Морок

      Если бы не Манабу, Казуки никогда бы не встал в такую рань. Не в его это было правилах. Поваляться подольше - вот это другое дело. Но разве тут полежишь спокойно, когда в голове только запах травяного шампуня и упирающийся в грудь гриф гитары, и этот поцелуй, требовательный, словно запечатывающий: "Моё!". После вчерашнего он вообще не был уверен, что договоренность в силе, что Манабу придёт, что когда-нибудь покажется. Он ведь умеет быть призраком: быстро скрываться и прятаться от того, кого не хочет видеть. Вот это последнее и было самым страшным.       "Чёрт, как же это, - думал Казуки, спускаясь вниз за пятнадцать минут до условленного срока, - как такое могло случиться?" Это вертелось у него на языке всю ночь, это снилось ему много раз. Он запомнил, что снилось. Снова и снова заезженная пластинка соскакивала, повторяя голос Юу, разрушая хрупкое чудо. Осталось жалких четыре дня, но всё так стремительно изменилось, что Казуки не хотел их окончания. И оттого каждый потерянный шанс был трагедией. Вчера с ним произошла одна такая маленькая смерть. Теперь было страшно идти туда, где нет Манабу. Скорее всего нет.       Но он был. Стоял у выхода и ждал, полностью собранный, в спортивной экипировке чёрного цвета. Куртка у него была необычная, с таким узором, словно струи дыма вились по тёмному фону. Манабу, увидев его, сразу без приветствия повернулся спиной и вышел наружу. Он натянув капюшон так, что тот скрывал половину лица, да ещё и тень отбрасывал. Казуки сделал логичный вывод, что настроение у парня не ахти. А когда художник во дворе схватил лыжи, стоявшие у стены гостиницы вместе с лыжами других постояльцев (как-то особенно резко схватил), даже подумалось, что ему бы сейчас в этом мрачном одеянии куда больше бы пошла Коса Смерти. - Отлично! - нарочито бодро и весело выкрикнул Казуки, разрушая благоговейную тишину слепяще яркого утра. - Я еду кататься с личным синигами!       То ли его голос разбудил снег, то ли просто так совпало, но с крыши в этот момент съехали несколько мягких комьев, рассыпаясь в воздухе. В итоге неуклюжего шумного студента окатило сверкающим потоком. Только после этой глупости Манабу удостоил его взглядом, необычно встревоженным, в нём прямо на глазах таял лёд, и Сатоо, уловив это, отряхнулся, фыркнул, подошёл чуть ближе и сказал уже негромко, с нежностью: "Привет!" Дождался ответного кивка и только после того надел лыжные очки. Манабу поступил так же.       Идея с прогулкой больше не казалась такой уж страшной и неуместной. Солнце слепило так, что весь мир вокруг казался вплавленным в огромный голубой бриллиант. Столько граней, и такая чистота, и Манабу впереди, упорный, быстрый, прокладывает лыжню, а он за ним, внимательно всматриваясь в узкую спину.       Отвьюжило ещё вчера, но ночью тоже шёл снег, сантиметров тридцать нападало. Глядя на автомобили под навесом на стоянке, увязшие по двери, Казуки подумал: "Ого! Хорошо подсыпало!" Но волшебным образом в паре километров от рёкана уже не было этих тридцати сантиметров. Там был метр или больше, как же много белого! Иногда на спусках, со своим ростом в метр семьдесят пять, он уходил почти по шею. А потом наполовину со смехом, наполовину с волнением подумывал о трубке для плавания для Манабу, который погружался в снег с головой, выныривал проворно с другой стороны сугроба и скользил дальше. Даже если ему и было страшно, вида он не показывал, сложно было поверить, что он давно не катался, порой давал фору Казуки. Тому оставалось только глотать снежную пыль позади и всё больше и больше им восхищаться.       К обеду они не успели, мотались по окрестностям до вечера. Устали до ужаса, но и счастливы были в той же мере. Синее-синее до головокружения небо, солнце повсюду, и ярче, чем солнце, сдержанная снисходительная улыбка Манабу, протягивающего руку в тёплой перчатке, чтоб помочь подняться после падения. Вот каким был этот день.       Только ввалившись в холл, они поняли, насколько вымотались и проголодались. Теплота опьяняла, раскрасневшиеся щёки у обоих горели, пальцы поначалу не слушались. Но расходиться очень не хотелось и, сбросив куртки, они устроились на одном из диванчиков. Манабу сел не напротив, а рядом с Казуки, у прохода, чем его несказанно удивил, ведь места было немного, они сталкивались локтями, и от этого голова шла кругом больше, чем от тепла.       Очень скоро на столе, как по мановению волшебной палочки, появился сначала зелёный чай, чтоб они могли согреться, а затем и ужин: Накамура-сан была бдительна и внимательно следила за происходящим. Сатоо пошутил, что в набэ у Манабу больше кеты, кальмаров ему тоже положили более аппетитных, и мяса для жарки, конечно, выбрали получше, и вообще, почему посуда разная, не собирается ли госпожа управляющая отравить неугодного гостя? На это Ошио-сан лишь двусмысленно хмыкнул и продолжил уплетать набэ. Судя по всему, говорить с Казуки он не собирался, блокнот на прогулку не захватил, и совершенно не напрягался по этому поводу. Чего нельзя было сказать о Сатоо. Теперь, в гостинице, он заметно нервничал, прежней лёгкости опять не стало. От очередного движения Манабу, когда тот случайно соприкоснулся с ним бедром, он живо вспомнил вчерашний вечер и даже палочки уронил, на что получил насмешливый колкий взгляд, потупился и уткнулся в еду. - Манабу, - заговорил он, страшась повернуться и увидеть гнев и отвращение, в этот момент краем глаза заметил, как "призрак" расправляется с маленькими кусочками дыни, нарезанной кубиками, и еле вспомнил, что хотел сказать. - Я знаю, что ты думаешь...       И по тяжёлому вздоху понял, что не знает. Стукнули отложенные палочки, Манабу откинулся на спинку дивана. - По крайней мере догадываюсь. Но всё не так, я.. У меня несерьёзно это с Юу. Вообще никогда особенно серьёзно-то не было, если честно. Я и не хотел чтоб было. Раньше не хотел. До... чёрт возьми, да как же это гадко звучит. До тебя, Манабу. До тех карпов. По-моему, это не просто так. Знаешь, в детстве мне снилось, что я умираю и превращаюсь в кои. И вот... Я был бы не против стать кои, чтоб ты меня кормил и колол лёд в моём пруду, потому что если не сколешь, умру уже насовсем. Чёрт, что ж за бредятину несу, но я бы очень хотел объяснить, знать бы, как... Он настороженно посмотрел на Манабу. Тот так и сидел в профиль к нему, не шевелился, даже, кажется, дышать перестал, разрумянившиеся на морозе щёки снова побледнели, губы сжались в одну упрямую линию. Закат золотил его кожу, высвечивая тончайшие волоски, Казуки хотелось прямо здесь, не обращая внимания на людей, отвести чёрные пряди с его лица, и провести языком по щеке, увлажняя эти невесомые пушинки, хотелось попробовать на вкус всего и везде. А он не поворачивался. "Что за чёрт, почему, ну почему ты не поворачиваешься?!" - выло всё в душе у Казуки. - Можно я снова приду к тебе сегодня? - спросил он осторожно, набравшись смелости. Манабу опустил голову и помотал из стороны в сторону, сначала нерешительно, потом более резко. Встал и ушёл из холла. За ним ушли последние тающие сумеречные лучи солнца, и на мир опустилась мгла. ***       В номере было пусто и грустно. Сатоо поднялся туда с трудом, едва волочил ноги, но не от усталости, а от опустошённости. В свои двадцать два он был избалован донельзя, он не знал отказа, а если и встречались редкие люди, которые не велись на его всепоглощающее обаяние сразу, то со временем он их "укатывал", со всеми находил общий язык. Но сейчас было больно не от того, что он не был принят, а от того, что чувствовал себя виноватым.       У Манабу хотелось за всё просить прощения: за то, что жил в другом городе, за то, что с кем-то встречался раньше, за то, что приехал сюда с Юу, за то, что легкомысленный, глупый, ненадёжный, а главное, что столько лет был где-то не здесь, не рядом с ним. Лишь бы он смог простить. Лишь бы пустил...       Не осознавая, что делает, Казуки машинально принял душ, переоделся в первые попавшиеся спортивные штаны и футболку, спрятал ноги под котацу и даже футон стелить не стал, просто лежал и не знал, чем заняться. Из него будто выпало что-то важное, какая-то деталь, которая позволяла ему быть самим собой, а теперь без неё механизм буксировал на холостом ходу, заходясь бесполезным беззвучным рёвом. И даже привычная мантра "Не киснуть! Не останавливаться!" не работала, потому что не работал он сам, смотрел пустыми глазами по сторонам и не понимал: "Зачем? Зачем это всё? Что было раньше и что будет потом, для чего оно?" Если до этого, чтоб оценивать жизнь, у него не было подходящей единицы, то теперь она появилась. Манабу так быстро стал его мерой, смыслом, и без него стало совершенно не нужно двигаться дальше. Растерянный взгляд упал на путеводитель, и он безотчётно потянулся к нему, не ради самого путеводителя, а ради того, что было внутри. Между глянцевых страниц был зажат заветный высушенный лист из скетчбука с карандашным наброском Манабу, сделанным в тот вечер, с несколькими фразами. И ярче всего было написано "Правда?". Вопрос выделялся на листе, как солнце на небе, Казуки всё смотрел и смотрел на него. Как же это было важно для Манабу: жить так, как нравится, получить на это разрешение. Сатоо представил долгие неторопливые повторяющиеся дни Манабу. Хозяин рёкана и при этом узник своей немоты, живущий в холоде, не чувствуя холода. Как это для него? Молчать, не пытаться разговаривать с окружающими, не видеть в этом необходимости. Носить традиционную одежду в своей традиционной гостинице, потому что так надо. Рисовать только для себя, не пытаясь найти зрителя своим картинам, не пытаясь учиться у кого-то. Но ведь не потому что не хотелось в колледж, а потому что гордый, и не стал бы привлекать внимания своей "особенностью" среди других студентов. "Что же ты за чудо такое..." Казуки полюбовался на карпа ещё немного, а потом уверенно встал, подошёл к нише с каллиграфией (что-то такое, наверно, в каждом номере висело), снял её со стены, вытащил из рамы и вставил под стекло скетч Манабу, повесил, чтобы смотреть на него снова и снова.       Он не помнил, как в итоге опять устроился под обогревателем и задремал, но проснулся от стука. Поднялся, поплёлся к двери, ничего не соображая, всё тело ныло от неудобного положения. Спать на татами, сидя - ужасно. На пороге стоял Манабу, кусал губы, смотрел куда-то мимо. Казуки не смог сдержать ошарашенного "Ххаа?", когда его буквально пихнули внутрь, после чего прозвучал уверенный щелчок замка. - Ты... Ко мне? Прости, может, чаю хочешь? - беспомощно протянул он очередную нелепость, понимая, что Манабу пришёл за чем угодно, но не за чаем. Парень вздохнул, одним звуком расписываясь и в умственной неполноценности Казуки, и в том, что ничего с этим поделать не может, принимает как есть. Решительно отодвинул его с прохода и направился к шкафу. Только на миг задержался, озадаченно щурясь, у ниши, в которой раньше висела каллиграфия. Посмотрел на неаккуратно брошенный в угол свиток и на своего кои, нахмурился и двинулся дальше. Казуки только потерянно наблюдал, как он достаёт сначала один, потом другой футон, потом бельё, стелет, бережно всё взбивает и расправляет. - Подожди, ты правда собираешься? - Манабу в ответ возвёл глаза к потолку, похлопал по футону рядом с собой, приглашая, и начал стягивать футболку. Казуки громко сглотнул и метнулся, но в совершенно другом направлении, залез в свою дорожную сумку, вытащил и стыдливо положил в карман штанов презерватив и тюбик со смазкой, оглянулся на Манабу, видел ли он? Но тот за его спиной улёгся и перекатился на живот, обнимая одеяло вместе с подушкой, отчего лопатки острыми красивыми линиями обрисовались под тонкой кожей.       У Сатоо на миг потемнело в глазах от сильного животного желания. Сорвать с него остатки одежды, нагнуть и вставить ему резко, грубо, без слов и подготовки, без нежности и поцелуев испачкать как можно скорее и глубже, пока он здесь, не дать ему одуматься, повернуть, подчинить, заставить слушаться, трахнуть в рот, да, сделать его своим везде, грязно, прямолинейно, никому не отдавать... Выдохнул. Сердце колотилось во всём теле, в каждой клеточке, он сам испугался этого тяжёлого голодного порыва. Невозможно так, нет, он не сможет с ним так. Это ведь Манабу, пока Манабу не скажет, ничего не будет. Казуки досчитал до десяти, подошел и тихо опустился рядом. Едва касаясь провёл ладонью по холодной обнажённой спине, парень в ответ вздрогнул, не повернулся, возможно, он хотел и боялся, что Сатоо поступит именно так, как грезил минуту назад. Но тот не стал. - Манабу, пожалуйста, иди ко мне, - сказал он шёпотом, лёг на бок и поднял левую руку, чтоб "его призрак" забрался к нему под крылышко. И когда сильный, эксцентричный Ошио-сан поднял взгляд, Казуки порадовался, что хоть в этот раз не ошибся: решительность кончилась, видимо, уже на пороге номера, дальше Манабу, наверно, действовал механически, и вот сейчас на студента смотрела затравленная одинокая зверушка, которая не знает, что делать, и зачем здесь вообще оказалась. - Держи, - произнёс Казуки, протягивая телефон, вытащенный из кармана. - Пиши, если захочешь что-то сказать, ладно? Манабу кивнул, прижал телефон к груди и правда переместился ближе, так, чтоб Сатоо смог обнять его. Белоснежная кожа была прохладной на ощупь, и по спине пробежали мурашки. - Знаешь, даже если ты не чувствуешь холод, это не значит, что ты не мёрзнешь. Я очень хочу тебя согревать. Как увидел эти пальцы там, на морозе, у прудика, так захотел, - он притянул его кисти с трубкой в них и поцеловал, а Манабу фыркнул, отобрал, нажал несколько кнопок, и на экранчике высветилось "Лыжи!" и смайлик в конце. Хотя сам написавший не улыбался, смотрел сурово, обвиняюще. - Ну перестань, сколько можно? Прости-прости! У тебя очень красивые пальцы! "Лыжи!" - помахал телефоном перед лицом Манабу с ехидным прищуром и порывисто потянулся вперёд за поцелуем.       Второй раз было намного вкуснее, дольше и спокойнее. И никакие гитары не мешали ласкать друг друга. Осмелевший художник целовался с диким голодом, напирал и тёрся об него всем телом. Казуки чуть не задохнулся в первую секунду, когда почувствовал его возбуждение, а позже и пальцы на своем члене, стремительно скользнувшие под резинку, пробравшиеся в бельё, жаждущие. Пока Казуки разбирался с ремнём на джинсах Манабу, пока раздевал его, тот уже двигал рукой вверх-вниз и в такт нырял языком ему в рот. Сатоо под его прикосновениями едва соображал, что делает, срываясь на судорожное постанывание. - Ауууч, - дёрнулся Казуки от укуса и одновременно от неприятного подозрения. - Стой, стой. Стоп, кому говорю! В ответ недоумение, жгучий мутный взгляд, говорящий лучше любых слов: "Я тут лежу рядом с тобой, голый, со стояком, какой может быть стоп? И почему ты вообще ещё в одежде?" - Манабу, у тебя кто-нибудь был до меня? Манабу прыснул, привстал, нашёл отброшенный в сторону телефон и с коварной улыбкой набрал: "Ревнуешь, что ли?" - Да! - серьёзно ответил Казуки, садясь рядом с ним по-турецки и дрожащими руками стаскивая с себя мешающую футболку. - Да! Я всегда буду ревновать тебя, слышишь? - поймал на себе льстящий восхищённый взгляд, немного успокоился и всё же попросил: - Ответь... "Была одна девушка. Давно. Из прислуги". - Она ещё работает тут? Снова смех, и обречённо-счастливо лицо в ладонь. - Эй, почему молчишь? Надеюсь, это не Накамура-сан, - чуть мягче и уже с хитринкой, притягивая к себе ближе. "Дурак! Она уехала учиться, давно. Мы расстались. Это не очень интересная история. Не хочу сейчас". Вместо дальнейших объяснений Манабу лукаво провел языком по своим пересохшим губам и, обхватив ладонью свой член, сделал несколько движений, позволяя Казуки удивлённо ахнуть. - Ты правда пришёл ко мне, чтобы... - выдавил он серьёзно, любуясь на то, что вытворяет Манабу. Усталый вздох: "Нет, я пришёл накормить своего тупого карпа. Сколько можно?" - Невозможный ты... чудо! Будто получив разрешение, Казуки отобрал телефон, бросив в угол, не заботясь о том, не разбился ли он. Обнял, зарывшись в волосы спросил: - Ты точно не хочешь, чтоб я выключил свет? Я буду разглядывать тебя, всего разглядывать, пристально, а ещё буду разводить тебе ноги и смотреть, как мои пальцы входят... - Манабу резко дёрнулся в руках, но Казуки не отпустил, прижал крепче. - А пофиг, даже если хочешь, не выключу!       Повернул, толкнул назад и привстал, чтоб снять штаны и боксеры. Манабу лежал на спине и, как зачарованный, следил за ним, безотчётно поглаживая себя, едва заметно, на инстинктах, прогибаясь в спине и подаваясь вперед, пока Сатоо достал из кармана маленький тюбик и резинку. Казуки и не знал раньше, что вполне может ставить мировые рекорды по скорости подготовки к сексу, сил уже не было никаких, казалось, ещё немного, и он взорвётся. Хулигански сорвал зубами серебряную полосочку упаковки и торопливо натянул презерватив. Манабу пустил его к себе, широко развёл ноги, и когда Сатоо склонился над ним, вдруг занервничал, заёрзал, остановил, легонько оттолкнув ладонью. Казуки смотрел непонимающе, испуганно. "Что не так?" - металось в гудящей, как от невыносимого летнего зноя, голове. А художник вдруг коснулся указательным пальцем своего сердца, потом сжал руки в кулаки, скрестил, снова прикоснулся к груди этим живым крестом и опять пальцем показал на Казуки, дотронувшись до его левого соска. - Да, - еле дыша от зашкаливающей, обжигающей изнутри радости, произнёс он. - Я тоже тебя люблю, Бу, я... Манабу не дал договорить, притянул за шею ближе, крепко сжав его бёдра между своими. В поцелуе, в котором теряется время, мешается мягкое и упругое, слюна и дыхание, запах дыма и запах теплоты, не замечаются многие простые вещи. Глупое и некрасивое превращается в бесподобное, пальцы толкаются и проскальзывают в желанное тело всё напористее, раздвигая, расширяя, вдавливаясь. Разум раскалывается на миллионы созвездий, созвездия на звёзды, а те - на алмазное крошево. Вот уже кажется, что они оба просто тонут в смазке, так влажно, так быстро и горячо, течёт по внутренней стороне бёдер и внизу, и зубы стучат о зубы, не-вы-но-си-мо...       Казуки вошёл чуть ли ни на последнем издыхании. Так глубоко в сжимающуюся тесноту, что рухнул от вспышки нахлынувшей боли и удовольствия, упал на Манабу всем телом, плюхнулся неуклюже. Не в силах двинуться, только шумно, полуобморочно дышал ему в ухо, теряясь в ощущениях. Гул в ушах, жаркая дрожь Манабу внутри и снаружи, его ноги, скрещенные на ягодицах Казуки, обнимающие, подгоняющие, как шпоры. Только в эту минуту Сатоо почувствовал, сколько же терпел, сколько же ждал, пока пытался успокоить, а потом, чтоб самому успокоиться, его самого трясло - вот-вот кончит. Неожиданно в плечи, отрезвляя, вонзились ногти, а может быть, он сжимал его так уже долго, и Казуки просто не чувствовал. Он приподнялся, завёл руки Манабу себе на шею, чтоб опять сжались в замок, чтоб держали крепче, а свои, мимоходом погладив бока, положил ему под спину. Посмотрел, склонив голову вбок: лежит, ждёт, такой трогательный, нахмуренный, весь сжался, глаза закрыл, губы закушены, дрожат, так дрожат, и ресницы тоже, вот бы облизать каждую ресничку... - Сейчас, Бу... Сейчас, потерпи немного. Немного назад и снова внутрь, сначала коротко. Казуки шумно выдохнул на лицо, лизнул сжатые губы. Ещё, ещё глубже и дольше, оттягивая, постепенно, не сразу. Казуки дул на щёки и зацеловывал скулы, нос, быстрыми мелкими поцелуями, проворными, как раскатывающийся бисер, заставлял морщиться, отвлекаться, забывать о боли. Он раскачивался, входил быстрее, вбивался глубже, одуревая от трущегося об его живот твёрдого и влажного члена Манабу. Кожа головки нежная, как горячий мокрый шёлк, а он так грубо наваливается, давит сверху, точно ли всё нормально? Но и это было сладко, и это хорошо, с примесью чувства вины, с рвущейся из сердца слишком большой для него любовью. И вдруг, когда скорость уже стала запредельной, а Казуки был уверен, что сейчас потеряет сознание или вовсе умрёт, Манабу застонал. Хрипло, громко, несдержанно... Так же, как смеялся. Может быть, Казуки даже заплакал тогда, он не помнил, не понимал, они и так были друг в друге, не так уж важно, слёзы ли это были, слюна или, может, даже попала сперма, которой, правда, было немного в первый раз, но она была вязкой и горьковатой, как сок одуванчиков. Это он знал точно, потому что, дрожа, сполз вниз, на живот своему призраку, и стал вылизывать всё, каждую складочку, впадинку, каждый миллиметр тела, чувствуя себя абсолютно счастливым бездумным животным. А Манабу вплёл пальцы в его волосы и гладил, гладил, взъерошивал. И почему-то Сатоо был уверен, что он улыбался. Позже пришли в себя. Казуки под руководством Манабу собрал бельё, они даже до душа доползли, и хотя кто-то хотел кого-то выставить, пока мылся, ему это не удалось, а за вредность капризного кого-то завернули в большое полотенце и на руках оттащили спать, как он ни брыкался. Выключили свет, улеглись в обнимку, на одном футоне тёплыми ложечками. *** Мороз по коже. Нос забивает белый дым. Нет, не пожар: ни гари, ни копоти. Этот дым, он холодный, как от сухого льда. Оседает на нёбе и потрескивает острыми снежинками внутри. Какая пытка - глотать мелкое битое стекло. Казуки вскочил, словно тонул и вынырнул, захлёбываясь, глотнуть воздуха. Манабу не спал, лежал, поджав колени к подбородку, бледный, дрожащий. Телефон валялся слишком далеко, чтоб посмотреть, который час, но за окном темно, точно ночь, это в комнате призрачное свечение - клубится пар, оседая на беззащитной коже изморосью и ужасом. - Что это? Что происходит? Оборачивается жалобно, глаза стеклянные, хрипит что-то, но не может сказать, хочет, но изо рта только белый дым, и внутрь только белый дым сквозь ноздри. Холодно, как же было холодно, нестерпимо. У Казуки пальцы окоченели, лёгкие обожжены морозом, он уже не чувствовал тела, голого, гладкого, будто камень, но пока мог двигаться, встал, тяжело, опираясь о стену, доползти бы. Навалилось что-то, каждая нога отрывается от пола, как колонна, как вросшее в землю корнями старое дерево. Еле добрался, не сгибая коленей до двери. Щёлкнул выключателем. Свет был жёлтым и тёплым. Стало легче, пар медленно таял. - Бу, что же это? Манабу пришёл в себя, прыжком вскочил, ринулся к окну закрывать забытые вчера сёдзи. Как только он добежал, как только задвинул, в стену снаружи что-то ударилось с размаху со склизким чавкающим звуком, потекло вниз, откатилось, снова ударилось. Тонко зазвенели чашки на столе, свет зашипел и моргнул. Преодолевая липкий безотчётный страх, ползущий по позвоночнику, Казуки тряхнул головой и громко приказал: - Иди сюда. Не стой там столбом, иди ко мне сейчас же! Кивок, послушно вернулся, по дороге подобрал телефон. Комната содрогалась от ритмичных хлюпающих ударов, оконные стёкла стонали, дребезжали. Казуки крепко взял за руку, потянул на футон. Сели, укутал обоих домиком, шёпотом спросил: - И часто так? Манабу торопливо покачал головой, напечатал и показал: "Нет, не чаще, чем раз в полгода, но ни разу, слышишь, ни разу, Оно не приходило, когда я с кем-то, когда я не один. Казуки, Его никто не видел, кроме меня. Казуки, мне страшно, я не хочу, чтоб с тобой что-то..." Сатоо вздохнул, с улыбкой взял запястье, отвёл в сторону и вниз руку с телефоном, крепко обнял и прислонился своим лбом к его лбу: - Значит, теперь будет к нам обоим приходить. Потому что ты - мой, Манабу, - повернулся и хрипло крикнул в сторону окна: - Он мой! - и сжал до боли, как в тисках, только от этого стало спокойнее. Монстр снаружи затих, словно не веря, затаился, вслушиваясь. Но в этом номере было слышно только два дыхания. Больше никто в стену не бился. Под утро, уставшие, не сомкнувшие глаз, целовались, как передавали друг другу спасительную маску с кислородом. И Казуки взял Манабу иначе, сонного, мягкого, благодарного, взял без презерватива и смазки, смачивая своей слюной, потому что разорвать объятия, отойти хоть на секунду не было никакой возможности. И только когда было совсем светло, они отключились. Грязные, обессиленные. Голова Манабу на руке Казуки, нога закинута сверху, обнимая его, как подушку.