Я, арранкар

Боль, мрак, страх и ничего человеческого. В лучших традициях коренного переворота таких же отловленных существ, как я, сгоняют в тупое стадо и являют перед нами «спасителя». Напомаженный, себялюбивый, самоуверенный мессия начинает вещать об эволюции, лучшей доле, звездном будущем и чем-то там еще, но я слушаю вполуха — ищу в толпе хотя бы намек на знакомую кошачью спину или вспышки голубых глаз. Гриммджоу приволокли сюда на цепи? Иначе не пошел бы. Но адьюкасов здесь море, тьма, армия — самое то, что и нужно доморощенному нарциссу с философией Ницше умноженной на комплекс Наполеона. Слова, слова, слова… Дырявая память вопит им не верить. «Мессия» вещает о долге, о самоотверженности, о преданности, о любви к собратьям, и это вызывает лишь смех где-то в бурлящем душами котелке брюха. О да, я «с огромной любовью» пожрала сотни, тысячи пустых, и, если бы не человек на троне, мы бы и сейчас вцепились в глотки друг друга. Наша жизнь давно превратилась в бессрочные игры гладиаторов — пусть победит сильнейший, аве! А пришлый цезарь хочет сломать тысячелетиями существовавшую систему. Играет в бога. Хвастает какой-то удивительной силой, не перестаёт покручивать лазурный шарик в руке и велит всем приготовиться к чуду перерождения обратно в homo erectus. Вспышка слепит глаза, так, что во вскинутом вверх крыле видны кости меж перепонок как на рентгене. Я явно бракованный «человек» или заявленный трюк больше смахивает на шарлатанство? В сердцах опускаю вобравшуюся в когти лапу, готовая высказать всё что думаю, но… вижу море тел перед собой, и мысли испаряются как дым от спички. Агонизирующие. Конвульсирующие. Ломающиеся во всех участках тела будто по кускам. Покрывающиеся в изломах безобразной черной пеной. Пытающиеся отодрать от себя маску как прилипшее намертво расплавленное железо. Кричащие, стонущие, катающиеся от мук, молящие о пощаде того, кто с упоением наблюдает за развернувшейся вакханалией. Он отрывает взгляд лишь тогда, когда, осмотрев павшую недоармию, улыбается тем, кто выстоял в жутком отсеве. Я тоже озираюсь — нас единицы в сравнении с рухнувшей массой. Существ тридцать-пятьдесят самой различной формы и уровня эволюции. У кого-то много лап, у кого-то — щупалец, кто-то скалит клыки, а кто-то нервно дёргает за спиной крыльями. Все одиночки и на далёком расстоянии друг от друга: весьма удобно, чтобы порешить в случае неповиновения — пустые редко действуют сообща и способны уступить лидерство только уничтожив другого. Лидеры-лидеры-лидеры. Гриммджоу не мог не выстоять и теперь жарко раздувает ноздри в авангарде сильнейших. Зверь от ушей до кончика хвоста, сделаться прямоходячим он желает едва ли ни больше всех на этом свете. Несусветно-тупая идея. Трон из полураспавшихся в прах костей. Жуткая мантия из изнанок поверженных. Меня тошнит при виде короля, закованного в цепи, со съехавшим на бок черепом. Клинок синигами его не добил, зато лишил венца. Гриммджоу жадным взглядом сверлит эту покорёженную от удара железку, рвёт когтями песок и едва не танцует от нетерпения, когда сможет человеческими руками задушить нового конкурента. «Риппер». Я вспоминаю терявших контроль вампиров, превращавшихся в мясников, и, когда голубой шарик в руках владыки вспыхивает, пронзая нас магической радиацией, я не успеваю обрадоваться вновь приобретенному нормальному телу. Эйфорию крадёт безумие, а во рту проявляется отчетливо привкус цинка. Меня потряхивает от сальто парадигм. Смотрю на ухоженный маникюр вместо драконьих когтей и вижу под краями куски мяса. Хватаюсь за рот — на языке тартар из человечины, не из пустых, и меня рвёт в песок и на труп бедолаги, которого я разорвала голыми руками на никуда не подевавшихся животных инстинктах. Я пытаюсь избавиться от крови — красный смотрится пугающе, совсем не как синяя слизь или чёрные внутренности меносов, — размазываю её по своему животу, пытаюсь оттереть о бок и замечаю на нём цифру. 48. Она на глазах меняется на 34. Вот значит как… Я выуживаю взглядом из бойни Гриммджоу. Он ржёт. Победоносно. С оскалом от уха до уха, который не в состоянии спрятать даже прилипший к щеке осколок кошачьей челюсти. Голубые волосы, мощная спина, подкаченный зад, крепкие икры — он одет в брызги крови и кишки точно в латы. Он вырывает сердца молниеносно — я даже не успеваю моргнуть, зато замечаю, как цифра под его лопаткой меняется в геометрической прогрессии. Меня накрывает паникой. Либо я, либо меня — ничегошеньки не поменялось в человеческой шкуре! Оглядываюсь по сторонам, проваливаясь глубже в разверзшийся ад, и вовремя останавливаю напавшую на меня девицу с упакованным в осколок брони предплечьем. Она не успевает использовать его как копье — разрывать теперь тонкие шеи получается проще. Я подношу пальцы к носу и возвращаюсь — дурею от запаха жертвы как наркоман. Цифра 34 меняется на 22. Отлично. Спасибо, Гриммджоу, за пример. Мне приходится убить ещё дважды, чтобы оказаться семнадцатой. Я пячусь незаметно назад — стараюсь держаться на расстоянии от единственного «друга». До какого счета ведётся эта борьба? Сколько выстоявших необходимо для синигамо-короля? И нужно ли для победы мне столкнуться с бывшим Пантерой? Я мотаю головой. Не сейчас. Ещё есть мишени для охоты. Мелкая шавка или хлюпик с жёлтыми глазами? Или наскочить на девицу, у которой выпирали позвонки как хребет Гималаев? Трое на одного. Из их пастей тянутся слюни. Во мне не больше пятидесяти кило, из которых пять — длинные до пят волосы и ещё несколько тонн перетравленного духовного харча. Жёлтоглазый распахивает пасть и выстреливает пулей — я чудом уворачиваюсь от укуса. Чудо зовётся «карате» — это я знаю точно, — и я с ноги вырубаю ублюдка, успев свернуть следом шею раньше анорексички с номером девятнадцать. Она верещит точно банши. Я фирменным ударом целюсь в сонную артерию, но она затыкается раньше, когда в её теле появляется на одну дыру больше. — Ничего личного, — скалится Гриммджоу сквозь отверстие в её груди. Банши падает, точно занавес и я вижу эти лютые синие глаза в метре напротив. — Хм? — Ярость вдруг уступает похоти. Мы — люди, нагие и по уши в кровавых доказательствах наших побед, и я не берусь угадывать, что его больше возбуждает в этой картине. — Ничего личного? — вскидываю я в возмущении брови, когда он меняется и заносит руку как меч, но нас обоих огревают по голове: его — великан с одним глазом, а меня — какое-то недооформившееся в человека чудовище с двумя головами в стеклянной банке. Шум в ушах. Камень, будто расколовший череп. Ссора баночных мозго-голов как лучше меня прикончить. Промедление в Уэко Мундо — пропуск в пески пустыни, и я сплёвываю пыль миллионов трупов. — Проклятая стекляшка… — встаю, хоть и шатаюсь. Оборачиваюсь, чувствуя, как по венам течёт гнев, а не кровь. — Ненавижу предателей! — шиплю, и эта боль отдаёт таким глубинным эхом, что мне впервые за сотню лет хочется самоубиться. — Что ты сказала? Я вспоминаю о тех, кто меня приложил, медленно перевожу взгляд, но вгрызаюсь зубами в плечо этого уродца спустя долю секунды. Он падает — колба разбивается, две головешки катятся прочь, а я бросаюсь следом, чтобы даже мокрого места от них не оставить. Растоптать! В фарш. В прах. В небытие. Потому что ни один гиллиан не смеет меня трогать! Потому что меня даже адьюкас больше не заденет! Потому что впредь ни один мужчина не дотронется до меня и пальцем! Грязный предатель! — Сдохни! — Остановись. — Сдохни! — Достаточно. — Сдохни! — Прекратить! Меня опутывают светящиеся путы, но меня трясёт. Пялюсь на песок, на свои пальцы, меж которых торчат кусочки мозгов тех головешек, на мокрое место, что осталось от гиллиана, а потом непонимающе оглядываюсь вокруг. Где? Кто? Что? Зачем и почему? Передо мной — скалящийся по-лисьи синигами, поодаль — новый владыка, а на поле битвы — ещё четверо обращённых. Двое из до сих пор сцепившихся я медленно узнаю. Одноглазый великан держал за шею Гриммджоу, под лопаткой которого намертво проявилась «шестёрка». Бросаю взгляд на собственный бок — тоже шестёрка, только перевернутая. «Значит, Девять», — сглатываю. — Добро пожаловать в Эспаду, Новено, — выдает человек-лис, и по его щелчку пальцев духовные цепи рассыпаются искрами в песок. Он смотрит плотоядно — я единственная девушка из выживших — и этот взгляд заставляет обнять себя за плечи. Дыра слева, аккурат там, где у людей обычно бьётся сердце кажется отвратительной, вывертом природы, но этот стыд секундный. Я — то, что из меня сделали. Асимметрия души. Шрам, что не зарастёт больше. Перепустой и недоженщина. И мои руки опускаются вдоль тела как расслабленные крылья. «Смотрите». — Сумимасэн, — лис смущается теперь и накидывает мне на плечи свой хаори. Я слегка приподнимаю бровь — разве мы не рабы? Всем естеством осязаю запрет нанести этим синигами какой-либо физический вред и суживаю глаза: гипноз? невидимый щит? впрыснутая в кровь синигамофильская вакцина? — В кого вы нас обратили? Кто мы? — Арранкары вашего нового короля — Айзена Соскэ. — Ар-ран-ка-ры… — перебираю я на языке, пробуя на вкус мечту. Лис кивает и вооружается блокнотом с ручкой. Фамилия? Имя? Он являет мне свои холодные глаза и смотрит ими в самую душу, которой давно нет в помине. Воспоминания — как засохшие мухи в паутине, заткнувшей дыру пустого. Я была трупом, она — высосавшим все мои соки пауком. Я слышала её голос. Я до сих пор слышу её крики. — Арисава Тацуки. Да. Так, кажется. Удивление отражается в лице напротив, но синигами быстро прячет его за глазами-щелочками. Он отвешивает позёрский поклон и указывает на путь к владыке. Я кутаюсь в накидку, ступаю по ошмёткам слабых как по ковру из кленовых листьев, мои волосы собирают прах от них как придорожную пыль. — Одногрудая сука, — слышу, когда прохожу мимо сцепившихся арранкаров. Оборачиваюсь через плечо и чувствую, как моя ненависть поднимается со дна зрачков, формируясь в энергосгусток, который выстреливает в голову одноглазому великану и проскальзывает аккурат сквозь его дыру. — Такой же увечный мудак. Ещё раз окликнешь меня — станешь слепым содатом. Гриммджоу хмыкает смешком, но в предателя тоже прилетает. Словом. «Сдохни». Голубой камешек хватает откуда-то блик, и меня как магнитом тянет к Айзену Соскэ. Ноль воли, ноль сопротивления, только мысли, только чувства. Я. Хочу. Убить. Гриммджоу. И я захлёбываюсь этим желанием. — «Месть» — самый неконтролируемый аспект смерти, — заключает владыка. Его пальцы бесцеремонно стягивают с меня накидку, отодвигают копну волос, прикрывшие дыру и цифру. Он прикасается к ней, а я чую яд под тату, закипаю, теряю себя и почву под ногами, будто вновь обретаю крылья, но этот дикий транс обрывается и я вижу в своих руках меч — чёрную катану с поржавевшей гардой в форме сердца. Я смотрю на Айзена, он смотрит на меня: искра, буря, преданность. Я прижимаю меч к пустой груди и покорно склоняю голову. Я наконец-то чувствую себя больше чем пустым. — Прекрасный образец, Новено Эспада. — Зовите меня просто Тацуки, владыка.