Трасса длиною в жизнь

Наша шестая встреча снова проходила на треке. Первые полчаса Виктор не вылезал из-под своего автомобиля, а потом, извинившись, снова повёл меня к раздевалкам. - Это успокаивает, - сказал он, будто извиняясь. – Раньше успокаивала скорость, а теперь… короче, никак. Я кивнул. - А разве Дженсен не боится, что вы что-нибудь не то накрутите в его автомобиле? Странно, что к нему вообще подпускают кого-то. - А… ну, во-первых, диверсию может устроить и механик. Да и накосячить тоже. И если механики за безопасность отвечают кошельком, то я – головой. Во-вторых, это не командный автомобиль. Я собираю его потихоньку в свободное время и обкатываю. Всё думаю, может, что полезное в голову придёт. Я же сам работал в автомастерской до того, как попал в большой спорт. Но до этого мы ещё дойдём. Мы снова спустились в кафе, но на сей раз он не стал брать кофе. - Смешно, когда здоровый мужик пьёт зелёный чай, да? – спросил он и усмехнулся. - Не очень, - я попросил налить мне то же самое, - знаете, Виктор… у меня такое чувство, что у вас очень специфичные представления о том, что такое «здоровый мужик». Виктор усмехнулся. - Мачо-мэн, - произнёс он, будто повторяя чьи-то слова, и задумчиво посмотрел на меня. - Вроде того, - я кивнул. - Не знаю, вам видней. Мне продолжать? Нам принесли заказ. Я кивнул, и он заговорил. *** К началу ноября я уже решил было, что друзья мои меня напрочь забыли. Пашка больше не звал меня никого лечить. На тренировки мы ходили по отдельности, потому что после школы я провожал домой Максима. Сидели тоже порознь, потому как Пашка нашёл себе напарника получше – а вернее, напарницу. Ольга Муравьёва отвечала всем его представлениям о том, как должна была выглядеть «хорошая тёлочка», и к тому же отлично знала физику, что избавляло его от необходимости торчать после уроков на дополнительных занятиях. Я же всё больше заглядывался на одиннадцатый «в» и даже спрашивал у батьки, нельзя ли туда перевестись. Отец, кстати, отреагировал спокойно, попросил только досидеть не нарываясь до конца полугодия, а там переходить куда припечёт. Максима больше не трогали. Я поразился тому, насколько лучше выглядит его лицо, когда он абсолютно спокоен. У меня и раньше от него дух захватывало, а теперь и вовсе хотелось вырезать и повесить на стенку. В этих своих стремлениях я, кстати, кое-что предугадал в его судьбе. В парк мы ходили всё реже, потому что на улице становилось всё холодней, а вот рисовать он не перестал. - Мне практика нужна, - сообщил он как-то, когда мы сидели у него дома, - а тут рисовать нечего от слова совсем. Разве что обои эти в цветочек. Обои у него были вовсе не в цветочек, а под натуральный камень, но идея была понятна. - И что ты предлагаешь? - Ну… Я бы тебя нарисовал. Я покраснел. В первый раз в жизни, наверное. - Да что тут рисовать, - пробормотал я и отвернулся. Макс закусил губу. - Не будешь смеяться? – спросил он. Я пообещал, что не буду, и он извлёк из стола уже знакомый мне блокнот, а затем пролистал и, открыв на одной из страниц, протянул мне. Я тогда едва не разинул рот от удивления, потому что с рисунка на меня смотрел…я. Или не я? У этого «Я» так же топорщились волосы на макушке, зато лицо было не в пример умнее, чем я привык видеть в зеркале. И в глазах было что-то такое, что у меня у самого сердце замирало, а затем пускалось вскачь. - Круто, - выдохнул я, - а где ты так… Ну, наловчился? Максим коротко улыбнулся и снова стал серьёзным. - Так я же в художке учился. До девятого класса. А потом ну… в общем вышло так. Это отец всё хотел, чтобы я рисовал, а мамке было в общем пофик, и она дальше платить не стала. Я покачал головой в очередной раз, подумав о том, какая странная у него семья. - А мать вернётся к новому году, да? – спросил я вдруг. Он отвернулся. - Я надеюсь. Видимо, поймав мой удивлённый взгляд, Максим продолжил. - Ну… Она часто задерживается там, у себя… заграницей. Но обещала, что на праздники прилетит. Что-то в его истории не клеилось, но ясно было одно: ни откуда она не прилетит. Хотя говорить об этом Максимке почему-то не хотелось. - Она деньги присылает постоянно, - добавил он, будто пытаясь оправдаться или кого-то оправдать, - и шмотки. Вон, из Парижа. Я хмыкнул. «Что это за работа такая в Париже?» - хотел я спросить, но вовремя прикусил язык. - Наверно, тоскливо вот так… одному? – спросил я всё же. Я представить себе не мог, что однажды вечером лягу спать один, в пустой квартире. Многие об этом мечтают, а я вот уже тогда понимал, сколько батька на самом деле мне даёт. - Да нет, - фыркнул он, - всё нормально. Я вот Басика скоро домой заберу. Он улыбнулся. Басик в самом деле последнее время выныривал почти что без всякого страха и иногда даже лизал Максиму пальцы, хотя в руки себя взять по прежнему не давал. - Слушай, не съезжай с темы. Рисовать будем или что? Я улыбнулся и кивнул. - Ну рисуй. А мне что, так неподвижно и сидеть? - Ну, сядь вон за комп, поковыряйся там. Как раз лицо сосредоточенное будет. Мне такие нра… - он запнулся, - садись, короче. Я за карандашами схожу. Он действительно исчез и вернулся с карандашами, и рисовал меня пару часов. Сеансы такие у нас бывали примерно раз в неделю, а остальное время мы проводили как раньше. Ближе к середине ноября Пашка всё-таки вспомнил о моем существовании. Поймал он меня после тренировки, вспотевшего и уставшего, когда я готовился со всех ног рвануть к своему Максимке. - Витёк, разговор есть. Я с тоской оглянулся на дверь. - Да покурим щас, не дёргайся. Пошли, там и поговорим. Стараясь не показать разочарования от внезапной задержки, я поплёлся за ним. - Слышал, что вчера на перекрёстке было? Я не слышал ничего, но на всякий случай кивнул. - Белобрысому теперь месяц с гипсом ходить. Вот уроды, да? Я промолчал. До меня начинало доходить. - Кто? – спросил я. - Да долбоёбы из тридцатой. Я кивнул. - И когда? - Ну… хотели сегодня. Ближе к девяти. Я вздохнул. - Не, ну если ты не можешь, то мы ещё не назначили. Я задумался. В сущности, мне было всё равно. Завтра я точно так же собирался идти к Максиму и точно так же не хотел тратить вечер на разборки, так что я кивнул и согласился. - Позвонить только дашь? – спросил я и тут же осёкся, поняв, как глупо будет выглядеть, если я отпечатаю на мобильном у Пашки номер Максима. Он уже хотел согласиться и полез за мобилой, но я торопливо добавил, - а хотя не надо. Так догадаются. - Вот это точно, - Пашка хохотнул. – Ну чё, по пивасику и пошли? Я поморщился. Перед драками я тем более не пил. - Пошли, - согласился я вслух. К девяти все были основательно хорошие и, пошатываясь и подвывая нестройно «Районы, кварталы…», направились к перекрёстку. Место было хорошее – мне оттуда домой добираться минут пять. Хоть что-то в этом вечере шло как надо. Пацанов из тридцатой оказалось двенадцать на восемь наших. При чём вот тут-то я и начал задумываться о том, что же такое «друзья», потому что как только удача повернулась к нам задом, Ванька и Серый рванули наутёк проулками. Я так не умел, так что приходилось вовсю нарушать основные заповеди восточных единоборств, выворачивая чужие руки и ломая колени в этой свалке. Подходили ко мне, впрочем, неохотно. И всё же уличный бой - это не поединок в спортзале, и через полминуты после того, как Пашка окончательно осел на землю где-то на краю видимости, мелькнуло зелёное стекло, и затылок мне распорола злая боль. Как я понял уже лёжа на земле, остальные давно либо свалили, либо валялись так же как мы, а нас теперь сосредоточенно допинывали берцами. Не знаю сколько времени прошло, прежде чем взвыла сирена и вдалеке показались красно-синие огни милицейских автомобилей, победители принялись стремительно рассасываться по подворотням. Тут уже и я понял, что надо делать ноги, потому что ментам пофик, кто начал, кто закончил и, не обращая внимания на оставшегося валяться на поле боя Пашку, пополз к тёмному промежутку между домами, то и дело безуспешно пытаясь встать на ноги. В конце концов я всё-таки поднялся, только голова кружилась неимоверно и ни одной мысли в мозгу не осталось. Всё болело, но попытавшись сосредоточиться, я стал вспоминать, что же собирался делать после разборки. «Макс», - проплыло в голове вялой, то и дело гаснущей бегущей строкой, и, пригибаясь и стараясь не попасться на глаза снующим тут и там ментам, я побрёл к нашему дому. Заполз на третий этаж, позвонил в дверь и привалился к стене. Максим открыл почти сразу же. Он, наверное, выглядел обиженным – уж по крайней мере точно не был мне рад – но, едва заметив моё состояние, выругался, подставил плечо и потащил в прихожую. - Свет… - выдавил я. Яркий свет действительно неприятно резал по глазам. - Вот долбоёб, - пробормотал он удивлённо, усаживая меня на стул на кухне, - терпи теперь, чё. Макс потянулся к шкафчику и достал зелёнку, а затем вернулся ко мне и брезгливо потянул носом. - Я не пил, - я попытался мотнуть головой для пущей убедительности, но от этого стол и стулья окончательно затанцевали ламбаду у меня в голове. - Ври больше. Я обиделся, потому что на самом деле не пил, но промолчал. Максим стал что-то там шевелить у меня в волосах, от чего голова взорвалась новой болью. - Витька, чёрт… - он уселся на корточки напротив, - слушай, тут врача надо. Я могу залить, но шрам останется. Ты не дури… Дурить я особо не собирался. - Я вызову сейчас, ты тут посиди? Я попытался кивнуть и тут же об этом пожалел. Когда он уже выходил в коридор, я поймал его за руку и вяло попросил: - Отцу позвони… Я ещё успел подумать, что у него, наверное, нет моего телефона, но сказать ничего не успел. На этом мой вечер закончился, потому что стол устал танцевать и провалился в туман. Очнулся я в больнице. Головой вертеть всё ещё было трудновато, но кое-как обшарив взглядом палату, я увидел на стуле у кровати невыспавшегося отца. - Пап… привет. Папка подпрыгнул на стуле и посмотрел на меня. - Очнулся, сволочь, - пробормотал он. Я улыбнулся. Ругает, значит любит. - Не будь у тебя шва на макушке, я б тебе сам так врезал, что на скорой пришлось бы увозить, - припечатал он меня. Я вздохнул и прикрыл глаза. Голос его наждаком резал слух, но я терпел это, как неизбежную расплату. - Тебя, блядь, для того по секциям таскали, чтобы ты чужим пацанам мозги выбивал? Или чтоб ты свои об асфальт вытряс? А? Отвечай? Ответа он ждать, впрочем, не стал. - Хорошо ещё, что в ментуру не загребли, как Пашку, недоносок малолетний. Я б тебя вытаскивать не стал – отсидел бы тридцать суток как миленький, в назидание потомкам. Я молчал и старался не двигаться, чтобы не усугублять своё состояние. Отец орал ещё что-то долго и увлечённо, из чего я понял, что до конца месяца мне не видать ни друзей, ни пива, ни даже секции. Насчёт секции он правда быстро передумал, заявив, что я туда буду ходить не пять дней в неделю, а семь, чтоб из меня всю дурь тренер выбил. Наконец он выдохся и, сев ко мне на кровать, посмотрел на меня устало и грустно. - Болит? – спросил он сочувственно. - Да не… не очень… Когда света нет и не орут. Последнюю часть фразы отец пропустил мимо ушей. Я заметил, что сам он выглядит хуже некуда, будто три дня не спал, а когда спросил, оказалось, что так оно и было. - Мне на смену в шесть, - добавил он, - я Пашку попросил, он с тобой посидит. Кстати, что это за пацан прибегал, когда тебя пристукнули? Я попытался сообразить, о чём речь. - Максим? – спросил я. - Ну да, так кажется. С третьего этажа. Я у вас в компашке таких вроде не видел. - Ну… да. С третьего этажа, - я почему-то смутился, - а что тут такого? Во дворе познакомились. Отец хмыкнул и посмотрел на меня с насмешкой. - Про презервативы не забудь. - Пап, я не… - Угу, мачо-мэн. Я тебя понял. Ответить я не успел, потому как в дверях показался Пашка – с такой же начищенной мордой как была, наверное, и у меня. - Ну чё, стареть стал, Норрис? – протянул он с порога. Я фыркнул и покосился на отца. И так-то я не был особо рад, что батя додумался Пашку сюда приволочь. Вот что б ему было Максима не попросить, раз уж он и так всё понял? Боевой же настрой моего другана тем более не мог меня обрадовать. - Ладно, я пошёл, - сказал отец и поднявшись, по очереди пожал руку мне и Пашке, а затем исчез за дверью. - Я ж тебе говорил, заразишься, - сообщил Пашка, ухмыляясь, и опустился на пустующую соседнюю койку. - Пошёл ты, - вяло ответил я. Этому объяснять что-то про шум было бесполезно. - Наших почти всех замели, - сообщил он. Я отвернулся к двери. Мне, честно, было не очень интересно. Мне вообще интересно перестало быть ещё тогда, когда Серёга с Ванькой доблестно ушли переулками. Гнилая какая-то дружба получалась, и я бы лучше посидел один или с Максом в парке, и обдумал это всё, разложил по полочкам. С Максом вообще очень хорошо думалось, и он никогда не мешал это делать глупым трёпом. А тут я обернулся к этой самой двери и увидел, как мелькнули в коридоре светлые волосы и кремовая водолазка, по диагонали пересечённая спортивной сумкой. Я аж рот открыл от удивления. Глюки или что? Этого я понять пока не мог. Пашка продолжал трепаться и рассказывать, кто сколько синяков унёс домой, а я всё пялился на дверной проём в надежде, что там промелькнёт ещё что-нибудь, принадлежащее Максу. Сердце стучало, перекрывая собой шум в голове и голос Пашки. Я пытался отвлечься от его нудных сплетен и сообразить, может ли там в коридоре в самом деле быть Макс? По всему выходило, что может, он же меня сюда и отправил, и отца притащил. А чего не зайдёт тогда? Тоже, в общем-то, было понятно. Не может же он ко мне сунуться, пока тут Пашка разоряется. С другой стороны, вовсе и не факт, что это не мои воспалённые мозги рисуют мне картину из моей же мечты. В конце концов, такие парни как Макс по ночам сидят дома, а не шляются по чужим больницам. Я долго колебался между этими двумя вероятностями и в конце концов решил, что лучше уж буду сидеть один всю ночь, чем стану слушать Пашкину болтовню, пока Макс боится приблизиться к палате. - Паш, слушай, - перебил я, - у тебя там дел никаких нет? Ну, там, Ольга, может, ждёт? Пашка замолк. - А что? – спросил он с подозрением, приготовившись к ссоре. - Да башка трещит, - признался я примирительным тоном, - поспать охота. Ты иди, не майся… если надо будет кому морду набить, позовёшь. Подвоха в последних словах Пашка не различил. Я и сам до конца не понял, почему мне так захотелось это ляпнуть. Он попросту встал, пожал мне руку и, бросив напоследок: «Ладно, не хворай. Я позвоню», - исчез, наконец, в тумане. Я перевёл дух. Несколько секунд лежал неподвижно в тишине, а потом в проёме показалось моё чудное виденье в кремовом свитере. Плотно закрыло за собой дверь и скользнуло ко мне на кровать. - Ты как? – спросил Макс. Я глубоко вдохнул и, поймав его руку, широко улыбнулся. - Вообще отлично. - Врёшь ведь. Вообще-то не врал. При виде его мне сразу стало как-то легко и почти не больно. - Макс, ты сам как? – спросил я и, заметив, что он отводит взгляд, тут же крепче сжал его руку. – Слушай, может, не ходи в школу пока, а? Ну, заболей, типа. Я батьку попрошу, он тебе записку напишет. Он, похоже, колебался. - Не могу, контрольная послезавтра, - ответил он наконец. - Послезавтра… - протянул я. – А меня когда выпустят? Он пожал плечами. - Говорят, хорошо бы до конца недели полежать. - Не, не буду до конца недели. Скажу, что у меня тоже контрольная. Макс хихикнул. - Вот тебя точно за психа примут и никуда не пустят. - Пускай принимают. А пустить придётся. Сам уйду. Макс вздохнул и улыбнулся. - Какой же ты дурак, - сказал он с каким-то даже умилением. - Сам такой, - ответил я и перевернулся на бок, демонстрируя обиду. Максим подсел поближе. - Тебе принести что-нибудь? Там внизу автомат с газировкой есть. - У меня денег нет. - Да забей, у меня есть. Я обдумал его предложение, но всё-таки ответил: - Не. Не надо. Посиди со мной лучше. Максим кивнул и провёл рукой по моему виску. Я невольно скривился. - Болит всё-таки, - сказал он. - Руку вот так подержи, - я чуть поправил его ладонь, прижимая ею бинт. Макс несколько минут посидел как я его попросил, а потом скинул ботинки и, забравшись на кровать, переложил меня так, чтобы моя больная голова оказалась у него на коленях. - Вот так? – уточнил он, снова прикладывая руку к моему уху так, что пальцы оказались где-то у самого центра боли. - Да, вот так, - подтвердил я и закрыл глаза. От его свитера пахло не так дурманяще, как от шарфа. Просто лесом и немножко ментолом. Я уткнулся носом в мягкий трикотаж и через какое-то время уснул. Контрольную мы пересдавали вместе, в понедельник. Не потому что Макс побоялся пойти в школу, а потому что он так и просидел всю неделю у меня в палате. Батя приходил два раза, но убедившись, что тут всем хорошо и без него, оставлял нам булочки и апельсины, а сам исчезал. Пашка больше не пришёл.