Трасса длиною в жизнь

Первое время мы так и сосуществовали. Всего, что связано с гонками, он старался избегать. Точно так же избегал светских тусовок. Зато много спал и всё время сидел перед телеком с какими-нибудь булочками. Я вставал в семь и уезжал на трек. Макс звонил в одиннадцать и спрашивал, нужно ли приехать — голос у него обычно был сонный, и я разрешал не приезжать. Иногда он всё-таки приезжал — часам уже к двум, и обедал со мной и с Яром. С Яром он поладил не сразу, но всё-таки поладил. Тот лишь посмеивался над тем, из какого дерьма выросли наши, как он думал «отношения», но ничего не говорил. А я не говорил ему, как долго эти отношения росли и чего мне стоили. Чаще Макс оставался дома и крутил по кругу старые фильмы. Как-то я спросил у него, не надоедает ли ему. Он пожал плечами и, прожевав свою булочку, ответил: — Я кино не смотрел сто лет. Даже не знаю, что сейчас нового вышло. Так что смотрю, что помню, — он помолчал, — читать надоело. Спрашивать дальше я не стал — мне бы тоже надоело торчать дома с утра до вечера. Я подумывал притащить его в гараж и показать, что я начал сооружать на досуге, но времени всё не было, да и сама машина оказалась заброшена — я и так слишком редко попадал домой, чтобы провести с ним время. Кристиан продолжал донимать нас своим пиаром, и презентации тянулись одна за другой. В те редкие вечера, которые мне удавалось проводить дома, сил хватало только на то, чтобы рухнуть на диван рядом с ним и так же тупо таращиться в телевизор. Макс в такие минуты отвлекался от своего занятия и принимался разглядывать меня — думая, видимо, что я действительно погружён в сопереживание несчастным стритрейсерам, давно казавшимися мне полноправными обитателями нашей квартиры. Я ему не мешал. Тем более мне такое внимание нравилось. — А ты изменился, — сказал он как-то, когда уже пообвыкся у меня дома. Я таки повернулся к нему. — Что, щетина прорезалась? Макс фыркнул. — Ты меня понял. — Я на двенадцать лет постарел. Макс отвернулся и сделал вид, что увлечён фильмом, но через какое-то время снова заговорил. — А я? Я посмотрел на него и честно сказал. — Не знаю… со школы, да. Да и тогда, на Базе… Ты был другим. Но ты не постарел. Тебе никак не дашь тридцать. — Тогда почему меня не берут на съемки? Я вздохнул. — Макс, нахрен тебе эти съемки? Он поджал губы и снова уставился в телевизор, но совсем ненадолго. Он щёлкнул пультом, останавливая фильм, и опять повернулся ко мне. — Вить, насколько этот наш… контракт? К тому времени долг мы уже отдали, хотя порше его всё еще торчал в ремонте — отец и так смотрел на меня волком после того, как я унёс из общака шестьдесят штук. — Ты сейчас о чём спросил, — уточнил я, жалея, что он уже вырубил телевизор, потому что мне дико хотелось по чему-нибудь щёлкнуть, хотя бы и по кнопке, — о том, сколько тебе отрабатывать или о том, когда следующая зарплата? Макс поджал губы и промолчал. — Я тебя вроде не сильно напрягаю, или как? Или тебе деньги ещё нужны? Машины давно не менял? Макс сжал губы ещё плотнее, а потом сказал спокойно и холодно. — Не бесись. Мне не нужны машины. — А что тебе нужно? Макс встал, прошелся по комнате и снова остановился напротив меня. — Я тут с ума схожу. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Да кто тебе мешает куда-то выходить? Я тебя каждый день зову и на трек, и на вечеринки. — Это… не то. Вить, не злись. Я правда не знаю, чего мне не хватает. Но это не гламурная жизнь. Этим я точно по уши сыт, на две жизни хватит. А гонки… Ну, я не знаю. Мне ведь нечего там делать. Там твои друзья. Яр, Славик, даже этот твой Ян… и все при деле, один я торчу и смотрю. — Ты мне там нужен, — сказал я тихо, — я хочу знать, что ты смотришь на меня. В глазах Макса отразилась боль. — Но это тебе… Вить… я же тебе сто раз говорил, я приеду, если нужен. Но что я делаю сам? Чем стало лучше? Я больше не трахаюсь за деньги. Я сижу и смотрю телек сутками. Я для этого закончил универ? Нахрена я нужен и кому? Чёрт… Это всё не твоя проблема. Извини. — Это моя проблема, — я встал и подошёл к нему. — Не знаю, Макс. Может, ты и прав, но съемки… неужели это лучше? — Не знаю, — Макс отвернулся. Подошёл к окну и прислонился лбом к стеклу. — Я это знал… Где-то глубоко внутри всё время знал. Я просто не могу больше ничего. — Ты себе сам противоречишь. Ты же учился зачем-то. Макс метнул на меня быстрый взгляд. — Ты-то уж знаешь зачем. — Для матери? — Смешно, да? Если бы знал, чем всё закончится — и не подумал бы идти в это долбаное МГИМО. — Ну, отлично. Ты же хотел в художку? Макс снова усмехнулся и, развернувшись, уселся на подоконник. — Витька, ты видел, как Иришка рисует? — Ну, — я невольно посмотрел на висевшую у нас на стене картину, изображавшую морской прибой. — Так вот, у неё не покупает никто. Она сначала торчала на вернисажах, продавала сама. Но ей же нужен стабильный доход, а там купят одну картину раз в месяц. Честно, у неё наверное, кроме меня, никто картины и не покупал. А если покупали… она на один такой пейзаж тратит недели три, а дают за него от силы десять тысяч. И не долларов, а рублей. Я фыркнул. — Мы с тобой о деньгах говорим или о профессии? Макс пожал плечами. — Мне же надо куда-то деваться, когда тебе надоест меня содержать. — Одуреть. До тебя не дошло до сих пор? — И мы возвращаемся к моему вопросу… надолго ли наш контракт? — Навсегда, — сказал я, подходя к нему вплотную. — Пока у меня самого есть деньги — оставайся здесь. Машин я тебе дорогих не обещаю, но порше твой вытащу. Ну, а если тебе Астон Мартин нужен… тут извини. — Эх, Витька… — Макс потянулся ко мне и, обняв, положил голову мне на плечо, — откуда ты взялся такой? Я усмехнулся. — Тот же вопрос. — Не жалеешь, что столкнулся тогда со мной? — Сто раз жалел. Но куда деваться, — я поддел его щёку носом и, заставив поднять голову, поцеловал. И Макс ответил. Может быть, без прежней страсти, но по-настоящему, иногда несмело проникая на мою территорию. Мы разошлись по спальням, а часа в три ночи я проснулся от скрипа двери. Приподнялся на локтях и увидел его силуэт. Максимка был голый. Я видел только край его бедра, освещенный тусклым светом, проникавшим в комнату из окна. — Вить… — Да. Макс замер, будто не ожидал ответа. — Ты не спишь? — спросил он немного испуганно. — Я тебя жду. — Дурак, — Макс фыркнул и, скользнув ко мне, забрался под одеяло. — У тебя холодно там, — пробормотал он, подкапываясь ко мне и обнимая. Я усмехнулся. — Обогреватель включил бы. Макс не ответил. Прижался вплотную, уткнулся носом мне в ухо, глубоко вдохнул и замер. — Ты же не против? — спросил он спустя долгих несколько минут. А может только мне показалось, что прошло целых несколько минут, а на самом деле это было только мгновение… Он потом уверял, что пришёл просто погреться… Очень правдоподобно уверял. Но уже к концу этих нескольких минут я понял, что месяц в одной квартире с ним, на одном диване, когда он валяется на моей груди, бессовестно задевая бёдра, месяц, когда он шастает из душа до библиотеки в одном полотенце — это очень, очень много. Я сам уткнулся ему в волосы и чуть не задохнулся знакомым запахом хвои. Дома он не использовал, конечно, никаких парфюмов, и потому пах как в детстве. Он был таким же тёплым и гибким, каким я запомнил его — подумать только, полгода назад. Я снова почувствовал, как на меня накатывает эта безумная жажда. Я ещё надеялся загнать её обратно, когда почувствовал, как обжигает жаром моё бедро — там, где он прижимался ко мне пахом. — Макс… — я приподнял голову, заглядывая ему в глаза, и тут же обнаружил, что он тоже смотрит на меня — горящими кошачьими глазами. Я толкнул его на спину, но, к моему удивлению, он не поддался и резко толкнул в плечо меня самого, судорожно прошептав: — Пожалуйста, Вить… Что там пожалуйста, я понять не успел, потому что его руки принялись гулять по моей груди, а он продолжил шептать как ненормальный: — Витя, Витя, Витя… Я простонал, когда его пальцы поймали мой член и принялись бешено ласкать. — Не так быстро, — я всё-таки оттолкнул его назад и, поймав руки, завёл их за голову, зафиксировал запястья одной рукой, а другой принялся гладить такое любимое тело. Каждое прикосновение я сопровождал поцелуем, всё стараясь напиться им — и никак не в силах этого добиться. — Пусти, — прошептал он. Я тут же опомнился, отпустил его руки и поймал его взгляд, опасаясь, что напугал его — но он глядел абсолютно пьяно, а освободившись, обхватил меня руками и принялся ласкать спину и ягодицы, иногда забираясь между ними, но тут же убирая. — Макс, ты сверху хочешь? — спросил я напрямик. Макс открыл рот. Снова закрыл. — Да, — выдавил он, — но я не настаиваю. Я коротко поцеловал его и, встав, отправился на поиски смазки. В моей холостяцкой спальне так давно не было вообще никого, что отыскалась она далеко не сразу. Наконец вернулся к нему и, поцеловав, забрался обратно под одеяло рядом с ним. И дальше, всё так же продолжая целовать, стал готовиться. До Макса, кажется, какое-то время вообще не доходило, что происходит. Он ластился ко мне, гладил и отвечал на поцелуи, пока не проследил случайно пальцами мою руку. Удивлённо посмотрел мне в глаза, а потом вдохновенно принялся помогать. В конце концов, я снова оказался на спине. Он махнул членом по моему входу, примериваясь, и стал осторожно входить. Я пожалел, что не додумался включить свет, когда вспомнил его счастливое лицо в последний наш такой раз. — Ну, как? — спросил он. — Раньше ты не интересовался. Макс усмехнулся. — Витька, я семь лет сверху не был. Да и семь лет назад… только с тобой. Я боюсь. Я сжал его бёдрами и погладил по спине. — Семь лет назад мне понравилось, — сказал я и, поймав его ягодицы руками, крепко сжал, заставляя войти до конца. Макс шумно выдохнул и задвигался, откликаясь сначала на движения моих рук, а потом уже просто заставляя меня стонать и покачивать бёдрами в ответ. Мои руки поднялись выше, я притянул его к себе за плечи и поцеловал. Макс откликнулся уже легко и свободно, так же агрессивно, как и раньше, и не разрывал поцелуя до самого конца. Уснул он у меня на плече. Я точно помню, потому что сам всё не хотел засыпать — поглаживал его по волосам и плечам, наслаждаясь тем, что он сейчас настолько мой, насколько это вообще было возможно. А проснулся я от ощущения, что кто-то снова пробирается между моими бёдрами. Я поддался и тут же услышал: — Витя-я… ты не спишь. — Сплю, — ответил я, притянув его к своей груди. — И ты не против, если?.. — Делай, что хочешь. И он сделал. Непроницаемая стена нашего целибата была пробита, правда, не совсем так, как я планировал. Но мы стали спать в одной кровати, и Макс больше не впадал в эти свои приступы профессионализма — просто честно любил меня, хоть и не говорил об этом вслух. А я чувствовал, что тоже начинаю любить его — только уже по-другому. Без той бешеной жажды, без горечи и боли. Не тем недостижимым идолом, которым он виделся мне все эти годы, а просто человеком, который каждое утро просыпался в одной кровати со мной. Библиотека теперь снова пустовала, а через некоторое время я обнаружил там мольберт. Со своим портретом, набросанным грифелем. Макс жутко смутился. Не знаю, из-за мольберта или из-за портрета. А я в приступе нежности чуть не зацеловал его до смерти.