Трасса длиною в жизнь

— Что вы с ним сделали? — У вас есть запись?.. — Андрей опустил взгляд на часы и мотнул головой, — впрочем, не важно. Присаживайтесь. Сидеть я не хотел. Просто прошёл по кабинету из конца в конец, изучая это место, где Вик проводил ежедневно по два часа. Какие-то дурацкие статуэтки на полках, книги и стопки бумаг на столе. Ничего необычного. — Знаете, Андрей, — я резко повернулся к нему, — у меня такое ощущение, что вы настраиваете Виктора против меня. Андрей откинулся на спинку кресла. — А вы не думаете, что сами настраиваете его против себя? С учётом всей вашей… истории. — Нет, — я присел на подлокотник, теперь уже внимательно разглядывая его, — не знаю, что он вам рассказал. Наши отношения никогда не складывались просто. Они устаканились сравнительно недавно, и хватит лёгкого прикосновения, чтобы раскачать чашу весов. Одной крупинки зерна. И я не хочу, чтобы вы стали этой крупинкой. — В самом деле? Вы хотите жить в этом шатком равновесии, не зная, не покачнутся ли уже завтра… как вы выразились… чаши весов? — Иначе не бывает. — А вы уверены, что это устроит и Виктора? Чёрт, он меня сделал. Но Андрей почему-то не добивал. Молча смотрел на меня, дожидаясь ответа. Я вздохнул. — Больше мне предложить нечего. — Почему? Что вас связывает теперь? На что теперь вы сошлётесь — на постоянного спутника, который вам безразличен, или на работу, которую ненавидите? — Эти вопросы мне вправе задавать только Виктор, — прошипел я. — А что ему вы ответите? Я проглотил воздух и закрыл рот. — Не все могут жить без ответов, как вы, Максим. — Иногда ответов лучше не знать. — В самом деле? Поэтому вы здесь? Потому что не хотите знать ответов? — Я не хочу, чтобы Виктор меня бросил! Тишина. Медленно вслушиваюсь в эхо собственных слов. Сам не замечаю, как встаю и начинаю двигаться к выходу, и только у самой двери слышу голос из-за спины: — Снова решили сбежать? Ненадолго же вас хватило. Я резко хлопаю уже открытой дверью и возвращаюсь на своё место на подлокотнике. — Отлично, — говорю я тихо, — полагаю, у вас уже есть собственная версия ответа, не так ли? — Неважно, какая версия у меня. — А по-моему важно как раз это. — Почему? — Да потому что никто не задаёт вопроса, не зная, какой ответ хочет получить. Давайте сэкономим время, и вы назовёте свой. Андрей молча смотрит на меня. — Что ж, хорошо. Вот вам мой ответ. Вы боитесь поражения. Вы бежите, как только видите, что готовы проиграть. Фыркаю. — Было бы смешно, если бы я бежал, почуяв победу? — И это бывает. Как видите. — Как вижу? — Вы загоняете Виктора в ловушку. Вы показываете ему, как вам важно, побеждает человек или проигрывает. Вы не хотите, чтобы кто-то знал, что вы проигрывали. Даже сейчас вы беситесь от того, что он рассказал о ваших поражениях. А он видит это. Видит планку, которую вы ставите, и боится не соответствовать ей. Но это полбеды. В отличие от вас у него нет выхода. Он не может сбежать, потому что единственное, что волнует его по-настоящему — это вы. Он бы пожертвовал ради вас даже той жаждой победы, которая ведёт его вперёд. Но именно этого он сделать не может. Он не может ни победить, ни проиграть, потому что и то, и другое для него означает потерю самого главного. И простейший выход для него — не участвовать в гонке вообще. Смотрю на него долго, а потом меня разбирает смех. — На что только не способны люди ради денег, а, доктор? Это вам надо, чтобы он вышел на гонку, а не мне. Вам платят за это, и Виктор это чувствует. А свои сомнения переносит на меня. Знаете что, я торговал телом, но вы торгуете душой. По-моему, это куда подлее. Губы Андрея дергаются, и я удовлетворенно откидываюсь назад. — Если и так, — говорит он тихо, — разве вы не хотите, чтобы Виктор вышел на эту гонку для себя самого? — Хочу. Но я не буду убеждать его. Пусть решит сам. — Отличный подход, — Андрей снова откидывается назад, и я чувствую, что где-то промахнулся, но не могу понять где. — Пусть всё идёт своим чередом, так? Нет, Максим, я не верю, что вам плевать. Иначе он бы не тянулся к вам так долго… И так сильно. Вы правы, ответы вы должны давать не мне. Ответы вы должны дать ему. Моё дело — просто выудить их оттуда, где вы их закопали. — Я уже отвечал ему. — Один раз, семь лет назад — и так и не объяснив ничего. — Я не могу объяснить! — Можете. Если кто-то и может, то только вы. — Боже, как я… Нет, зачем ему весь этот страх?! — замолкаю, не в силах подобрать слова. — Зачем мне откапывать его и выливать на единственного человека, который мне дорог? Кому станет от этого легче? — Вам обоим. *** Молчим. Витя ковыряет вилкой яичницу, а я смотрю на него и пытаюсь понять, зачем столько усилий тратить на то, чтобы отделить желток от белка. — Витя, мне всё равно. Вик поднимает глаза от тарелки и смотрит на меня — устало. Встаю, обхожу стол и, присев на подоконник рядом с его стулом, притягиваю его к себе. — Витюш, мне не нужна победа. Мне нужен ты. — Врёшь. — Не вру, Вить. Подумай сам… Разве у нас всё портилось, когда ты проигрывал? — Да. Задумываюсь. — Может быть со стороны кажется и так, но дело не в этом. Витюш… Вздыхаю. — Вить, я не думаю, что тебе всё ещё интересно то, что произошло двенадцать лет назад. Вик встаёт резко и разворачивается ко мне, так что я даже пугаюсь немного его резкого движения. — Мне интересно, Макс, — говорит голосом, не похожим на его собственный. Жёстко и зло. А затем тут же обнимает, будто пытаясь смягчить сказанное. — Как я устал тебе объяснять… — Витюш… — кладу руки ему на плечи, но в глаза не смотрю, отворачиваюсь к окну. За окном дождь — серые капли на сером асфальте и грязно-белых стенах домов, — Витюш, я… — понимаю, что мысли сами сворачивают в сторону, и я снова ищу слова, которые заставят меня не говорить о самом важном для нас обоих. — Вить, ты знаешь… Ты очень сильно отличался от мира, в котором я жил. Всегда. С самого начала. Тогда, в школе… Меня никто не любил. Я не знаю, почему… просто так вышло. Ты оказался единственным, кого я интересовал. Я видел твою любовь. Я купался в ней. Я был счастлив и иногда даже путал её со своей собственной… И я боялся тебя потерять. До безумия боялся. Ты ведь думал, что я такой чистенький аккуратный мальчик, мягкий и добрый, что меня нужно защищать… А я не такой и никогда, наверное, не был таким. И Артём, наверное, не зря сделал из меня посмешище. Я напросился сам. Но ты… ты сделал всё, как я хотел. Ты даже простил мне то, что был не первым. Ты потерял из-за меня всех друзей… И я не знаю, любил ли я, но я безумно боялся, что перестану быть для тебя тем мальчиком, которого ты хочешь защищать. И в ту ночь… когда всё, что у нас было, превратилось в ад, я просто не мог посмотреть тебе в глаза. Я сам, понимаешь, сам отдался им. Я стал шлюхой. Так как я мог после этого…. смотреть тебе в глаза? — Я знаю, Макс. Знаю. Об этом я и говорю — тебе нужна победа. Ты боишься, что кто-то узнает, что и ты можешь проиграть. — Да нет, Витя, нет! Ну… признать поражение… Наверное, ты прав. Но кто захочет, чтобы о нём знали такое? Но это только моё поражение, понимаешь? Тебе не надо было знать, что я чувствовал… Не надо было знать, зачем я… — Ты сделал это ради меня! Я выдохнул и уронил лоб ему на плечо. — Ты не такой уж плохой, а, Макс? Ты меня защитил. А вот я тебя не смог. — Ты не должен был… я тебя не просил. И никогда не винил. Только себя. Свою глупость и своё желание показать всем, кто мы есть. Но… как бы я не винил, желание никуда не делось. Может, я и шлюха, но я не люблю врать. И никогда не врал — ни тебе, ни Руслану. И… Ты всё время спрашиваешь, что было между нами… Но я не знаю. Я не знаю, что такое любовь. Я знал тогда, что у меня есть хороший способ расплатиться за всё, что я хочу получить — так же, как я расплатился с теми уродами. И ведь не они меня поимели, а, Вить? Я поимел их, потому что они оказались в колонии. И они там, уверен, подставляли зад ничуть не меньше. А что потерял я? Пару часов и личное пространство. Я думал об этом, когда принимал решение. Когда давал Руслану ответ — буду я с ним или нет. Но то, что я платил ему — ну, или он платил мне — ничего не значит. Это только десятая часть того, что было между нами. И не тебе меня судить — ведь ты точно так же пригрел Яна и содержал его, но мы ведь не говорим, что ты покупал или продавал, так? — Так, — Витя погладил меня по плечу, и я удивился тому, что в его движениях не было злости, только желание успокоить, — Ян мой друг. Всегда был им. Независимо от того, спали мы с ним или нет. — Руслан… Наверное, тоже был моим другом. Я никогда не стремился к нему в постель. Но я дорожил им. И я скучаю по нему. Не знаю, сможешь ли ты это понять. Я поднял голову, пытаясь заглянуть Вите в глаза, но он отвернулся. — Если бы пришлось выбирать? — спросил он мрачно. — Я же выбрал. И я бы не ушёл от тебя. Не потому, что ты любил меня… Он тоже меня любил…. — я замешкался, подбирая слова, — потому что ты принял меня. Вот так. Потому что ты знал обо мне всё, а он — только то, что я хотел показать. — Но тогда какого чёрта ты по-прежнему не верил мне… и не веришь? Потому что я не нашёл тебя? — Нет! Я снова замолчал, собираясь с мыслями. — Вить, я вообще не сказал бы, что я тебе не верю… Я просто имею в виду, что ты можешь подвести. Тут не на что обижаться — ты и сам это понимаешь. Это не значит, что я люблю тебя меньше, просто… Просто есть вещи, которыми я не стану тебя нагружать. — Например, правда о том, что лежит между нами? — Я сказал тебе правду. Бля, Вить, я никому и никогда не говорил столько правды, сколько тебе. Дело не в недоверии… мне больно об этом говорить. Пока я молчу, это будто бы и не я, но стоит мне заговорить… я же не могу сказать «одного моего знакомого трахали в парке вчетвером». Мне придётся признать, что это был я и что…. Что я всё-таки проиграл. Что я проиграл не только этим ублюдкам, но и всей жизни, потому что сейчас я по уши в дерьме, и то, что я ушёл от Альберта, не сделало мою жизнь лучше. У меня много чего было, я мог многого добиться… Скажем прямо, возможностей было больше, чем у тебя. Но я не использовал ни одну. И когда я прокручиваю в голове все эти двенадцать лет, пытаясь понять, где ошибся… а я прокручиваю. Просто не могу иначе, когда сижу тут взаперти… Я много всего вспоминаю, но чаще всего ту весну, когда пытался уйти от Руслана. Я чувствую, что мог что-то сделать. Продумать. Что поторопился. Что не уговорил тебя… Я тебя не виню… Хотя нет, Вить, вру. Вот в этом я виню тебя. Потому что я бы никогда не отказался поехать с тобой. — У тебя нет родных. — Я понимаю. Но это не меняет моих чувств. Я пытаюсь не думать о том, что мы могли бы быть счастливы в Италии… вместе. Но не выходит. — Макс, что бы это поменяло? Я устало смотрю на него. — Ты был бы моделью до сих пор? Тебе нравилась эта работа? — Да! Знаешь, да, нравилась… я чувствовал себя важным кому-то. — Опять. Это для тебя главное? — Это для меня важно. Думаю, нет смысла это скрывать. — Ты важен мне. И не только твоё тело, но и то, что у тебя внутри. — А что у меня внутри, Витя? Что ты там разглядел такое, чего не вижу даже я? Он почему-то улыбается. — Многое. Например, твою любовь. Помнишь, как ты сидел со мной в больнице? Как ты гладил мою разбитую голову, так что мне становилось легче. Смущённо улыбаюсь. — Сейчас вспомнил, вроде. — А наш новый год? Как ты ждал меня в дорогущей рубашке, пахнущий своим Кензо. Никто не ждал меня так. Ты думаешь, меня так уж часто любили? Я так уж многим был нужен… по-настоящему? Да всем этим друзьям я стал бесполезен, едва стало ясно, что я больше не «Норрис». — Это не так. Витя покачал головой. — Я знаю, что ты умеешь любить. Даже если сам в это не веришь. — Тогда что происходит между нами, а, Вить? Мы могли бы быть счастливы. Наконец, после стольких лет… — Не знаю. — Я знаю. Ты боишься, что эта победа что-то изменит, но между нами она не изменит ничего. Я тебя правда люблю. Это единственное чувство, в котором я уверен. Может, я любил тебя не всегда. Может, я не всегда знал, кто ты на самом деле. Но сейчас я люблю тебя. Если хочешь бросить гонки — бросай, я не буду требовать от тебя ничего. Но разве тебе самому станет лучше? Разве ты не хочешь этой победы? — Если она заставит меня рисковать тобой… — Нет, Витя, нет! Да, ты прав. У нас есть проблемы. Если подумать, мы, наверное, оба боимся поражений. И ты тоже любишь убегать — только бежишь ты по-другому. Ты находишь себе работу, которая позволяет тебе не думать о том, что ты должен делать на самом деле. Загружаешь себя работой так, что на мысли нет ни времени, ни сил. Я тоже не так уж хорош. Я трус. Я уже знаю, чем хочу заниматься, но боюсь, что меня снова не примут. Но сколько бы не было у нас проблем, в одном я уверен — мы должны быть вместе. Я не хочу снова годами ждать встречи. Я не хочу в одиночку искать выход. И я не хочу, чтобы ты был один. Весь последний месяц ты прячешься где-то под панцирем молчания, и я, кажется, начинаю понимать, как это выглядит со стороны. Я не хочу, чтобы ты сидел в этом коконе один. Говори со мной. Я здесь, чтобы помочь. Я поднял на него глаза и впервые с начала этого разговора встретился с ним взглядом. — Я люблю тебя, Макс. Слова, которые я слышал от него уже много раз, звучат как-то иначе. И мне не нужна вторая часть фразы, потому что я вижу её и так: — Люблю тебя таким, какой ты есть. — Я тоже, Витюш, — я попытался улыбнуться, — Люблю тебя всего.