Невероятная история

Из темноты и тумана вокруг них возникает город. Хоббит замечает это только когда над их лодкой нависает высокий борт баркаса, и знакомый человеческий голос говорит: – Там ваших сцапали. На главной площади. Двалин выскакивает из лодки и одной рукой вскидывает Бильбо на настил причала. Они бегут за человеком, потом Двалин обгоняет его, таща Бильбо за собой. С неба ссыпается мелкая ледяная крупа, ногам снова становится холодно. На площади столько людей, что если бы Двалин не продолжал бы его волочь, Бильбо бы тут же потерялся среди людских ног, карманов, камзолов, рубах, плащей и сапог. Но они врываются в самую середину – как раз вовремя, чтобы увидеть всех прочих гномов, которым городская стража скрутила руки, и услышать, как стоящий на ступеньках тип обзывает их всех грабителями и наемниками. Двалин, не останавливаясь, отпускает руку Бильбо и выходит вперед. Один посреди площади. И немедленно советует этому человеческому старейшине попридержать язык. У него нет оружия, но вид настолько внушительный и угрожающий, что человек и вправду замолкает. Бильбо понимает, что день сюрпризов еще не кончился. Двалин говорит. Не по слову в час с ним наедине, а связно и перед всеми. При этом держится так величаво, смотрит так презрительно, а говорит так весомо, что Бильбо вдруг думает, что из него получился бы куда лучший король, чем Торин. От Торина не знаешь чего ждать, он непонятный и пугающий. А Двалин – он свой, известный. Только лучше всех прочих. Когда Торин выходит после Двалина и тоже начинает говорить, Бильбо его почти не слушает. Он гордится Двалином. А тот подходит к нему и у всех на глазах берет за руку. Торин на мгновение смолкает, будто бы хочет набрать воздуху, глаза у него мечут молнии. Но Двалин глядит на предводителя так прямо и насмешливо, что Торин решает промолчать. Не время, не место. Да и не стоит. *** Бильбо не раз замечал, что рядом с гномами со временем иногда начинает твориться что-то странное. То вроде все тихо-спокойно и размеренно – ну насколько вообще может быть размеренной походная жизнь. Потом раз-трах-бах, все кувырком, погоня-бой-плен-пожар-враги-эльфы-стрелы-побег. И опять все возвращается на круги своя. Тихо, спокойно, да еще и оказывается, что все, что произошло, заняло-то, может, несколько часов всего. Ну, полдня. Как столько событий может происходить за полдня? Да для них и месяца мало! И года! А уж чтобы осмыслить, разложить по полочкам, понять все – это полжизни надо. Но время знай вытворяет свое. Вот так и сейчас. Вроде вот только что Бильбо отдирал кусок от уличного настила (и добропорядочный ведь хоббит!!!), потом пускался на нем вплавь, потом целовался с Двалином, потом они бежали на площадь. Вот они уже пируют в доме губернатора, где, по правде сказать, куда как просторнее и теплее, чем у привезшего их человека. Вот Двалин о чем-то разговаривает с Торином, а вокруг Бильбо в это время вертятся все остальные гномы. Бильбо злится на них и не хочет разговаривать, даже смотреть на них не хочет. Это ж надо: умудриться сделать потеху из чувств собственного товарища, уж если им на чувства самого Бильбо наплевать! Но они так заговорщицки подмигивают, так дружно убеждают его в чем-то, что Бильбо просто машет на все рукой, позволяет натянуть на себя нарядную рубаху поверх собственной, расчесать волосы и даже стянуть отросшие неряшливо торчащие пряди тонкой лентой. Вот Торин, старательно глядя мимо Бильбо, говорит что-то такое о камне, воде, огне и земле, а Бильбо с Двалином так же старательно повторяют эту пафосную ерунду на два голоса. А потом Двалин целует его, едва касаясь губами (и усами), разве что губы трубочкой не вытягивает. Гномы радостно кричат, Балин держит его за руки, говорит, что рад приветствовать в семье, а к концу своей короткой речи подозрительно шмыгает носом. Вот Бильбо изо всех сил пытается внушить себе, что надо быть как-то серьезнее что ли. Все-таки это его свадьба, не каждый день случается. Ну ладно, пусть вместо невесты – гном с татуировками и шрамами. Вместо хоббитонского Головы – разъяренный гномий король, а вместо Праздничного дерева – разляпистая люстра в губернаторском доме с розочками, фестончиками и чадящими, капающими горячим салом свечами. Вот гномы затягивают какую-то песню, из которой Бильбо понимает только два-три названия, все остальное поется на непонятном гномьем языке и с такими траурными лицами, что хочется поискать в комнате покойника. Вот пир в честь возвращения Короля-под-Горой превращается в свадебный пир, и за них с Двалином вся компания лихо приканчивает только что принесенный бочонок пива. Песни начинаются бодрые, гномы стучат в такт припеву кружками. В Мглистых горах гномья дева жила: Из золота выкована коса, Глаза — сапфиры, стан — словно меч, А губы пьяны, как мёд. Увидел красу её юный гном — Он всем ей пара, лицом пригож. Но дева не слушала вздохов его, Не трогала деву тоска его. На все мольбы отвечала так: «Нет для тебя любви. Жизнь — что скала, а сердце — кирка. Ждёт самородная жила меня, Настанет день, и в породе пустой Моя засияет любовь». В шахты Мории гном ушёл. Сердце его превратилось в руду, Стал, как камень, холоден он. Ведь навсегда для него погас Свет счастья и радость любви. Припев: Благословил стократно Махал Тех, чья взаимна любовь! В Мглистых горах гномья дева жила: Из золота выкована коса, Глаза — сапфиры, стан — словно меч, А губы пьяны, как мёд. Увидел деву весёлый купец — Такой и эльфу топор продаст. Не слушала дева шуток его, Не трогала дева подарков его. На все мольбы отвечала так: «Нет для тебя любви. Жизнь — что скала, а сердце — кирка. Ждёт самородная жила меня, Настанет день, и в породе пустой Моя засияет любовь». С тех пор скитался купец в горах, И больше не пел он, а лишь вздыхал Ведь навсегда для него погас Свет счастья и радость любви. Припев: Благословил стократно Махал Тех, чья взаимна любовь! В Мглистых горах гномья дева жила: Из золота выкована коса, Глаза — сапфиры, стан — словно меч, А губы пьяны, как мёд. И полюбил её старый король. Золотом щедры шахты его, Полны славой песни о нём — Всё он деве отдаст. Дева гонцов его прогнала И топором заложила дверь. На все мольбы отвечала так: «Нет для тебя любви. Жизнь — что скала, а сердце — кирка. Ждёт самородная жила меня, Настанет день, и в породе пустой Моя засияет любовь». Покинул король свой подземный дворец, Подставил он сердце орочьей стреле. Ведь навсегда для него погас Свет счастья и радость любви. Припев: Благословил стократно Махал Тех, чья взаимна любовь! В Мглистых горах гномья дева жила: Из серебра сплетена коса, Саблею изогнулся стан, А губы как жидкий эль. Вдруг увидала гнома она — Статный и сильный, как горный медведь, Грудь его широка, как щит, А борода — словно горный поток. И полюбила она! Но гном не слушал вздохов её, Не трогала гнома тоска её. На все мольбы отвечал он так: «Нет для тебя любви. Жизнь — что скала, а сердце — кирка. Ждёт самородная жила меня, Настанет день, и в породе пустой Моя засияет любовь». Так навсегда для неё погас Свет счастья и радость любви. Припев: Благословил стократно Махал Тех, чья взаимна любовь! Бильбо все ждет, что кто-нибудь закричит: «Горько!». Но на гномьих свадьбах, видимо, не принято целоваться по-настоящему. Вот справа Оин рассказывает, то есть, кричит Дори: – А слыхал я про одного гнома из Железных Холмов – у него охота к постели наступала раз в семь лет. Зато как настанет, он супругу свою мог хоть от Серых Гаваней почуять. А как встретится с ней, то уж по нескольку дней из спальни не выпускает. Бывало даже, что приходилось народу собираться и отбивать ее. А однажды из ревности накинулся на друга с лопатой! Но, говорят, в том гноме эльфийская кровь примешалась. Слева Глоин привычно хвастается своей красавицей женой с самой мягкой бородой на свете. Вот совершенно трезвый Торин сверлит глазами их с Двалином. Но хоббит благодарен и ему: когда сильно захмелевший Бофур предлагает похитить Бильбо «чтобы, значит, жених искал», Торин быстро и твердо пресекает такое неуместное развлечение: – Взломщика уже и пауки похищали, и тролли… Хватит. Вот в комнате появляется еще бочонок пива, а песни становятся не совсем приличными и повествуют, например, о том, что интересного можно найти под длинной гномьей бородой. Вот он, оставив Двалина в комнате, отведенной им под спальню, мысленно благодарит предусмотрительного губернатора и его слуг и, стоя в здоровенном тазу, моется горячей водой, мылится и моется снова. И это такое счастье и такое почти забытое удовольствие – жесткой мочалкой по уставшему телу, по коже, вдруг вспомнившей ощущение струек горячей воды, мыльной пены, стекающей с волос, – что время, наконец, замедляет свой ход, и Бильбо вдруг пугается. Понимания, что теперь он вроде как жен... замужний хоббит. И там, за дверью, его дожидается вроде как муж. Бильбо явственно слышит голос своей Бэггинсовской половины: «Ну, ты и вляпался!». Он утешает себя тем, что без Головы, правильной свадьбы и трехнедневной пирушки с танцами это все не свадьба, а так, но помогает мало. Тогда хоббит заворачивается в грубую, но восхитительно огромную ткань, которую местные люди, видимо, используют вместо полотенец, и выходит в прохладную спальню. Двалин тем временем тоже успел вымыться. Он сидит на постели, по пояс укрывшись одеялом, от мокрых волос гнома в холодном воздухе вьется едва заметный парок, на плечах топорщится свежая рубаха. Лицо у него серьезное, почти грустное. Бильбо на миг задумывается о том, почему у гномов все настолько наоборот. Там, где нужны спокойствие и серьезность, – во время еды, например, – они умудряются шутить, смеяться и бросаться тарелками и ложками. Зато когда надо танцевать и веселиться – на собственной свадьбе хотя бы – они убийственно серьезны. Бильбо вдруг отчетливо представляет себе Торина, собирающегося лечь с кем-нибудь в постель. Небось, едва сняв одежду, он заворачивается в свое невидимое величие и между чужих разведенных коленок укладывается так, чтобы воображаемая корона с головы не свалилась. Бильбо становится смешно, но он боится рассмеяться, чтобы не напугать и без того напряженного Двалина. В мелкие клетки оконных створок с силой бьет ветер, смешанный со снегом, и мутные стеклышки надсадно дребезжат. Ледяной сквозняк проносится по комнате, гасит шипящие и плюющиеся свечи и заставляет Бильбо порадоваться тому, что сегодняшнюю ночь он проводит здесь, в доме, под крышей, рядом с горящим очагом. И его ждет мягкая постель с периной и... ну да, и гном в этой самой постели. – Так даже лучше, – шепчет Бильбо, имея в виду погасшие свечи. То есть он, конечно, на самом деле предпочел бы свет. Потому что тот, кто сказал бы, что хоббиты не любопытны, никогда не видел хоббитов. Но для Двалина так, наверное, и в самом деле будет лучше. А у Бильбо ведь будет еще не один шанс все хорошенько рассмотреть. Он скидывает влажное полотнище на пол и только собирается юркнуть под теплый гномий бок, как понимает, что кровать сделана под человеческий рост и доходит ему ровно до груди. Двалин протягивает руки и втаскивает его как давеча в лодку. Бильбо радостно прижимается к горячему гному, заворачивается в одеяло и несколько мгновений просто блаженствует. Тепло, мягкая постель, сытость, чистота – что еще надо? Кажется, прямо сейчас Бильбо с радостью бы уснул, отложив все остальное на завтра. Но свадьба же. Да еще со второй попытки. И Двалина еле догнал. Вообще говоря, конечно, кто кого в итоге догнал. То есть поспать ему не дадут, точнее, если и дадут, то никак не прямо сейчас. И доказательство этого, весьма ощутимое и такое же каменное, как и весь остальной Двалин, упирается утонувшему в огромной мягкой постели хоббиту куда-то подмышку. Бильбо еще повозился, посопел, потрогал замершего Двалина за спину, за шею и куда еще доставали руки. Потерся носом и щекой о твердый как доска живот под загрубевшей от стирки тканью рубахи. Подумал, что, может, гномы в ночь после своих клятв должны вспоминать Гору и думать только и исключительно о драконе, воздерживаясь при этом во имя возвращения родины? Тут он не выдержал и все-таки прыснул вслух. Оказалось – нет. То ли Двалин боялся его раздавить, то ли пел про себя специальную гномью предсвадебную песню, но он, наконец, пошевелился. Точнее не просто пошевелился, а ринулся, метнулся, подмял хоббита под себя и навис над ним. Горячий, тяжелый и снова замерший. Боящийся напугать или причинить боль. Бильбо улыбнулся, внутри дернуло щемящей нежностью. Приподнялся, нашел в темноте чужие губы и, вспоминая, как у них все получилось тогда в лодке, поцеловал их, одновременно потершись о гнома всем телом. Это уж должно было наконец ободрить оробевшего... мужа? Ободрило. И даже очень эффектно. Затрещала ткань, что-то грохнуло, Двалин исчез вместе с одеялом, отчего сразу стало холодно. Бильбо растерянно заморгал, подозревая происки развеселых гномов, учинивших очередную шутку. Однако в комнате никого не было, только Двалин – темное очертание в слабом свете, едва проникающем из-за окна – приподнялся, сидя на полу. – Ты... парень? Послышались сухие удары кресала, затлела соломинка, и заметно дрожащая рука Двалина зажгла свечу. Бильбо сидел на кровати, покрывшийся мурашками и обнявший себя руками от холода. Что еще там придумал себе этот ненормальный гном. Как его все же угораздило с ними всеми связаться? – Я мужчина, – ответил Бильбо, щурясь на свет и пытаясь спасти остатки достоинства. Зубы принялись немилосердно стучать. – И знаю, что делаю. Может, Двалин просто боится, что Бильбо не знает, на что идет, и чем вообще могут заниматься в постели двое мужчин? Бильбо совсем уже было собирается объяснить гному, что он давно уже не хоббитенок, причем сделать это в самых... прямых выражениях. Но гном вдруг встает с пола, отбрасывает одеяло (к счастью, на кровать, и Бильбо тут же в него закутывается). Подходит к окну, возится со старой рамой, наконец, распахивает ее и до половины высовывается. Выглядит это так, словно он собирается выпрыгнуть наружу.