Морок

      Утром они встретились за завтраком, посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись: вот ведь дураки. Казуки, как проснулся, всё бродил и думал, зависал на время перед зеркалом в ванной и опять мерил номер шагами. Хмурился, ругал себя, ходил от стены до стены. И всё-таки он сдался, сделал это: решительно распахнул шкаф, достал и надел гостиничную юкату. Каково же было его удивление, когда новый знакомый пришёл и робко присел к нему за стол тоже преображённым до неузнаваемости: в простой чёрной майке с незамысловатым геометрическим рисунком и в узких тёмных джинсах. Так он выглядел ещё более бледным, худощавым и незащищённым. А ещё он был немым. И это тоже было открытие. Парень, который, как оказалось, не мог говорить, умел хохотать до слёз. Искренне, громко, хотя звук был немного необычным, только самую каплю искажённым, но это был смех, и общее чувство дурашливого счастья напрочь смело стену смущения между ними. Сатоо поймал себя на неуместной, но такой одуряюще-жаркой мысли, от которой стало одновременно и стыдно за себя и при этом очень волнующе: "Если он может смеяться, то и стонать... Боже, о чём я думаю, но... Так же хрипло и несдержанно?" И пальцы судорожно сжали край стола. Как же это было неправильно. Необратимо, словно падение, словно уже оступился и летишь вниз головой. Казуки не управлял ничем, он просто падал и падал в этого конкретного человека, такое случилось с ним впервые. Не интерес, не взаимные темы для разговора, не споры и не повод повеселиться. Его затягивало внутрь этого "привидения", как в воронку смерча. Он чувствовал себя обречённо счастливым, глядя, как тот сначала поджимает губы, потом втягивает, закусывает нижнюю, а в уголках уже притаился смех, сдерживается с трудом, хмурится, а потом - бам, как взрыв, срывается, смущаясь, прикрывает рот кулаком, отворачивается вбок, а узкие плечи подрагивают. "Я попал", - думал Казуки с болезненным удовольствием. Отсмеявшись, ни о чём не подозревающий художник снова стал серьёзным, уже привычно мрачным, скользнул осторожным взглядом в сторону приезжего, вздохнул, будто принял решение, и деловито положил перед собой на стол большой блокнот, который на этот раз заменял ему скетчбук, и написал то, отчего Казуки снова почувствовал себя не в своей тарелке: "Я призрак", - уверенно утверждали чёрные иероглифы. - Он не призрак, - возразила подошедшая к столику управляющая и жестом указала девушкам, дежурившим в холле, принести приборы и завтрак для молчаливого собеседника Казуки. Тот в это время надулся, отбросил блокнот с ручкой и сердито скрестил руки на груди. Студент совершенно не понимал, что за экзотическая сцена перед ним разыгрывается и тупо водил головой из стороны в сторону. - Это наш молодой господин, Ошио-сан, Ошио Манабу-сан. Не принимайте близко к сердцу то, что он вам говорит, Сатоо-сан, он немного эксцентричен. "Манабу", - мысленно попробовал Казуки имя на вкус, сам себе кивнул: оно идеально подходило, в самый раз, как вторая кожа. То, что Манабу был хозяином этого дорогого рёкана, как-то не задержалось у него в сознании, как совершенно незначащий факт. А вот имя, имя было важным, трогательным и мелодичным. Его тоже хотелось согреть и обнять, как и его владельца. "Точно!" Казуки наконец понял, что именно он испытывает к Манабу с самой первой встречи. Эгоистическую, неоправданную жажду защищать, даже если он не нуждается в защите. В это время Ошио-сан, который от слов Накамуры недовольно замотал головой и даже кулаком по столу ударил, снова схватился за ручку и быстро написал "Я не сумасшедший!" и, поразмыслив, добавил: "Не слушай старую перечницу!" - Ошио-сан, зачем это всё, чего вы хотите добиться? - проворчала перечница и тут же обернулась к Казуки и доверительно зашептала: - Двенадцать лет назад с нашим хозяином приключилось несчастье, с тех пор он потерял возможность разговаривать и был сильно травмирован, - пока она говорила, Манабу злился и отчаянно кусал губы. - Анализы не подтвердили этого, но врачи подозревают, что мозг был повреждён... Казуки слушал внимательно, старался запомнить детали, но при этом не мог оторвать глаз от листа бумаги, который то и дело взмывал в воздух перед ним с надрывными колкими словами, в которых он видел не желчь, не бред сумасшедшего, а мольбу о помощи: "Она дура!", "Всё не так", "Я не псих" и "Мне никто не верит". - Я верю, - тихо произнёс Казуки и поймал в ответ вздох облегчения и столько честного, искреннего тепла во взгляде Манабу, что его чуть не захлестнуло этой волной. Такого "спасибо" он не получал никогда в жизни. А женщина, стоящая рядом с ними, сразу стала чужой, мешающейся, как и суетливые, снующие мимо с подносами служащие отеля, как и гости, которые завтракали за соседними столами. Так страшно захотелось, чтоб все сгинули, оставили их в покое, одних, чтоб первый этаж снова был пуст, как вчера. Вернуть бы ту минуту с гитарой... - Послушайте, юноша, я много лет работаю на семью Ошио, - разорвал мысли назойливый голос. - Так же, как работали мои родители и их родители. И от лица всего персонала, и от собственного тоже я очень благодарна! Вам удалось сделать так, что Ошио-сан пошёл на контакт, обычно он ни с кем посторонним не общается, только со мной немного беседует и с парой-тройкой других людей, причём один из них - его лечащий врач. Он тихий и скромный, приличный молодой человек, не чета Вам, - тут Казуки показалось, что его ненавязчиво обвинили во всех смертных грехах сразу. - Я настоятельно советую Вам не бередить нездоровые фантазии нашего молодого господина, иначе я буду вынуждена попросить вас покинуть наш рёкан... Тут Манабу грубо дёрнул Накамуру-сан за рукав её чудесного кимоно, да так неосторожно, что роскошная ткань чуть не затрещала от несдержанного рывка. - Что такое? - изумилась женщина. Хозяин гостиницы неистово зажестикулировал. Его руки ожили и забились в воздухе, как две белые птицы, попавшие в силки: взмывали вверх, касались лица, танцевали. Казуки и раньше мельком видел, как разговаривают немые, но такого восторга это не вызывало. Каждое движение хотелось сфотографировать и повесить на стену. И хотя он совершенно не понимал значения жестов, общий смысл был ясен, и от этого тоже становилось щемяще приятно: сейчас Манабу заступился за него. Откуда-то возникла непоколебимая уверенность, что отсюда его уже никто не выставит, Накамуре-сан просто не позволят это сделать. И словно в подтверждение его мыслей управляющая расстроенно забормотала, в этот раз уже не ему, а своему господину: - А грубить зачем, Манабу-кун! Знали бы Ваши родители, что Вы будете со мной говорить таким тоном! Хорошо, я поняла, поняла, этот... остается. Она покорно поклонилась и всё же строго бросила, уходя: - Сатоо-сан, одумайтесь, это не шутка, не игра, если в вас есть что-то доброе, остановитесь. Ведь Вы уедете, рано или поздно, уедете. И бросите его наедине со всем этим... Казуки не успел отреагировать, всё же внутренне соглашаясь с тем, что в чём-то она права, но тут же решительно отметая все чужие доводы по одной простой причине: он не хотел их слышать, а вот узнать больше о Манабу стало дикой необходимостью, если не узнает - задохнётся. Когда Накамура-сан уплыла в свой уголок за стойку, откуда продолжала осуждающе наблюдать за парочкой, Манабу насмешливо написал на новой странице: "Она предложит тебе деньги, чтоб ты свалил отсюда". - Не вариант, я не уеду. Хотя... Чёрт, номер только на неделю, она ведь правду говорит. Уеду. И ей незачем мне платить, надо просто дождаться, - с грустью заметил он и виновато посмотрел на художника. Тот почему-то совершенно не выглядел расстроенным, наоборот, светился счастьем, отложив писанину, будто времени у них было навалом, он подхватил палочками кусочек краба и с аппетитом отправил в рот. Казуки усмехнулся и поддался его настроению. Кухня здесь была превосходной, еда не просто вкусной, а восхитительной. Поэтому приглашать к столу не пришлось, любые душевные муки тают, когда в дело вступает молодой здоровый и очень голодный организм. Только когда подали чай, довольный Манабу вернулся к блокноту и написал: "Лыжи!" Казуки поперхнулся от неожиданности, закашлялся и только спустя минуту нашёл силы, чтоб ответить: - Ну я же извинился! Понимаю, сомнительный вышел комплимент, но я не хотел обидеть, ступил просто... Манабу выставил вперёд открытую ладонь, прерывая его сбивчивые объяснения, и только после того, как студент замолчал, показал ему следующую фразу: "Я хочу покататься! Сто лет не катался. Поедешь со мной? Я видел, у тебя с собой лыжи". Казуки недоумевал, наверное, катание с гор было последним, что могло ему прийти в голову после прерванного разговора о призраках и немоте, но идея ему понравилась. Вообще Манабу нравился всё больше и больше, он не был какой-то замкнутой "травмированной" личностью, которой его хотела представить Накамура-сан. Может, с кем-то другим, но не с Казуки, чему тот был несказанно рад, нет, он был очарован каждым поворотом событий, каждой внезапной деталью. Общение с этим необычным юношей напоминало хорошее Рождество или самый лучший День Рождения. Открываешь всё новые и новые коробки и коробочки, и в каждой - то, что хочешь, и даже сюрпризы на удивление хороши. - Здорово! Конечно, поеду. А... Прости, может, тебе неприятно об этом... Но ты расскажешь мне свою историю? Что с тобой случилось? Она же не врала, двенадцать лет назад что-то произошло? Он ожидал печали или просто отказа, но Манабу и тут удивил, он просто кивнул и улыбнулся. А затем начал писать. Пока он переворачивал страницы, заполняя их своим красивым почерком, Казуки сосредоточенно вглядывался в него и думал, что даже это казалось ему жутко привлекательным. Странное получалось общение, но, на удивление, необычный разговор не вызывал дискомфорта, а отточенные, динамичные жесты, сопровождавшие этот тихий диалог, порой заставляли задерживать дыхание и снова, как за спасательный круг, хвататься за край стола. А ещё - волноваться о степени собственной извращённости. Он раньше не замечал за собой влечения к людям с ограниченными возможностями, но сейчас остро осознавал, что его заводят все эти мелочи. Наверное, дело было в самом Манабу, его немота шла ему, как и его имя.       История была передана сухо, скупыми фактами, и большую часть Казуки дорисовал и восстановил по выражению лица Манабу, оно то освещалось детскими воспоминаниями, то вдруг мрачнело и менялось, искажаясь болью.       Родители у него были очень молоды, не старше Юу сейчас, когда это произошло. Несмотря на то, что они управляли традиционной гостиницей, оба были активными и очень современными людьми. Любили спорт, много путешествовали по миру, срывались куда-то, как только подворачивалась возможность, всюду таскали с собой сына. Где он только ни побывал к своим восьми годам, даже в Австралию успел съездить. Ну а в родном округе все горы излазили, на пик Токати поднимались не один раз. Тогда они втроём поехали кататься на лыжах. Забрались не особенно далеко, потому что были с ребёнком, обычная прогулка, ничего экстримального. Но горы опасны по своей сути, и никогда не знаешь, какая крупинка снега станет лишней, слишком тяжёлой, чтобы её вынести. Они попали под обвал. Простая глупая случайность. Манабу плохо помнил, как именно всё произошло. Зато некоторые подробности были яркими и до того живыми, что когда Казуки читал, он словно видел всё его глазами. Как папа Манабу мгновенно среагировал, как отдавал короткие приказы сквозь марево обрушившегося под ногами и над головой мира. И они с мамой слушались, быстро отбросили палки и лыжи, попытались добраться до выступа скалы, но им это не удалось. Как отец кричал: "Только расслабьтесь, всё будет хорошо, по направлению движения, просто расслабьтесь" Как звал их, а их несло вниз в потоке, бурном и страшном, огромном, как какой-то зверь, как белая Годзилла. Манабу так и написал - Годзилла, и Казуки очень ярко представлял давление, скорость и страх, и то, что мама обнимала его, когда их накрыло. И как они остались вдвоём в темноте, и как она копала и копала, не останавливаясь, много часов, говорила: "Не спи, только не спи! Осталось всего несколько сантиметров, я уверена. Надо продолжать! Нас скоро найдут, тут ведь так близко". И как она перестала, осела и вся свернулась лицом в колени, и уже маленький мальчик грёб варежкой и бормотал: "Не спи, не спи, пожалуйста, мама". А потом они уснули. Или нет. Манабу уверен, что нет. Что была только жуткая, невыносимая слабость, но век он не сомкнул, боялся. Потому что когда стало тихо так, что он стал слышать пение снежинок вокруг, пришло Оно, снежный морок. У него не было пола. Не было внешности. Оно белое и холодное, и очень древнее. Просочилось сквозь стены вокруг и отовсюду, как вода сквозь песок, только и они с мамой для Этого были песком, ничтожны, бессмысленны, просто препятствие на пути. И у Него не было рта, но Оно сказало, что забирает маму и голос Манабу забирает себе. И однажды может прийти за ним. Если, конечно, захочет, а пока Манабу может пожить.       На утро спасатели нашли их под завалом. Отец весь переломался, разбился насмерть. Мама задохнулась, будто сама захотела перестать дышать, только благодаря этому ребёнку хватило кислорода в снежной западне. До поверхности и правда оставалось пятнадцать сантиметров. Манабу почти не пострадал. Только говорить перестал и ещё полностью потерял чувствительность к холоду. "Врачи утверждают, что это мутизм, но методом растормаживания вылечить не смогли, так и не заговорил. Вообще ничего не смогли и не смогут. Потому что я, считай, уже умер, Казуки. Просто ещё не пришло время, не забрали", - было написано в самом конце, уже более рвано и неряшливо, чем до этого. Манабу покусывал указательный палец сжатой в кулак руки, Манабу очень волновался и ждал ответа. Сатоо отложил блокнот и тяжело вздохнул, склонив голову и пытливо заглядывая ему в глаза: - Ты уверен, что хочешь со мной кататься? Может, это всё-таки не лучшая идея. Тем более ночью был буран, и сегодня ещё идёт снег... "Ты же обещал? Не хочешь?" - укоризненно обиженными зверьками посмотрели на него чёрные иероглифы. - Конечно, хочу! Очень! - "Я ещё и не такое хочу" - пошло отозвалось в голове внутреннее "я" Сатоо, но он сдержался, сам себя обругал, и торопливо добавил: - Но как же ты, после всего этого... Не боишься? "Боюсь. Уже столько лет боюсь, что устал. Ты сказал, что нужно жить, как хочется". Казуки понял всё, он понял, что сейчас не на увеселительную поездку соглашается, по крайней мере не на обычную увеселительную поездку, а ещё вдруг ощутил то незнакомое и странное чувство, о котором столько твердил Широяма - ответственность. Юу не хотел подводить других. А Казуки не хотел подводить Манабу. Только что он видел в своём воображении худенького маленького мальчика, скребущегося наверх сквозь снежный наст, на исходе сил, до изнеможения, а сейчас перед ним был молодой мужчина, такой же хрупкий внешне, но при этом, наверное, намного сильнее его самого, бесшабашного, безответственного, лёгкого. И этот сегодняшний Манабу просил его помочь. Сказать "Да" значило много больше, чем просто покататься на лыжах со случайным знакомым. Для них обоих это было совершенно другое "Да", гораздо более глубокое, с двойным дном или даже, может, и с тройным, и так до бесконечности. Казуки впервые протянул кому-то руку с несвойственной ему серьёзностью: - Согласен. Ну же, пожми! Странное это было рукопожатие. Они сначала крепко и по-мужски потрясли друг другу руки, а потом застыли и разулыбались, довольные. Когда пальцы Манабу выскальзывали из его ладони, Казуки показалось, что он делает это с неохотой, нарочито медленно, специально или нет, но словно заигрывая. И всё же поверить в такое было трудно, в счастье всегда поверить нелегко, а тут ещё эти опущенные ресницы и отведённый взгляд, кто его знает, о чём думают призраки. Такие красивые призраки, как Манабу. - Слушай, - шепнул Сатоо лукаво, подавшись вперёд, отчего собеседник инстинктивно отпрянул, - она ведь на меня смотрит, да? Ошио непонимающе покачал головой, потом глянул за спину Казуки и прыснул в кулак: Накамура-сан, не отрываясь, сверлила их гостя ненавидящим взглядом. Кивнул и закрыл глаза ладонью. - То-то у меня такое чувство, будто кто-то ледоруб в затылок вгоняет и проворачивает, - на этих словах он обернулся и послал управляющей воздушный поцелуй. Та негодующе крякнула и демонстративно закопалась в каких-то папках с документами. Манабу повалился на диванчик и снова заразительно смеялся, схватившись за живот. Казуки чувствовал себя почти героем, совершившим подвиг, он и не знал, насколько близок к истине. За последние двенадцать лет Ошио-сан столько не смеялся, сколько в это глупое утро. Было решено отправиться на следующий день, когда погода немного успокоится. В горах без прогноза никак, его знают все с самого начала дня, спроси любую горничную, старика или ребёнка и получишь чёткий ответ о направлении и силе ветра, об осадках и температуре за окном. Так вот на завтра обещали погожий денёк, можно было побродить до обеда, вернуться и искупаться. Правда, чёрт дёрнул Казуки позвать Манабу в онсэн сразу. На предложение тот так скривился, что Сатоо был уверен: сейчас даст дёру, как делал это до того. Но он не стал, хотя решительно изобразил отказ, перекрестив перед лицом кисти в запрещающем жесте. Казуки приуныл, конечно. Им двигало тупейшее желание рассмотреть обнажённым объект своего интереса, не думая о последствиях. Что ж, он хотя бы попробовал и был безапелляционно отвергнут. Зато через минуту чуть не умер от шока, не зная, что и думать. Коротко лизнув подушечку пальца, Манабу перевернул страницу в блокноте и написал: "Приходи ко мне попозже. Ты же помнишь, как идти?" И через минуту, насмешливо глядя на потерявшего дар речи Казуки, будто знал, что за мысли пришли тому в непутёвую голову: "С гитарой приходи. Ты же хотел дать мне попробовать". Сердце совершило невообразимый кульбит из груди в горло и обратно, ощущение было такое, словно Казуки только что его проглотил. Неизвестно, была ли Накамура-сан в курсе, но этот парень - её молодой господин, совершенно точно не был тихим и скромным. И, возможно, приличным тоже не был. ***       Он не знал, что его ждёт за дверью, и нерешительно топтался снаружи. После того, как постучал, прошло добрых пять минут. "А вдруг он забыл? А вдруг ушёл куда-нибудь? А вдруг пошутил?" Вопросы бегали по кругу, как взбесившиеся лошадки на детской карусели. Казуки стоял у порога весь в сомнениях, не замечая, что от нетерпения разгрыз свою нижнюю губу до крови. Постучал снова, чуть громче, и в этот раз ему открыли почти сразу. Манабу был запыхавшийся, в домашних штанах и в другой просторной футболке, свежевыстиранной, но со старыми следами краски на груди и на животе. Он вытирал голову пушистым полотенцем и весь пах тёплой влагой и каким-то нежным травяным шампунем. Казуки непроизвольно втянул воздух носом, и юноша поморщился, но всё же махнул, приглашая внутрь. Пока Сатоо раздевался и снимал обувь в крохотном помещении, служившем прихожей, он украдкой смотрел на босые ступни Манабу, узкие, белые, совершенной формы, и почему-то переживал, не дует ли ему, не простудится ли тот из-за сквозняка, выскочил ведь сразу после душа. И зачем он вообще мылся перед его приходом? "Нет, нет, мысли, пожалуйста, остановитесь!" В комнате он от восхищения забыл о своих тревогах, она была непохожа ни на одну другую в рёкане. Манабу жил в мастерской. Просторная и светлая, она была заставлена и завешана картинами, в углу стояли рамы для холстов и несколько готовых, уже натянутых на деревянные прямоугольники. Мебели почти не было, только огромная европейская кровать и шкаф в углу. И комод, в котором, судя по всему, хранились краски, кисти, бумага и другие художественные принадлежности. Одна дверь вела в прихожую и в сад, другая - вглубь флигеля, а третья, судя по всему, в ванную. - Ты потрясающе рисуешь, - выдохнул Казуки, осмотрелся, указал на кровать. - Можно? - и в ответ на взлетевшую вверх в недоумении бровь художника только улыбнулся и положил на покрывало чехол с гитарой. Его гостеприимный хозяин пожал плечами и как ни в чём не бывало отправился относить полотенце на сушку. Студент обошёл всю мастерскую, он с любопытством отодвигал и разглядывал полотна. Яркие и, безусловно, мастерски выполненные, они были созданы в разной технике и стиле, но большая часть - сюрреалистичны. - Ясно, почему управляющая так страдает по твоим работам в традиционной стилистике, больше не рисуешь так? Давно? Вернувшийся из ванной Манабу уселся на кровать рядом с гитарой, показал на пальцах пять. - Пять лет? Обалдеть, это тебе пятнадцать было, когда ты нарисовал то, что висит внизу? Да ты гений. Учился где-то? В художке? Манабу на всё отрицательно помотал головой, взмахнул руками и расслабленно упал плашмя на спину на спружинивший матрас. Казуки старательно отвёл взгляд и стал пятиться на холст с очередным карпом. Карп смотрел на него тупо, выпучив глаза и чуть плавником у виска не крутил: "Чего ты ждёшь, придурок?" Он насупился и постарался силой воли передать карпу ответ: "Он не такой, отстань!" А Манабу в это время, словно испытывая терпение молодого музыканта, снова сел, прогнулся в спине, потягиваясь, устроился на кровати, как кошка, поджав ноги, и стал расстёгивать молнию на гитарном чехле, медленно и вдумчиво, словно не инструмент доставал, а бомбу обезвреживал. Когда гитара оказалась в руках Манабу, Казуки сдался, никакие диалоги с карпами уже не могли его удержать, он уселся рядом и смотрел во все глаза, слушал во все уши. - Удивительный... Ты - удивительный, - прошептал он. Вроде бы ничего такого не делал, перебирал струны неловко, пока еще неумело, но выглядело всё так, точно Ошио родился с гитарой в руках, естественнее не придумаешь. Собственные пальцы показались Казуки уродливыми толстыми обрубками, а тело каким-то деревянным. Он потянулся, чтоб показать, где зажать аккорд, а это гибкое белокожее божество почему-то потянулось к нему, а вернее к его лицу... И они столкнулись взглядами. Указательным пальцем Манабу коснулся надкусанной ранки на его губе, провёл, погладил, надавил, рефлекторно отдёрнул и слизал каплю крови. Сигнальный пистолет не стреляет яснее. Мгновением позже веки спрятали расширившиеся зрачки обоих. Казуки, опираясь на локоть, нависал над лежащим под ним Манабу, между ними жалобно заскулила гитара, жёстко упираясь грифом в грудь одного и вжимаясь гладким корпусом в живот другого. Но никто не заметил, не хотел замечать. Губы тонули в губах, языки скользили юрко, торопливо, сплетаясь, как кои, дразнясь и играя, пальцы заблудились в волосах: в мокрых и чёрных, в пушистых тёмно-русых. Долгое, нежное, непрерывное... Непрерывное? Звонок телефона, бестактный и грубый. Казуки не хотел останавливаться. Если честно, он был готов сейчас забить на всё на свете, но Манабу оттолкнул его, мол, ответь. А сам лицо руками закрыл, и не разглядишь, что там за выражение. Казуки поднёс трубку к уху, не глядя на неё, всё, что его интересовало, было сейчас перед ним, распростёртое на кровати, тяжело дышало с дрожащей гитарой на животе. - Алло? - весело ответил он и тут же потух. - Юу? Что? Завтра приедешь? Послезавтра? Манабу отвёл ладони и посмотрел жестоко, обиженно. Осторожно привстал, осторожно отложил гитару. Когда Казуки закончил короткий разговор, ему указали на дверь. "Уходи!" - беззвучно проговорили губы. Он посмотрел на Манабу, как побитый пёс, и почему-то послушался.