Трасса длиною в жизнь

У меня было странное чувство, когда я проснулся в одиночестве. Нет, не удивление. И душ проверять я не стал. В конце концов, это была его квартира, и то, что он оставил меня одного, уже было неким знаком доверия. По большому счёту даже то, что он привёл меня сюда, уже было большим шагом вперёд, потому что теперь ему негде было спрятаться от меня. Я спокойно перевернулся на другой бок и повалялся ещё, зная, что дома меня теперь никто не ждёт. Впервые от этой мысли было легко, а не тоскливо. Потом встал и побрёл в коридор, попутно оглядываясь по сторонам и пытаясь соотнести то, что я вижу, с тем Максом, которого я знал. Здесь не было знакомых мне по старому жилищу Макса плакатов с автомобилями. Вместо них по стенам были развешены какие-то сувенирчики из экзотических стран — африканские маски, китайские идолы, мексиканские сумочки. Почему-то я сразу понял, что это не подарки. Письменный стол от остальной части комнаты отгораживало некое подобие ширмы — у Макса был полноценный компьютер, а не входившие тогда в моду ноутбуки. Зачем ему такая здоровенная башня, я понял сразу же, пошевелив мышкой — на рабочем столе по самому центру красовалась иконка «Need for Speed» в окружении ещё десятка клонов поменьше. Лезть в закладки я не стал, решив, что доверие, оказанное мне, наверняка не безгранично. Поразглядывал немного стоявшие на полке статуэтки — странно, но ни одной машинки там не было. Только какие-то божки и домики со всего мира. Переместился к стоявшему рядом книжному шкафу. Макс читал и, видимо, много, — я всегда это подозревал, но в школе особо не задумывался, потому что сам мало понимал значение книг. Но Ян как раз мог валяться с книгами днями напролёт, и мне пришлось кое-как привыкать к обилию этих бесполезных предметов в своём доме, — а постепенно я и сам начал втягиваться. В ассортименте Яна были в основном детективчики и юмористическое фэнтези. Как говорил он сам, реальности ему по уши хватало на работе. Макс читал классику — и, по всей видимости, вдумчиво, потому что, взяв в руки первый же томик, я обнаружил, что корешок изрядно замучен, а многие страницы загнуты уголком. Я наугад взял ещё несколько книг, посмотрел закладки. Некоторые фразы были подчёркнуты карандашом, и я прочитал одну из них: «При каждом таком потрясении моей жизни я в итоге что-то приобретал, этого нельзя отрицать, становился свободнее, духовнее, глубже, но и делался более одинок, более непонятен, более холоден»*. Пролистал книгу и открыл ещё на одной закладке: «…уничтожить личность, подавить волю в данном случае не удалось, ученик был для этого слишком силен и тверд, слишком горд и умен. Вместо того, чтобы уничтожить его личность, удалось лишь научить его ненавидеть себя самого»*. От этой фразы меня пробрало холодом и, захлопнув книгу, я торопливо убрал её на место. Взял ещё одну и снова открыл там, где страница была загнута. «Ибо прошлое разрушалось бесконечно, поглощая само себя, готовое каждое мгновение кончиться совсем, но так никогда и не кончая кончаться»**. Я запомнил эти цитаты на всю жизнь, потому что, даже когда я закрыл книги, холод по-прежнему оставался со мной. Холод и странный страх, будто предчувствие понимания чего-то, чего я не хотел бы знать. Я скользнул пальцами по корешкам и остановился там, где они оборвались. Здесь на пустой полке лежала папка, перетянутая выцветшей лентой. Поколебавшись секунду, я расплёл завязки и заглянул внутрь. Ощущение усилилось. На рисунке было моё лицо. Не из тех, что Макс рисовал с натуры. Здесь линии были резкими, будто Макс рисовал впопыхах или даже в ярости. Рисунок был закончен лишь наполовину и перечёркнут, а сама страница выглядела измятой до такой степени, будто её долго комкали в кулаке — а затем тщательно разглаживали, но так и не разгладили до конца. Я подковырнул её пальцем. Было бы наивно ожидать, что там снова окажется моё лицо — но оно там было. И ещё одно, и ещё. Все рисунки были незакончены, оборваны на середине и исчерчены множеством острых линий. И всё же они лежали там, хотя могли быть выброшены в мусоропровод. Каждый следующий рисунок был контрастнее, резче предыдущего, и теперь самый первый казался мне вполне мирным. А когда они подошли к концу, я увидел пейзаж куда более мрачный, чем всё, что было до этого. Ночной лес, аллея, уходящая вдаль между двух фонарей, и два человечка, держащиеся за руки. Эта картина тоже повторялась раз за разом, и здесь уже страницы не были измяты, зато многие из них хранили следы влаги. Я не выдержал и убрал папку обратно. Мне нужен был таймаут. Я понимал это, но вместо того, чтобы отправиться на кухню и сделать кофе, подошёл к следующему шкафу. Здесь стояли диски. В один ряд собственные записи, подписанные аккуратным Максовым подчерком, а под ними — фильмы и музыка. Собственных записей было меньше — всего несколько штук. Там нашлись три диска со скачанным откуда-то или купленным на Горбушке сорокасерийным «Гран-При», а вот ещё два я узнал. И подписывал их не Макс. Первый подписывал я. Тогда, в далёком 11-м классе, когда у меня совсем не было денег на подарок. На втором, ещё более аккуратными, чем у Макса, буквами, Ольга Муравьёва вывела «Последний звонок. Кем бы в жизни ты ни будь, родную школу не забудь». Стихи она писать не умела. Я отложил диск в сторону. Никак не ожидал от Макса ностальгии по школе. Даже я не хранил эту хрень. Я открыл коробочку и вспомнил вдруг, что там, на этом диске, Макс. Наверное, первое его видео. Хотя сейчас он наверняка снялся в куче каких-нибудь рекламных роликов. Этот диск я просто не мог поставить на место. Спрятал в задний карман джинсов и стал смотреть дальше. С фильмами всё было довольно ожидаемо. Первые два Форсажа мы с ним смотрели у него дома вместе, и на некоторое время я подвис, разглядывая знакомые коробочки. Затем всё-таки поставил их туда, откуда взял, и провёл пальцем ещё по десятку фильмов о гонках. Дальше шла музыка, и хотя она тоже была расставлена по хронологии, я удивился, увидев первым диском A-Ha «Lifelines». Я не видел у него этого диска в школе. Вообще он не очень-то слушал музыку, когда мы общались, и все его записи я помнил наперечёт. Зато этот самый диск стоял на полке и у меня. Я перевернул его и провёл пальцем по белым буквам «Forever Not Yours». Слова этой песни я мог вспомнить в любое время суток, даже среди ночи, хотя по-английски тогда едва мог сложить два слова. Я закрыл глаза, невольно погружаясь в ощущение, будто слышу эту музыку. Она жила во мне, хотя звуки её всегда причиняли боль. Три минуты, за которые я заплатил сломанной жизнью. Нет, мы оба заплатили. Я понял, что пальцы сжимают диск с такой силой, что он вот-вот треснет, и торопливо убрал его на место. Дальше смотреть не стал. Это было уже слишком. Руки сами хлопали по карманам, пытаясь отыскать сигареты, но сигарет не было. Я бросил последний взгляд на пустую комнату, которая стала неожиданно родной, и пошёл на кухню. Заварил чай и стал медленно пить, успокаиваясь и понемногу оглядываясь по сторонам. Тут у Макса всё было аккуратно донельзя и стильно, как в кино. У меня так же чисто было, когда со мной жил Ян. А сам я сохранял порядок с трудом — но зато и не заводил лишней посуды, которую надо было мыть. На новой кухне у меня была всего одна чашка, потому что я не принимал гостей, дешевый электрочайник и пара тарелок. У Макса было полно прибамбасов, половину из которых я не видел никогда в жизни. Какие-то чеснокодавилки, апельсиновыжималки и прочие фритюрницы. Если готовка была ещё одним хобби, то я определённо узнал о нём что-то новое. Закончив пить чай, я помыл за собой чашку — одну из пяти фарфоровых, висевших на специальной подставке — убрал её на место и вернулся в комнату. Оглядел место преступления — разобранную кровать. Настоящую, она стояла в небольшой нише и на день, видимо, закрывалась шторкой. Никогда не видел таких квартир до этого — хотя, если подумать, я бывал в чужих домах так же редко, как приглашал к себе гостей. Исключением был Пашка, у которого всегда можно было попить чаю, даже если самого Пашки дома не было. Но он тоже снимал, и усилий Ольги никак не хватало, чтобы превратить его пещеру в приличное жильё. В порыве трепетного уважения к Максу, у которого всё было как в больнице, я старательно застелил постель и укрыл её лежавшим рядом покрывалом. И только после этого увидел открытку, лежащую на столе. Я открыл её и прочитал подписанное торопливо под казённым «С новым Годом»: «Убежал. Люблю тебя. До вечера не вернусь». Под запиской лежала чёрная рубашка — запакованная и обвязанная лентой, как коробка с подарком. Я усмехнулся и, вскрыв пакет, накинул её на плечи. Ткань была мягкой и почти скользила по телу. И главное — у меня снова было ощущение, что Макс рядом со мной. Я потёрся о неё телом, наслаждаясь этой иллюзией, которая длилась всего несколько мгновений. Почти сразу, едва я успел надеть её, зазвонил дверной звонок. Я понял кто за дверью ещё до того, как вышел в коридор, но всё же вышел и заглянул в глазок. Руслан. — Макс, открывай! Мне не нравился его голос. Мне не нравилось, что кто-то может таким тоном говорить с моим Максом. Но я отошёл на шаг назад. — Макс, у меня подарок. Я молча ждал. — Бля, Макс, не еби мозг, тоже мне целочка, перепихнулся и забудь. Я не выдержал, и хотя где-то в глубине души знал, что Максу от этого вряд ли станет лучше, отщёлкнул замок и распахнул дверь. Руслан присвистнул и ошалело замолк на полуслове. Никакого подарка я у него в руках не заметил. — Не ори под дверью, — сказал я тихо, — соседи услышат. — Да мне насрать. — Мне — нет. Руслан явно ещё не пришёл в себя, потому что больше ничего орать не стал. Помолчал и сказал на два тона тише: — Ты чё тут делаешь? — Сам знаешь. — Вали отсюда, пидор гно… Это получилось само. Кулак засаднило, и я увидел, как он отшатывается, а затем как из носа у него течёт кровь. — Ты сейчас уйдёшь, — сказал я тихо. — Вадик! — позвал Руслан, всё ещё не разгибаясь, и из-за угла показался ещё один пока что незнакомый мне шкаф. — Мне на твоего Вадика с высокой колокольни, — сказал я, отворачиваясь от охраны, — Макса нет. И я не хочу, чтобы ты ебал ему мозг сегодня. Предлагаю сделку. Уйдём оба. Руслан ещё секунду ошалело смотрел на меня. — Да пошёл ты! Вадим! Вадим профессиональным движением попытался вывернуть мне руку за спину, но стоял я удобнее и потому отбил у него такое желание ударом ноги в живот. Колено тут же заныло, зато шкаф согнулся пополам. — Не подводи человека, — повторил я, глядя на Руслана, — я уйду, но уйдёшь и ты. — Вадик, бля, что за хрень? Я потянулся, приподнял Руслана за шиворот, заставляя встать на цыпочки, и встряхнул: — Дошло? Повисев в воздухе пару секунд, Руслан кивнул. Я вернулся в квартиру и, накинув куртку поверх незастёгнутой рубашки, вышел на лестницу, а потом закрыл за собой дверь. В лифте ехали вместе — свербя друг друга злыми взглядами. Даже Вадим не остался равнодушен. — Чёрный пояс, — шепнул я ему на выходе, чтобы утешить хоть чуть-чуть, — тхэквондо. Я конечно соврал, потому что до пояса так и не дошло. Бой я выиграл, но войну пока проигрывал, и настроение от этого опустилось ниже плинтуса. Руслан мог уйти сейчас, но я прекрасно понимал, что он вернётся. Просидел даже несколько часов, карауля Макса у подъезда, но тот так и не появился, и я пошёл домой. По дороге несколько раз пытался ему звонить, но трубку никто не брал. Писал смски с тем же эффектом. Так прошли три дня. Второго числа я навестил отца и подарил ему внешний хард — бесполезных подарков он не любил. Вечером съездил к Яну и ему тоже подарил подарок — он праздновал один и сидел один. Мне стало невыносимо стыдно и жаль его, я попытался позвать его на наш пустырь, но Ян отказался, сославшись на погоду. Мы просто посидели пару часов с тортом, но он всё равно выглядел грустным, и я понял, что моё присутствие тут только усугубляет дело. Я бы сделал что угодно, чтобы он перестал грустить — ну разве что кроме одного. Я не мог вернуться к нему. А значит, не мог сделать ничего. Ушёл я поздно вечером и ещё дважды попытался позвонить Максу, но телефон у него был отключён. Праздники с каждым днём становились всё более тоскливыми. Третьего я заехал к Пашке. Ольга ждала маленького — это было видно уже даже мне. Я поздравил обоих как положено, но долго сидеть не стал: супруги были явно поглощены друг другом, а я был поглощён мыслями о Максе. Я опять звонил ему, но телефон молчал. Только четвёртого числа, точнее уже пятого, после двенадцати ночи, мне пришла смска: «Редко могу говорить. Извини». «Он тебя нашёл?» — тут же настрочил я в ответ. «Да». «Всё хорошо?» «Да». «Можно, я заеду завтра?» «Вить, я на Бали…» Я тупо уставился в телефон. «Витя… Ответь». «Витя, ты ушёл спать?» «Спокойной ночи, я напишу как смогу». И он писал. Писал каждый вечер. Так, что мне телефон хотелось вышвырнуть в окно. Ну, а чего я собственно ждал? Мне было сказано вполне ясно. Руслана он не бросит. Только лучше от этого понимания не становилось.