9
30 мая 2017 г., 14:20
Когда жизнь меняет привычное мирное течение на неизведанное русло, полное подводных камней и порогов, за временем становится невозможно уследить. Хоодзуки казалось, что мгновение назад он увидел людей в Аду, буквально пару секунд назад целовал Рин у себя и пытался выяснить как избавиться от чрезмерной эмоциональности — и вдруг, на тебе, все это должно испариться буквально сейчас, исчезнуть в, на удивление работающем, портале, созданном горе-магами.
Хоодзуки желал бы перебить их всех своей палицей, стереть в порошок и медленно поджарить на Адовом огне, всех этих ворвавшихся в его жизнь смертных, влетевших стремительно и мимолетно, но успевших испортить его, размеренную и четко распланированную на века, жизнь.
Нахальная Анастасия, посылающая воздушный поцелуй Хакутаку; сосредоточенная Стася; Калинин, страдающий похмельем — все они должны были уйти из Японского Ада и вернуться домой. На полное исчезновение их из своей жизни Хоодзуки уже не надеялся.
Наташа-Рин, рыжеволосая ведьма, робко махнула ему рукой на прощанье, стесняясь при друзьях даже подойти к нему, не то что поцеловать. Захотелось свернуть ей шею, это вышло бы легко даже голыми руками, но мешали дурацкие мысли и желания, властвующие сейчас в его голове: желание защитить и позаботиться странным образом сплеталось с желанием придушить русскую девчонку хоть ненадолго, за все лишние в его жизни волнения и заботы. Демон не мог простить ей своей секундной слабости, когда прощаясь не сдержался и все-таки уточнил вернется ли она.
На мгновение ему показалось, что в зеленых глазах девушки он разглядел вину, но, быстро появившееся на её лице, выражение радости отогнало внезапную мысль.
— Вернусь, — тихо пообещала Рин, — а еще вас в гости позову. Приедете? Не побоитесь?
— Я? — изумился демон, полагающий что уж кому-кому, а Главе Администрации Японского Ада бояться нечего.
— Россия же, — туманно ответила Рин и, воровато стрельнув глазами — не видит ли кто, все же поцеловала его в щеку.
«Россия же», — повторял он про себя, вспоминая смертных, бесстрашно вышагивающих по Аду. Россия же. Страна, о которой ему ничего не известно, кроме того, что она огромна и холодна и должна быть населена христианами. То есть, теоретически, должна находиться в ведении Европейского Ада.
Хоодзуки ненавидел не знать что-либо о вещах, присутствующих в его жизни — вне зависимости от того как они там появились, однако открыто высказывать подобные слабости он не любил еще больше. Но сложившаяся ситуация требовала решения, и демон, ругаясь про себя, написал письмо своему коллеге — правой руке Сатаны — Вельзевулу, надеясь, если не на моментальное решение проблемы, то на информацию.
Ответ европейского демона почти поверг хладнокровного помощника Энмы в пучину отчаянья — за эти новые эмоции стоило поблагодарить русскую. Русскую, потому что «Россия же».
«О данной стране практически ничего не известно», — писал в ответном письме Вельзевул. — «Территориально, де-юре, она принадлежит Европейскому Аду, однако де-факто — ни один демон туда не попадал. Если говорить откровенно, это закрытая, защищенная магическими барьерами страна, и мы абсолютно не знаем, что в ней происходит. Одно время велась работа по проникновению на эту территорию, однако снять барьеры не удалось. Появлению в бренном мире барьеры не препятствуют, но пользы от этого нет. Создатели данной защиты — неизвестны. Принцип работы барьеров — неизвестен. Отделения нашего Ада, соответственно, там нет. Утешает только то, что филиал Европейского Рая так же отсутствует. Если судить по малочисленным представителям нации, изредка попадающей к нам (причины тому, как предполагается, две: смена религии и местожительства), русские либо не верят в потусторонние силы совсем, либо полностью покорены любым мистицизмом. О возможности колдовства и принципе его действия — информации нет. О реальных магах — информации нет. О действующих богах — информации нет…» — и так почти по всем пунктам: не известно, информации нет. Ощущение, словно между Японией и Швейцарией черная дыра, а не страна.
Когда Хоодзуки вернулся от Хакутаку, после импульсивно устроенного допроса смертным, не принесшего никаких результатов, он попытался прояснить хотя бы вопрос с душой Рин.
Девушка долго смотрела на него, явно жалея о сказанном:
— Такие истории, — наконец произнесла она, — красиво рассказывать по ночам, при живом огне. Тогда их легче прочувствовать, понимаете?
— У нас нет времени дожидаться наступления ночи, — настойчиво прервал демон.
— Мой рассказ сейчас ничем не поможет, — вздохнула Наташа. — В нем же нет ответа на волнующий вас вопрос: как избавиться от слияния душ.
— Душ? — Хоодзуки чуть было не рассмеялся. — О каком слиянии идет речь, если я демон, а твоя душа тебе не принадлежит?
— Так звучит понятнее для меня. Да, вы правы, конечно. Это не мысли, это не души, тут перемешиваются ощущения и эмоции, но, с другой стороны, разве это не грани внутренней сущности?
— Мы можем долго рассуждать на эту тему, — не дал увлечь себя в философские рассуждения помощник Энмы, — но я хочу узнать о другом.
Маленькая Рин, съежившаяся на краешке стула в его довольно мрачной комнате, выглядела то ли как провинившийся щенок, то ли как брошенная кукла. Последнее сравнение неприятно резануло Хоодзуки мозг, и он безотчетно пересадил Рин к себе на колени, обнимая скорее не как мужчина женщину, а как старший брат расстроенную сестру.
— Я отмоленное своей матерью дитя, — заговорила Рин нараспев, поднимая глаза на демона. Зелень радужки опять успела смениться на хищную желтизну, а голос будто бы поменял тембр, стал более певучим, более мягким, более взрослым. — Все мы: те, кого вы увидели, те, кто составляет наш ковен, не должны были появиться на свет. Зачинали нас в любви и согласии, но как только это происходило, матери наши начинали страдать. Кто-то духовно, кто-то физически. Тело само пыталось отторгнуть плод, родня начинала сходить с ума, кто-то попадал в аварии или получал травмы…
Рин рассказывала неспешно, как какую-то древнюю сказку, словно не про себя и близких ей людей.
На пятом месяце беременности мать темноволосой Настасьи попала в аварию на мотоцикле, когда они с мужем гостили у его родителей в небольшой деревеньке. Скорость была не большой, дорога ровной, падение не должно было случится вовсе, а тем более железный конь никак не мог приземлиться прямиком на живот, но все случилось так, как случилось. Вокруг лес, до больницы более тридцати километров, а поблизости только деревенский медпункт с пожилой медсестрой, потому, по непонятным даже ей самой причинам, искать помощи она решила у совершенно других сил. Никого тогда не удивила огромная, не обхватить вдвоем, береза, растущая в еловом лесу, ни ледяной родник, находящийся рядом, в который так неудержимо влекло беременную, ни невесть откуда взявшиеся слова, слетающие с губ во время омовения. Даже прекратившееся кровотечение воспринималось как должное. По словам женщины, уговорить мужа в тот момент везти ее в лес по бездорожью, как и ей самой указывать ему дорогу к «тому месту» в незнакомом лесу, оказалось не сложнее, чем прогуляться до магазина по соседству. Так же легко в тот момент было придумано имя — «Воскресшая».
Стася не любила говорить о своем рождении совсем, до злых слез и затаенной ненависти к отцу, бабушке, тетке, ко всем, кроме матери. «Хочу большую семью! Давай родим еще ребеночка!» — говорил Аркадий. — «Пусть будет у Андрюшки братик или сестренка!» Ольга улыбалась в ответ, счастливая, любимая… до первого месяца беременности. «Лишний рот!» — внезапно отреагировала на эту новость свекровь. «Куда еще одного?» — неожиданно поддержала и родная мать. Вся семья внезапно заговорила об аборте. Ольга отказывалась. Ольга говорила нет. Ольга желала родить даже после того, как муж стал поднимать на неё руку, требуя «вытравить это отродье». Однажды, к ней пришли свекровь с матерью, и предложили купить ей — только ей! — дом, если она избавится от ребенка. Ольга отвергла все, и наконец-то ее оставили в покое. Так ей казалось. После одного из ужинов, мать Стаси почувствовала себя плохо, на лицо были все симптомы выкидыша, родня вызвать скорую помощь отказалась. «Раз сама не можешь решиться, я тебе помогу», — сказала свекровь, демонстрируя пузырек с каким-то настоем. Женщина не помнила, как она бежала из дома, как вырвалась от мужа и его матери, помнила лишь, что влекло её к Волге, непреодолимо и жутко. В голове остались путанные отрывки того, как она упала на берегу и ползла к реке, что-то шепча непрерывно, а после полный провал, больница и через положенный срок — здоровая дочь и развод с мужем.
Неисправимый балагур Петр иногда сам удивлялся тому, что он появился на свет. После рождения дочери Инги, отец внезапно запил и допился до дурдома. Психоневрологический и наркологические диспансеры он решил миновать, видимо считая, что настоящий мужик должен идти до самого конца. Семья вздохнула с облегчением как только «любящий» муж и отец оказался за бетонным забором, и что мать, что дочь старались о нем не вспоминать. Только вот однажды мама Вера проснулась с мыслью о том, что Алексея ей увидеть жизненно необходимо и ушла прямо в ночь. К тому самому бетонному забору, за который так хотела упрятать беспробудного пьяницу-мужа. За неприметными кустами в заборе оказалась дыра, ведущая на территорию, а за дырой Веру ждал Алексей. Внезапно трезвый, внезапно ясно мыслящий, внезапно желанный и любимый. Утром Вера проснулась дома в своей кровати, вспомнила ночь и подумала: «Мамочки, приснится же…». Через три месяца Вера поминала «мамочку» совсем по другому поводу. Ребенка она хотела, но как-то странно: не боясь ничего и нося его легко, как кошка. На седьмом месяце она неожиданно захотела лесных ягод и так же неожиданно, на поляне в лесу, легко родила. Не смотря на ранний срок, мальчик родился сильным и крупным, а врачи, до которых Вера добралась через несколько часов, разводили руками. Инга братика почему-то боялась и возиться с ним не любила, другая же родня считала чужим — неизвестно от кого его Вера нагуляла. Отца Петр никогда не видел, потому любил только мать.
По итогу все эти дети были чужими в своих семьях, ненужными детьми для всех, кроме своих матерей. Почему эти женщины так страстно хотели родить именно этих детей, почему с такой готовность выносили все, что им выпадало — никто так и не узнал. После рождения все будто забывали о своем безумном желании, затуманивались воспоминания о произошедшем, оставляя только факты и стирая эмоции, впечатления, нестыковки. У всех остались последствия этого безумия: разводы, смерти, разлады, в прежде крепко спаянном клане всевозможных двоюродных-троюродных сестер и братьев, но, словно имелся некий договор, делали вид или действительно считали, что все идет как надо, все «нормально».
— Наши матери хотели нас безумно, против всех законов природы, они молили всех известных и неизвестных богов, все силы мироздания дать им ребенка, выносить именно это дитя, заранее принося в жертву все, что могли. Нас выпросили у этого мира, защитили всеми молитвами и заранее отмолили все грехи, которые мы могли совершить. Мы чужие в собственных семьях, мы не должны были существовать, а чью душу вдохнули в наши оболочки останется тайной. Моя мать, видимо, молилась сильнее других и готова была отдать больше, чем следовало… После моего рождения она не может иметь детей, а все врачи разводят руками и уверяют, что она совершенно здорова. Можно сказать, что я убила своих брата и сестру — они жили в ней и все ощущали, когда внезапно ей стало плохо, тело отказалось подчиняться и она впала в кому. Пришлось сделать аборт. Я не принадлежу своей семье так, как хотелось бы. Вот.
Наташа достала телефон, показывая Хоодзуки фотографии — совсем мало, будто времени они вместе совсем не проводят. Это были фотографии обычной семьи, без всякой наигранности в улыбках — абсолютно счастливые родственники.
А после Хоодзуки пригляделся и увидел.
Рин стояла отдельно. Вне зависимости от того, как была сделана фотография: в толпе родственников, вдвоем с кем-то, в середине она семейного фото или с краю, вокруг нее всегда оставалось пространство, будто люди не хотели лишний раз прикасаться, приближаться к чему-то опасному или чуждому. Даже когда обнимали, вся их поза говорила о том, что они хотят отойти дальше, словно чувствуя опасность.
Семья, довольно многочисленная: почти все высокие, крупные, русоволосые, голубоглазые, реже мелькают брюнеты с серыми глазами, но общая кровь обнаруживается сразу и не вызывает сомнений. На их фоне чуждым пятном видится маленькая, по-детски хрупкая, огненно-рыжая, зеленоглазая Наташа.
— По мне видно сильнее, чем по остальным ребятам, — своим обычным голосом произнесла Рин. — Сначала я думала, что приемная и так убедила себя в этом, что тайком сделала экспертизу. Тесты подтвердили — я родная дочь, просто не похожая на родню. Врачи всё списали на далеких прапрадедов, рассказывали о доминантных и рецессивных генах, но я толком ничего не поняла и не запомнила. В любом случае мне в это верится слабо, да и с чего бы?
Хоодзуки молча убрал её телефон, прижимая девушку крепче к себе. Сочувствие и некоторая нежность к другому существу сплелась с желанием защитить и оградить от злого мира, утешить и подарить другую жизнь, без её одиночества и отчужденности. Демон убеждал себя, что это вполне логично: по праву сильного, знающего место в жизни и мире, уверенного в себе взрослого испытывать ответственность за беззащитного, по сути своей ребенка, коим являлось существо, мирно расположившееся на его коленях. Это чувство привязывало его к Рин сильнее, чем поцелуи.
***
В чистом поле васильки… То есть гуляют только ролевики да чокнутые паранормы, и иногда первое не отличишь от второго. — А что, Ильюшеньки нет? — расстроился Калинин, вываливаясь из портала на родные просторы необъятной. — Он устал, — мрачно объяснила Таня. — А вы как? Довольная Анастасия молча показала ей большой палец. — А подробнее можно? — сердито спросила Таня. — Мы торчим на чертовом поле вторые сутки, а у меня, между прочим, дети! — У тебя же один… или ты мужа туда же приписала? — хмыкнул Петр. — Даже осуждать не буду тебя за это. Мы хорошо погуляли, ребята. Просто отлично. Правда принесли при этом некоторые неудобства и неприятности местным обитателям, но за это извинимся отдельно. Извиняться будет мелкая — у нее получается. Да, Наташенька? Наташа стояла неподвижно с той секунды как вышла из портала, опять рассматривая пустоту. — Все складывается хорошо, — певуче протянула она. — Даже лучше, чем ожидалось. Мы все вернем и все исправим… — А мы что-то теряли? — еле слышно и настороженно пробормотала Таня. Калинин вдруг гибко, движением то ли фехтовальщика, то ли гимнаста, повернулся к подруге: — Так скажи же, Дева-Сирин, — мягко произнес он, — какую песню ты пропела для него? Что посулила? Куда хочешь привести? — Все будет правильно, — пообещала Наташа пустоте. — Именно это и нужно. — Что нужно? — не выдержала кудрявая и тут же прихлопнула себе рот ладонью, но было поздно: Наташа уставилась на нее ничего не понимающим взором. — Знаешь, солнышко, — Петр с сочувствием потрепал Рин по плечу, — кажется, из тебя опять лезет твоя паршивая сущность. Ты хоть примерно представляешь, что будет дальше или «поживем — увидим»? — Только этого мне не хватало, — вместо ответа протянула Наташа, закуривая сигарету. — Ты ведь подумаешь над вопросом, правда? — не сдавался Петр. — Солнышко, ты ведь понимаешь, что это важно, да? Помедитируй что ли. — Тратить силы на медитации, вот еще, — искренне отозвалась девушка, — я лучше просто посплю: вдруг что умное приснится. — Но медитация лучше… — Мне лень, — добила она друга «весомым» аргументом. — Оставь её, — строго одернула Настя, — ты как первый раз, честное слово. Когда ей будет что сказать — скажет. Наташе правда было жаль времени и сил на «сны наяву», когда стоит наступить ночи и все придет само. Сны. Наташа обожает их. Там тысячи жизней, правда и ложь переплетены так туго, что не разобраться, где что. Правда, есть одно «но». Странно любить такие сны, какие снятся ей. Сколько раз она просыпалась со слезами боли на глазах, сколько раз включался свет, и судорожно хваталось зеркало, чтобы убедиться, что её лицо цело, не залито кровью, а на теле нет ужасных ран. Сны это жизнь. Наташа проживала в снах сотни жизней и знала, ощущала каждой клеткой, верила, что все они — её прошлое. Какая-то часть её до сих пор помнила всё, что с ней происходило, и ночами словно пыталась поведать ей обо всем. Разные сны, но кое-что в них всегда одинаковое — ощущение погони. Она не могла долго оставаться на одном месте, в движении была жизнь. Бежать было необходимо, а если не получалось… Сколько раз её травили сворой собак, закидывали камнями, сжигали, расстреливали, рубили мечами… не сосчитать. Сущность всё помнит. Что-то, что сидело глубоко внутри, требовало ответа на эти действия и, если требовалось убивать, она убивала. Разумеется, ей помогали, кто-то всегда был рядом. Мужчины. Её мужчины. Она не видела лиц, но знала, что они, поверив, шли за ней, и оставались позади: брошенные, оставленные при первых же признаках опасности. Как часто они умирали за и вместо неё, но уверенность, что так правильно, никогда не покидала. Да. Её жизнь всегда была важнее — жизнь «не-человека»: больше, чем ведьма, меньше, чем богиня. Кто же? Казалось, еще чуть-чуть и истина откроется, но мысль обрывалась. Наяву оставалось лишь желание приобщиться к сказке и магии, понять, кто она, что она. И найти, найти наконец верный путь к своей мечте. В том, что «не-люди» существуют, Рин убедилась ещё лет в четырнадцать, весной, в санатории. Всё это есть в реальном мире: вот вам ведьмы, вот и колдуны. Немного разочаровало тогда, что файерболы никто не кидает, предметы не левитируют, да и в целом, списать большинство случаев можно было на совпадение или шизофрению. Милая девочка Ксюша, годом младше Наташи, вращала на пальчике кольцо — кольцо, чье цвет и форму никто не мог запомнить — и небрежно говорила: — А через полчаса Рома упадёт с лестницы. Только секундная стрелка начала тридцать первую минуту, Рома появился в коридоре буквально из ниоткуда, из комнаты, в которой никто из его друзей не жил и делать ему в ней было нечего, и упал. Правда, отделался он легко: несколько синяков и ссадин, но Ксюша не особенно напрягалась. Это была расплата за ссору Ромы с ней, Великой и Неповторимой. Так могло случиться с каждым — стоило только задеть Ксюшу. Гриша, надо отдать ему должное, был гораздо спокойнее в этом отношении. Он просто тихо тянул с окружающих энергию, раскачивая их психику и доводя до истерик соседку Наташи по комнате, двенадцатилетнюю Алину. Она была очень полной и забитой девочкой, не могла защититься от нападок сверстников, что уж говорить о магии? Она была для Гриши просто находкой. Впрочем не на долго. Наташа стерпела дважды. На третий раз вспылила сама. Вылетела из комнаты, хлопнув дверью, спустилась на второй этаж к парням, пинком открыла дверь в комнату Гриши и, без лишних разговоров, долбанула его лицом о стену. Он сидел на кровати, спиной к двери, любуясь красиво нарисованной пентаграммой. Это было очень удобно. Вышло почти как в кино, правда, он запачкал всё покрывало кровью, что добавило неприятностей с вожатыми. Всё то время пока Гриша останавливал кровь из носа, она рвала его листы с каракулями, пинала кровать и высказывала всё, что о нём думает. Наташка не извинилась. В тот момент она была захвачена злостью, и потом, когда все закончилось, она сама не могла объяснить откуда взялась решимость и силы. Уходя, она проорала, что он может брать силу у всех, кто ему приглянется, если те никогда не соприкоснуться с ней, Наташей, потому как эти истерики ей жить мешают и раздражают невообразимо. Очевидно, Гриша не захотел целоваться со стеной ещё раз — истерики у Алины прекратились. Тем вечером Наташа долго думала чего в ее поступке было больше: эгоизма или жалости. Пожалуй, жалости. Она навсегда запомнила эту сцену: Алина, рыдающая на кровати, с ужасом смотрящая наивными, широко раскрытыми глазами на Рин, и повторяющая переполненным страхом, дрожащим голосом: — Я не хочу плакать… Девочки, Наташа, я не хочу… — речь обрывается на полуслове и новый поток слёз. Потом Наташа узнала, что когда очень больно или радостно, энергию взять легче, она практически сама выплёскивается в мир и, что боль или обиду вызвать в разы легче, чем беспричинную радость. Чем Гриша, будучи Темным магом, и пользовался. Санаторное знакомство закончилось быстро и не обошлось без мистических моментов, не смотря на то, что этих двоих она стремилась оставить в своей жизни: приятель-темный прошел мимо нее на улице пару раз, не узнавая и не откликаясь на собственное имя, а после ей позвонила Ксюша с невнятным объяснением. Гриша полез «куда не надо», попытался «взять, что не по силам» и вот результат — о всякой мистике не помнит, ребят с ним мистикой увлекающихся не узнает и вообще ведет обычную серую школьную жизнь. Пытаться с этим что-то делать даже не стоит, инструктировала Ксения, может выйти так же, как с ним, а может и похуже. Наташа, как хорошая девочка, повздыхала и никуда не полезла, хотя очень хотелось, а вот сама горе-инструктор, видимо, не удержалась и, в очередной раз, позвонив ей домой, Наташа услышала тихое: «А Ксюшенька скончалась…» — от бабушки, на фоне истеричных рыданий Ксюшиной матери. Ксении было всего четырнадцать: пай-девочка школьница и общая любимица — для тех, кого она не записала во враги. История о том, что водитель КамАЗа на пешеходном переходе из четырех подруг умудрился сбить только одну, получила в городе широкую огласку. Наташа смотрела на похороны издали, с мрачным предчувствием того, что этим дело не закончится. Ей упорно виделись серые тени вокруг безутешных родственников Ксюши. В тот вечер она впервые попросила мать раскинуть карты. Матушка просьбой была недовольна и правильный расклад делать не стала, ограничившись демонстрацией того, что само выпало из колоды. Показав дочери карты, сулящие скорую гибель, она долго смотрела на Наташу, а потом выразила надежду, что дочь никак не связана с этими людьми и вообще никакого отношения к ним не имеет и, даже недослушав путаные объяснения подростка, велела забыть о подобных увлечениях, которые, как наглядно продемонстрировала жизнь, до добра не доводят. Наташа не стала ничего обещать. Неопределенно пожав плечами, она ловко вытащила из колоды карту Судьбы и, с наглым видом, продемонстрировала её матери в ответ. Той ничего не оставалось кроме как, страдальчески заломив брови, отправиться на кухню варить кофе, жечь свечи и раскладывать бесконечные пасьянсы — почти болезненная тяга дочери ко всему мистическому очень её огорчала. Одно дело — карты раскидывать да воду лить, другое — искать водяных и леших по окрестным лесам. Когда совсем маленькая Наташа узнала, что в мире не осталось ни одного дракона, семья отпаивала её валерьянкой, чтобы хоть как-то прекратить истерику у ребенка, который оплакивал потерянную магию, будто смерть родного человека. Увещевания и объяснения, что это просто сказки, не помогали — взрослые просто махнули на девочку рукой. Калинин жил относительно спокойно и безмятежно, меняя увлечения и подружек, как перчатки, а все разговоры о магии воспринимал как повод для знакомства с прекрасной половиной человечества. Осознавая, что девушки любят мистику и романтические истории, Петр легко придумывал различные сюжеты для покорения девичьих сердец, естественно не веря ни в гороскопы с гаданиями, ни в собственные истории. Так продолжалось ровно до того момента, пока очередная пассия не притащила на свидание свою подружку: то ли сама боялась остаться с кавалером наедине, то ли оставить в одиночестве приятельницу не позволяла совесть — пятница как-никак. Милое зеленоглазое создание слушало Калинина, кривя в усмешке пухлые губки, а потом предложило — раз он такой специалист — поучаствовать в изгнании духа-полтергейста из какой-то квартиры. Дабы не ударить лицом в грязь, Петр согласился и, неожиданно для себя, оказался в чужой квартире с двумя незнакомыми взрослыми мужчинами, представившимися как Стах и Рыжий. Петр храбрился, лихорадочно вспоминая все мистические слухи и бредни, которые слышал хотя бы краем уха, чтобы не казаться полным профаном перед этими двумя — осознание того, что эти двое старше и намного, но верят в то, над чем он обычно смеялся, заставляло относится к происходящему серьезнее. Ритуал начался с окуривания квартиры и песнопений, а продолжился внезапным треском взрывающихся лампочек, хлопающими дверками шкафов и бьющейся посудой, вылетающей из кухонных шкафчиков. Серьезный, считающий приведений бредом, уверенный в себе «мужчина» семнадцати лет пришел в себя, сидя за диваном и лихорадочно шепча «ой, мамочки!», с боков его прикрывали Стах и Рыжий, не переставая что-то бормотать. Мебель тряслась, оставшиеся целыми, лампочки мигали, казалось, будто кто-то невидимый неотвратимо приближался к незадачливым экзорцистам. Калинин безуспешно пытался вспомнить хоть какую-нибудь молитву и унять предательскую дрожь, когда добрый дядя Стах погладил его по голове и уверил, что все будет хорошо: призрак слабенький, скоро они его прогонят и к ребенку, конечно, не пустят, оборона крепка и все такое. — Я все понимаю, мужики, — проникновенно заверил Калинин. — Вы только скажите, — тут он немного замялся, — туалет еще наш? После пережитого Петр уже не мог открещиваться от магии, и на замену придуманным байкам, благодаря его усиленным поискам, стали приходить реальные истории. Знакомство со Стасей случилось раньше, чем с Калининым. Она верила так же отчаянно. Так же как Наташа, находила утешение в ритуалах, свечах и древних преданиях, на том и сошлись. Короткая встреча, пара слов: «Наташа позвала, и я пошла», — поясняла Стася позже, словно это могло легко объяснить внезапно возникшую связь между девушками. — «Она так рассказала — не поверить было невозможно». Настя пришла последней и была венцом их маленькой группы. Долгая цепочка людей, наконец-то приведшая к ней, тянулась несколько лет. Знакомые знакомых, которые расширяли круг общения все больше и больше, куча кружков и секций, абсолютно не нужных и бессмысленных — всё ради новых людей, потому что «так надо, мне надо, нам надо» напевала Наташа, общаясь с кем-то час, с кем-то месяц, с кем-то больше года мимолетными встречами, ожидая, выжидая, ища того-самого-человека. Доведя цепочку до конца и встретившись с Настей, Наташа тут же забыла-вычистила всех лишних людей, служивших лишь ступеньками лестницы, ведущей к цели, совершенно не заботясь о их чувствах и стремлениях. Хрупкая зеленоглазка могла быть большой сволочью, когда хотела.
