый куплю. А то заражусь ещё. — Чё? — не понял я и всё-таки обернулся к нему. — Ничего. Друзья они… — передразнил Максим, — да ты такое же дерьмо, как они. Только они хоть не врут. Он перекинул сумку через плечо и спокойной, но быстрой походкой направился к воротам, а я так и стоял, разинув рот и глядя ему вслед. *** Тренировка вышла тоскливая. Ни Пашки, ни Макса. Меня поставили в спарринг к какому-то незнакомому парнишке, который всё время падал, почти что даже без моей помощи. А когда вернулся в раздевалку и стал одеваться, обнаружил выпавший из рукава белоснежный шарф, который всё так же пах чем-то вкусным. Я зарычал и ударил кулаком по стене. Абсолютно, на самом деле, неспортивно. Хотел было убрать шарф в сумку, но опять почему-то не смог и вместо этого сунул его за пазуху так, чтобы чувствовать этот нежный аромат. К дому я прискакал за пятнадцать минут и уже у Максимкиной двери понял, что забыл купить мороженое. Назад бежать было поздно, и я просто стал звонить в дверь как бешеный. Звонил долго, минуты три. Макс не открывал, и я принялся стучать в дверь кулаками. Дверь оставалась всё такой же неподвижной, и я приник к ней ухом, вслушиваясь, но шаги различить не удалось. Посидел немного на ступеньках, размышляя, и снова принялся колотить в дверь, но безо всякого успеха. Тогда я устроился на ступеньках и стал ждать. Ну, если подумать, с чего я вообще решил, что он дома? Могли у Максима быть какие-то дела помимо меня? Да наверняка могли. Вон хоть бы и журналы свои о гонках пошёл покупать. Я посмотрел в маленькое окошечко между лестничными пролётами. На улице давно стемнело. И если он на самом деле попёрся куда-то за журналами, то какие-нибудь уёбки в лёгкую могли поймать его и… Что — я и знать не хотел. Ну нельзя было его бить, просто нельзя. Меня можно и Пашку можно, мы хоть в ответ врезать можем. И любого слабака в школе можно, а его — ну никак нельзя. Сидел я долго. Даже не подумал подняться к отцу и предупредить, что я тут застрял — боялся упустить момент, когда Максим будет заходить в квартиру. Мысль о том, что он попросту не хочет меня видеть, тоже приходила мне в голову. Я прокручивал наш короткий дневной разговор и всё думал, был ли я прав. В голове так и звучал голос моего мудрого папаши: «Долбоёб ты, Витька. И когда уже вся дурь из тебя выйдет, не дождусь никак». Всё. Походу вышла. По крайней мере, так мне казалось в тот момент. Вспоминалась его улыбка, медленно и неловко расцветавшая на бледных губах и быстро гаснущая — как звёздочка на рассвете. Как изменилось его лицо за эти несколько секунд — вот только что передо мной стояло моё солнышко, к которому я так привык, а уже через несколько секунд — малознакомый серый парнишка. Я не заметил, как уснул, прислонившись виском к грязной стене, и проснулся от того, что в глаз мне светил тусклый солнечный лучик, ползущий по лестничной клетке. Хотел было встать и пойти опять наяривать ему в звонок, да ноги так затекли, что я еле поднялся. Хорошо, что мороженое не взял, а то сидел бы сейчас как дурак с коробкой талого молока. Кое-как поднявшись, я потянулся и шагнул к двери, и тут же она со скрипом отодвинулась, а Максим, только что собиравшийся выскочить мне навстречу, чертыхнулся и подался назад. Я с реакцией, выработанной годами тренировок, просунул ботинок в щель между дверью и стеной и тут же больно получил металлическим полотном по щиколотке. — Уй, бля… — выдохнул я. — Не матерись, — машинально выдал Максим. Он вообще не любил, когда матерятся. Я прямо-таки поражался иногда его капризности, при том, что сам он мог в случае чего спокойно запилить тот ещё словесный оборот. Я добавил к ноге ещё и локоть. Макс покосился на непрошенную преграду, вздохнул и отпустил дверь. — Я шарф принес, — сказал я тихо и достал из-за пазухи белый свёрток. Макс поколебался пару секунд, но шарф всё-таки взял. — Макс, прости. Он скрестил руки на груди, прижимая ими шарф, и сам опёрся плечом о дверной косяк. Смотрел так на меня какое-то время, и я явно видел, что он дуется. Никогда раньше я такой внимательностью, кстати, не отличался. — Да нормально всё, — сказал он со вздохом и отвёл взгляд. — Ма-акс… — позвал я. — Вить, ну ясно всё, они твои друзья, а я… Ты меня и не знаешь совсем. Теперь уже вздохнул я. — Макс, да мне кажется, знаю. Просто я не думал, что это так важно для тебя. Я же их прогнал… Макс поджал губы. — Я этого две недели ждал. Честно, как дурак. Всё думал, каждый раз, как меня тащили, вот придёшь ты… Макс закусил губу. — Дурак я. Не обращай внимания. Ты ж не бэтмен. Мне вдруг стало очень стыдно за то, что я не бэтмен. А потом до меня вдруг дошёл полный смысл его слов. — Подожди, так они что тебя… каждый день? — спросил я. — Ну, не каждый… Иногда я вообще в школу не хожу. — А почему ты ничего не говоришь? — спросил я всё так же ошалело. Максим поморщился. — А что я говорить должен? И кому? — Ну… мне. — И что? Он отлепился от стены и посмотрел на меня в упор. И правда, что? — Не знаю, — признался я честно. — Ладно, пошли, — сказал он вдруг. — Или боишься со спидозным засветиться? — Куда? Не, не боюсь, — торопливо добавил я, хотя никакой уверенности не испытывал. — Не в школу. Не дёргайся. Покажу сейчас. Мы спустились вниз, и я с удивлением увидел, как он опускается на корточки почти у самой двери подъезда. — Смотри там, чтобы нас дверью не пришибли, — бросил он через плечо. Я только кивнул и расправил плечи, демонстрируя, что ни одна железная дверь на свете мне не страшна. — Кс-кс, — тихо позвал Максим, и я увидел, как из-под куста опасливо выбирается рыженький котёнок с огромными зелёными глазами. — Басик, не бойся, это Витька. Он долбоёб, но не очень опасный. Витька, это Басик. Пс-пс. Я не понял, к кому были адресованы последние слова, но на всякий случай присел на корточки рядом с ним. Максим достал из кармана какой-то пакетик и принялся насыпать Басику еду. — А чего ты его домой не заберёшь? — спросил я удивлённо. — Он боится, — сказал Максим шёпотом, — в руки не идёт. Но если его всё время кормить, думаю, он привыкнет, и можно будет забрать. Я навсегда запомнил его профиль в ту секунду, когда я повернулся к нему лицом. Всё небо за его спиной было залито солнечным светом, и я видел только его контуры — точёный, чуть вздёрнутый нос, редкие пушистые ресницы и прядь волос, выбившаяся из узла и упавшая ему на лоб. Я не удержался и, протянув руку, коснулся его где-то в районе спины. Он не вздрогнул, как я ожидал, хотя это было первое прикосновение между нами за всё время, что я его знал. — А ты привыкнешь? — спросил я и, пользуясь тем, что он не отталкивает мою руку, погладил его вдоль спины. Он серьёзно посмотрел на меня. — А я уже привык, — сказал он, — только знаешь, Вить, если берёшь котёнка к себе — хотя бы на месяц — потом он уже не приживётся на улице. Его съедят. Я не ответил, так и не поняв тогда, что он имел в виду. Ему пришлось потом ещё долго втолковывать мне в голову эту простую вещь. А тогда он просто встал и пошёл к дому, напоследок припечатав меня фразой, от которой я не мог отойти весь остаток дня: — Никого нельзя предавать. Даже котят. И не только потому, что из них могут вырасти злые коты. Весь день мне было как-то паршиво — так паршиво, как никогда не было до встречи с ним, — а вечером я не выдержал и вывалил это всё отцу. Конечно, не так напрямую, ведь стучать так же плохо, как предавать. — Бать, вот почему бывает так, что человека бьют, а он не сопротивляется? — Потому что он слабее, — отец пожал плечами. — Ну, меня же не бьют. Отец покосился на меня. — Ну так тебе попробуй дай по мозгам, потом свои не соберёшь. — Ну вот и я про то. Почему он не отвечает? Отец пожал плечами. — А кто бьёт-то? Я засопел. — Ну, предположим, мои друзья. Отец, до тех пор сосредоточенно жаривший картошку, повернулся ко мне. — Вить, значит, хреновые у тебя друзья. Продолжать разговор мне не хотелось, и я встал было, чтобы уйти в комнату, но всё-таки остановился. — Ну, а делать-то что? Отец пожал плечами, и на пару секунд я испугался, что у него может не быть ответа, но потом он всё-таки заговорил. — Поищи в интернете про правила общежития в волчьей стае. — Типа мы стая? — усмехнулся я довольно. — Это вам комплимент, — отрезал он, — со стороны такие, как вы, больше походят на стадо баранов. Я не обиделся. Батька всё же умный. Не даром он у меня — программист. *** Он отбросил окурок и потянулся к пачке сигарет, но та оказалась пуста. Я с облегчением вздохнул. — Вить, не надо так курить. Он бросил на меня быстрый взгляд, и я осёкся, поняв, что только что перешёл на фамильярность. Чёрт его знает, что со мной. Вроде достаточно откровений выслушал и всегда держал себя в руках. — Да. Ты прав, — сказал он неожиданно спокойно. — Докурил. Можно бросать, — и усмехнулся. — Ты к нашим встречам так же относишься? — Что? Нет, — он вмиг стал серьёзным. — Я хочу на трек. Просто я знаю, что если выйду на него сейчас — то не справлюсь. А жить я тоже хочу. Я вздохнул. — Странная фобия. — Понимаешь, — сказал он задумчиво, — у меня просто такое чувство, что всякий раз, когда всё на мази, кто-то окунает меня головой в дерьмо. И вот прямо сейчас у меня всё лучше некуда. Так может надо остановиться, пока я не полетел вниз? «Тогда Дженсен оставит меня без штанов», — подумал я, но промолчал. — Сначала надо понять, в чём твоя проблема, — сказал я вслух. — Да… проблема. Будешь мороженое? — он кивнул на лоток, стоявший в стороне. — Не люблю. Виктор усмехнулся. — А я с детства не ел. Пойду, побалуюсь. И продолжим.