Невероятная история

Двалин пытается не обращать внимания на ледяной ветер, швыряющий в лицо пригоршни мерзлого, колючего снега. Нет, не так. Он как раз пытается обращать внимание именно на снег и ветер. Чтобы не думать о прочем. Завтра над ним будет потешаться вся компания. Послезавтра – весь город. А через неделю – гномы, орки и даже эльфы. Хотя у этих остроухих чего только не бывает. Но Бильбо-то сам... чего? Двалин разгибается и закрывает окно. Руки слушаются плохо. Наверное, от холода. Бильбо сидит на кровати, и вид у него не обескураженный, не возмущенный. Просто усталый. Под глазами темные круги, мокрые волосы повисли сосульками, руки поверх одеяла худые и покрытые синяками. – Гэндальф сказал, что ты – девица, – решает все объяснить Двалин. Бильбо равнодушно пожимает плечом. – Почему ты ничего не сказал, когда мы... произносили клятвы? – слова даются Двалину нелегко. Хоббит молчит, довольно долго. – По-твоему, я должен был знать, что вы держите меня за девушку? Хотя да, Торин же сказал, что я верчу перед вами задницей, – Бильбо презрительно фыркает. – Я думал, я тебе правда нравлюсь. Как и ты мне. Двалину хочется сказать, что он убьет Гэндальфа, если еще раз встретит его на пути. И неважно – маг там или не маг. Хочется сказать что-то еще, чтобы утешить Бильбо, и чтобы все стало опять хорошо. Но Двалин не может придумать таких слов. – А я-то думал, чего все вдруг стали мне помогать. А оказывается, Нори, когда на пони меня подсаживал, за задницу норовил пощупать, а не помочь, – ухмылка у хоббита выходит довольно жалкая. Привычный гнев поднимается изнутри, и Двалин рыкает: – Я этому Нори обе руки с корнем повыдеру, чтобы не зарился на чужих... – Двалин делает паузу, но с честью выходит из трудной ситуации, – хоббитов! – Угу, – почему-то соглашается Бильбо. – Точно. Повыдерешь. Только завтра. Я спать хочу. Двалин стоит в одной рубахе посреди комнаты и смотрит на кровать. Полурослик укладывается с краю, тщательно подтыкает одеяло, и его голова почти тонет в подушке. Двалин отчего-то чувствует себя дураком. Не потому, что Гэндальф обдурил его. Двалин пытается вспомнить, что именно сказал маг, и не может. А потому, что вот сейчас, именно сейчас, он поступает как дурак. Двалин тихонько задувает свечу и тоже залезает на кровать. Накидывает на себя одеяло. Он знает, что Бильбо не спит. И Бильбо тоже, наверное, знает. Они молчат, а потом усталость все же берет свое. Последнее, что чувствует Двалин перед тем как заснуть – это две холодные пятки, прижавшиеся к его ногам в поисках тепла. * * * Двалин знает, что этот корабль когда-нибудь придет за ним. Вообще-то, вся эта ерунда с морем и кораблями – это эльфийские и людские штучки. То ли они там куда-то уплыли, то ли приплыли, то ли недоплыли. Гномам такие забавы ни к чему – слава Махалу, хватает тверди и под ногами. Но это совершенно особый корабль. Он сияет изнутри, на нем нет гребцов, только гордо взметнувшийся парус, переливающийся всеми цветами радуги. Как диамант, ограненный лучшими гномьими мастерами. Даже ярче. Двалин знает, что сейчас произойдет, но не может ни зажмуриться, ни отойти. Совершенные формы (а он, мастеровитый, как и все гномы, понимает отчетливо – формы действительно совершенные, убавь или прибавь хоть чуть – и все будет уже не то) словно надвигаются на него – высокий полупрозрачный борт, сверкающий парус... короткий и звонкий звук, и прекрасный корабль стекает вниз, мимо него, мимо его рук, распадаясь на мириады крошечных, колючих, стеклянных обломков. Не успеть. Не поймать. Не склеить. Стеклянный корабль привез откуда-то дед Фарин. Чуть ли не из самого Гондора. Он стоит высоко, но Двалин был сильнее сверстников уже в детстве. Он придвигает сундук и забирается на него. И корабль проскальзывает мимо его рук, и Двалин рыдает так, что отец даже не ругается. А старший брат успокаивает его, гладит по волосам. Но маленький Двалин безутешен – корабль рыбкой протек мимо его ладоней, и он никогда, никогда больше его не увидит. Блестящие осколки, утратившие всю свою красоту, похрустывают под веником. Двалин вскидывается. За дверью комнаты действительно звякают под веником губернаторского слуги осколки. В окне едва нарождается безрадостное и холодное утро. Двалину никогда не снится первый бой, когда он впервые убил. И впервые оплакивал убитых. Не снится битва при Азанулбизаре, когда убили отца и деда, поле боя стало месивом тел, а потом гарь от погребальных костров выворачивала наизнанку внутренности. А вот кораблик – пожалуйста. Как только случается что-нибудь скверное, детская провинность происходит во сне снова и снова. Рядом едва заметно шевелится Бильбо. Хоббит сжимается на краю кровати, словно пытаясь занять как можно меньше места и отодвинуться как можно дальше. Двалин не шевелится, мысли перескакивают на вчерашнюю свадьбу. Он женился на славной храброй хоббитянке, а оказалось – на парне. Двалин пытается припомнить, что же именно сказал Гэндальф – и не может. Зато он очень хорошо помнит все, что сказал ему Бильбо. И от этого становится совсем худо. Окончательно. Так, что дальше уже некуда. – Я думал, я тебе и правда нравлюсь. Как и ты мне. Двалин решается и кладет руку на плечо хоббиту. Скоро надо будет выходить к остальным, и... И решать, что делать дальше. Бильбо едва ощутимо вздрагивает, открывает глаза и резко оборачивается. Они далеко не первый раз просыпаются рядом, но Двалин еще никогда не видел в глазах Бильбо такого. Страха, смешанного с горечью. Ожидания подвоха. Плохо. Все совсем плохо. – За все время похода мне так не хотелось набить вам всем морды, как за последние сутки. Бильбо говорит это таким тоном, каким матери разговаривают со своими неразумными чадами. Устало и терпеливо. Двалин не видит его лица и не знает, что делать. Что сказать. – Я не знаю, что делать, – признается он вслух. – Ничего, – фыркает Бильбо. – Скажем, что всех разыграли. Потом войдем в Гору, ты получишь свою часть сокровищ, станешь завидным женихом, женишься и деток заведешь. А я вернусь к себе. У Бильбо как всегда все просто. Решается здесь и сейчас. Одно слово – взломщик. Вот только голос у хоббита глухой и усталый. – Ну нет, – отвечает Двалин, глядя в потолок. – Жениться мне уже не придется. Клятвы даны и приняты. – Это про горы, ветер и воду? – непочтительно фыркает Бильбо. – Все это лишь слова. Ты думал, что я женщина, и потому женился. Значит, свадьба не считается. И клятва тоже. Двалин невесело усмехается. – Знаешь, когда-то давно один эльф дал клятву. Из-за этой клятвы потом весь белый свет вверх тормашками стоял целую эпоху. – Я же не эльф, – пожимает плечами Бильбо. Все-таки он не понимает. И не поймет. Потому что он не гном. Не женщина. Слышно, как внизу двигают мебель, наверное, приводят все в порядок после вчерашнего свадебного пиршества. Во рту горчит как от прокисшего пива. Двалин представляет себе, что он выходит и рассказывает все остальным. Неподтверждённая клятва – что может быть хуже для рода? Тут не только Гору не отобьешь, пожалуй, тут самим как бы не пропасть ни за понюшку. – Тех, кто преступает клятву, Махал не принимает в чертоги. И исторгает из нашего племени. Двалину кажется, что он все понятно объяснил. Бильбо молчит и лежит все также отвернувшись. – Я выбрал тебя, а ты меня. Нам надо подтвердить клятву. – Я вчера наподтверждался, – Бильбо зевает досадливо, словно Двалин и в самом деле не дает ему поспать. – Спасибо. – Муж и жена должны соединиться, – ровно уточняет Двалин. – Это подтверждает клятву. Еще миг ничего не происходит. Потом Бильбо подпрыгивает на кровати. Вид у него точно такой же, с каким он когда-то догонял их, размахивая договором. Полубезумный. – Конечно! Подтвердить клятву. Раз надо, почему бы и нет!!! Лицо хоббита плывет, словно он пытается удержать слезы. Или безумный, истерический смех. Двалин не успевает ничего сделать, он пугается такого Бильбо. Или за Бильбо. Чувств слишком много. Все слишком сложно. И осколки стеклянного кораблика словно ссыпаются из силящейся удержать их ладони. Ранят в кровь, но не останавливаются. Бильбо сбрасывает с них обоих одеяло. Двалин, как и подобает новобрачному, лежит в сорочке с вышивкой-заклинанием по вороту, призванным укрепить мужские силы в свадебную ночь. Где ее только нашли...? И кто успел вышить? Бильбо дергает эту сорочку без всякого почтения. Двалин понимает, что сейчас произойдет. Или не понимает. Безумный хоббит. Двалин прикрывает глаза, чтобы не видеть того, что сейчас будет. Ему неловко смотреть на голого Бильбо, ему стыдно и страшно. Хлесткий удар по лицу заставляет его распахнуть глаза. Бильбо нависает над ним, злой и взъерошенный. На щеке блестящая неровная полоска. – Нет уж. Не смей закрывать глаза и представлять на моем месте... Бильбо не договаривает. Только задирает Двалинову сорочку еще выше и делает что-то такое, отчего мужское естество Двалина вздымается к небесам так же гордо, как Одинокая Гора. Двалин снова зажмуривается и тут же опять открывает глаза. Не потому, что так уж боится угроз хоббита, а потому, что по телу пробегает горячая и жаркая волна, и с закрытыми глазами он вообще теряется. Откуда-то, словно из воздуха, Бильбо извлекает флакон темного стекла и брызгает себе на пальцы, на простынь, на кожу гнома. Яростно дергает рукой, и Двалин вскрикивает от неожиданности. Не больно, конечно нет. Просто так горячо и остро, как не должно, не должно быть. Бильбо зол. Он плачет от злости – на него, на свои глупые чувства, на то, что полюбил Двалина за его, Двалина, любовь к нему самому. За пустышку, принятую за золотой слиток. Двалин слышит его мысли так, словно бы они были его собственными. Бильбо делает что-то еще, двигается на нем – легкий, почти невесомый и теплый. Уверенный в том, что Двалин задолжал ему кое-что за все эти унижения. Задолжал себя. Целиком, а не какую-то там четырнадцатую долю. Двалин теряется в потоке своих и чужих мыслей. Но когда член охватывает тугое и горячее, медленно сползающее вниз, он перестает лежать неподвижной колодой. Он обнимает хоббита так привычно, что даже удивляется, почему не сделал этого раньше. Бильбо всхлипывает, закусывает губу и усаживается на него, подогнув колени. Двалин смотрит на него снизу вверх. «Не закусывай губу в бою», – хочет он сказать хоббиту. А еще у Бильбо очень белая кожа с россыпью веснушек и темным полукружьем на шее, там, где солнце ее касалось. И Двалин делает то, что должен был сделать еще вчера вечером. Целует, пробует на вкус, вминает в скрипящую кровать, сжимает в объятиях, едва не падает, удерживает их обоих и даже невнятно ругается на кхуздуле. Бильбо понимает его. Потому что клятвы услышаны. Собравшиеся к завтраку гномы с серьезными лицами слушают, как наверху истошным деревянным визгом исходит кровать, как что-то летит на пол, как к довольному басовитому уханью примешивается нарастающий вопль. Балин сияет, словно свежеотчеканенный серебряник.