Я, арранкар

Белый потолок. Белый пол. Стены в тон. Ковер. Постель. Можно ли убить цвет? Можно. Мертвым не нужны краски и жизнь. Смерть — без отпечатков. Лучший пятновыводитель для душ — сквозная дыра и белоснежные поверх одежды. Мы тени, слившиеся с пустыней забвения. Тотальная стерильность. Я смотрю на костюм на кровати и думаю, что кто-то скроил его наоборот: наглухо затянуто тканью по самую шею, зато разрез посредине длинной юбки как декольте глубиной в Марианскую впадину. Тезис внутреннего голоса про рабство подкидывает новый эпитет. «Сексуальное». Я сглатываю и смотрю на отмытые от плоти ногти: борьба только начинается. Белье, корсет, максимально сглаживающий асимметрию бюста, платье-чулок и сапоги-чулки тоже. У Тацуки длинные ноги и длинная грива: удобная жертва для маньяка. Я бросаю взгляд на зарешеченное окно, думаю про карате и наматываю волосы на кулак. Вжик! Катана с приятным шорохом входит обратно в ножны на боку под спрятанной за тканью «девяткой». Волосы теперь шелестят по платью на лопатках. Под дверь влетает записка с аккуратно выведенным почерком: «Первое официальное заседание Эспады в 19:00. Дорогу укажет бабочка». В конверте действительно обнаруживается проводник, при взмахе магических крыльев осыпавшийся, точно пыльцой, мерцающими частичками. В голове — сказки про фей. В реальности — часы на стене, которые идут в три раза быстрее. Живые, но безмолвные. Ни единого тика. Стерильность съедает все звуки. И стук резиновых каблуков тонет в ворсе ковра, в толще бетона, всюду. Я хрущу шейными позвонками, оттягивая края высокого ворота. Душно. Новая шкура — тоже клетка. Впрочем, дворец пришлого короля — как галереи кафедрального собора. Высокие своды, узкие длинные окна, мощные колоны. Воздуха — море, но интерьер статичен из мертвого мрамора с прожилками погребального пепла. Желание убить кого-то, чтобы разукрасить этот монохром, становится непроизвольным. В коридорах звукоизоляции нет — отовсюду слышатся голоса, топот, шорохи одежд. Бабочка упрямо держит путь вперёд и оглядываться на боковые ходы не оставляет времени. Я сжимаю на всякий случай рукоять меча. Мы — животные, хоть и в теле человека, а мои инстинкты буквально вопят: «Сейчас кто-то всадит тебе нож в спину!» — Голой была краше. Гриммджоу оказывается в одном из пролётов между колоннами — убийцы не прячутся. Расслабленный и мегадерзкий: в хакама, низко повязанных на бедрах, и рубахой нараспашку, что не прикрывала мускулистый торс. В животе — дыра размером с голову. На боку — тоже катана. — Ты оглох или тебе повторить? — Не сбавляю шага. — Отвянь и сдохни. Предатель. Он хмыкает лишь и поворачивает следом. Я чувствую Гриммджоу кожей — его кошачью поступь впитывает пространство, — и это заставляет подобраться как перед затяжным прыжком. Мне бы назад крылья. Моя незащищенная ими спина готовится поймать выстреливавшую руку, способную вырвать жизнь, но наш путь заканчивается внезапно за поворотом. В распахнутых литых вратах стоит свет, длинный стол и одиннадцать стульев. Я вижу пару арранкаров там: уснувшего на столешнице щекой мужчину и парня с розовыми волосами в очках. Он был в числе пяти нас, кто прошел вчерашнюю мясорубку. — Чё встала? — Гриммджоу нарочно задевает плечом и первым пробирается к столу. На него хмыкает девушка с бараньими рогами в зеленой густой гриве. На ней — костюм, похож на рыцарский, а в руках — зачитанная книга. Подобное удивляет меня больше, чем наличие второй женской особи в этом маскулинном царстве. — Любишь читать? — подходит она. — Наверное, — пожимаю я плечами. — В прошлом. — Я Нэллиэль. А ты Тацуки? Я читала список, — и указывает на доску с объявлениями. Я киваю, разглядывая ее приличный костюм, мимо воли сравнивая наши наряды. Из общего — только осколки маски, застрявшие в причёсках. Мой — похож на эльфийскую диадему с симметричными выступами-рожками по бокам. У Нелл — считай, полноценный шлем, только забрала не хватало. Я делаю шаг к ней и не успеваю возмутиться, как упираюсь в невидимый кокон исходящей от нее силы. Настоящую мощь. Сколько душ поглотила эта девушка? И сколько столетий в этом мире находилась? — Ты… не адьюкасом была. Какой твой номер? — Три. — Она мягко улыбается. — Всё верно, я васто-лорде. Поэтому Айзен-сама пригласил меня в свою армию без отбора. Таких как я — единицы. Старк-сама, — поворачивает она лицо к спящему, — тоже один из нас. И, думаю, что… Ее речь прерывает появление Айзена с приспешниками, и я вижу, как Нелл меняется в лице: горящие глаза, румянец на щеках, часто вздымающаяся грудь. Её восхищает новый лидер, и она, извинившись передо мной, спешит занять место по его правую руку, рядом со Старком. Примерой. Я смекаю быстро, что очередность мест зависит от нумерации в Эспаде, поэтому один из последних стульчиков — за мной, но вскидываю брови, когда Гриммджо усаживается напротив и выкладывает передо мной на стол ноги. Во взгляде голубых глаз — столько игры и дерьма, что у меня сводит зубы от желания заехать ему в челюстной осколок. — Гриммджоу, мой друг, твое место чуть ближе, — осаживает его мягко владыка, но Пантера и ухом не ведет — продолжает нагло пялиться в меня и обещать телепатически все муки ада. Игнор — больное место для него, и я неотрывно смотрю на Айзена, готовая внимать каждому слову самозванца. У Гриммджоу вибрирует от рыка кадык, но стул под ним выбивает заявившийся великан, с которым они так и не довыясняли отношения. Пантера вскакивает привычно на четвереньки и шипит, словно вновь оказавшись на поле боя перед меносами. — Об этом и пойдет наш первый разговор, — объявляет король. — Ваши инстинкты. Как использовать их, когда вы стали выше пустых. Гриммджоу фыркает, встает и занимает место напротив оскорбившего его Квинты. По левую руку от него присаживается меланхоличного вида Куатро, а справа — сидевший от него Октава, поправив очки, сканирует Гриммджоу так, будто хочет провести вскрытие. — Итак, — Айзен обводит довольным взглядом свой авангард и начинает втирать нам про полученные мечи, про новые-старые способности, что передались им вместе с нашей природой, про этапы высвобождения и про потенциал силы, способной противостоять синигами высшего уровня. Я не слушаю — у меня дежавю: я всё это уже слышала, видела, знала — нужное подчеркнуть. Лицо Айзена, теперь видоизменившегося до неузнаваемости и утратившего образ простофили, пугает и в тот же момент внушает уважение. Нелл смотрит вообще во все глаза. Но речь не в уважении. В раболепии. В царстве животных ощущать риск противника — в крови. И моя кровь стынет, когда я смотрю на Айзена. Моя кровь боится течь, когда взгляд падает на его катану. Я жду подвоха всё собрание, но нас отпускают целыми, не отравленными чаем и хорошо проинструктированными. В мече у каждого — часть прошлой ипостаси. Время и связь со своим внутренним я — ключ к активации. На всё про всё — три месяца. И волосы отрастут снова, а лучше бы — крылья. — У кого-то новый стиль? Ичимару Гин — левая рука Айзена — преграждает мне путь в одном из боковых коридоров. Хитрых глаз не видно — жуткая улыбка занимает всё лицо, но у смерти свои прелести: перестаёшь бояться злодеев из сказок. — В поединке сподручнее, — хмыкаю и пытаюсь его обогнуть, — вы же в Эспаду бойцов набирали, а не куртизанок. Меня мигом вжимают в стену и опаляют ехидным хихиканьем ухо: — Я голосовал за последнее, если что. Не успеваю моргнуть, как мои руки окольцованы костлявыми пальцами и заведены над головой. В разрез на юбке удобно проскальзывает острое колено синигами, бедро и не только. Он жарко дышит мне в шею, но через миг поперхается воздухом и сгибается пополам, хватаясь за пах. У моей формы также оказывается бонус — свобода движений. Бесценное качество для каратистки. Я припускаю шаг, не оборачиваясь. Реакция, наказание, ликвидация — по боку. Мне не терпится встретится со своим мечом и высвободить хотя бы тень прошлой формы. Вряд ли Айзену интересны будуарные танцы, а не укрепление своей армии, и я ставлю всё на «белое». Он жаждет стать кем-то из нас подобных. Подвидом. Новым видом. Богом. Это всплывает в закромах мозга. И я почти перехожу на бег, будто страшное будущее, рок, бросается по моему следу цербером. Галерея маленьких залов заканчивается балюстрадой на просторном застекленном балконе. Здесь — цветы. Настоящие. Белые розы как в мире, где люди ходят с сердцами. Легкий морозный аромат стоит в воздухе, пара окон приоткрыты и сквозь них привычно падает лунный свет, заливая интерьер густым молоком. Шипы режут пальцы, но даже моя кровь здесь как белила. Вокруг — идеальный порядок, симметрия, баланс. Тихо. Настолько, что Его дыхание за спиной оглушает. — Гриммджоу? Он искажает лицо косым треугольником улыбки, теперь заходившей под осколок маски. На ней клыки такие же острые, как и те, что скалят в мою сторону. — Что тебе нужно? Он сует руки в прорези хакама точно в карманы и гипнотизирует взглядом. Его синие глаза в этих декорациях отдают серебром, голубые волосы — сединой, и даже бирюзовые метки на веках превращаются в грязно-белые. Мне хочется плеснуть на Пантеру ведром воды и отмыть его от нового мира, что поглотил его полностью, но что хочет он? Гриммджоу сокращает расстояние в один шаг и сжимает по-хозяйски мои ягодицы. — Серьезно? — Я закатываю глаза, мысленно разминая колено для второго доминанта. — Я Новено Эспада, а не сдавшаяся слуга. Нужно было отгрызть от меня еще в пустыне, раз всё равно хотел прикон… Он сжимает больно мне подбородок, а я — глубоко втапливаю ногти ему в грудь, в самое мясо. В безумных глазах напротив — моя ненависть, а звериное сердце бьется в центр ладони. Прием короля — не патент на превосходство. — Хм, это действительно возбуждает. Гриммджоу ржет, показывая глотку, в которую хочется плюнуть или перерезать взмахом катаны, и я ощущаю животом его эрекцию. Вторая лапа Пантеры забирается мне нетерпеливо под юбку, но мой меч на боку — наибольший из шипов в этой оранжерее. — Решил пополнить армию Айзена дедовским способом? Гриммджоу слизывает кровь с собственных пальцев. — Мы всадники смерти у ублюдка — мы не рождаем жизнь. Он морщится, глядя на брызги своей крови на моем подоле, а у меня зудит на боку разбуженная цифра. Месть — блюдо, которое подают холодным. Гриммджоу можно использовать как щит, которым можно прикрыть свой зад от Лиса/Ннойторы/Октавы с явно выраженными маниакальными способностями. На верхушке маячил Айзен, собравший весь этот сброд под одной крышей, и вырастить «своего короля» как бонсай — та идея, что способна идти параллельно основному плану. Что-то подрезать, что-то скрутить, что-то повернуть в нужном направлении. Пантера — дерьмовый кусок синей глины, но его интенции — как золотые швы в склеенной чашке. — Эй, Гриммджоу? Он лениво оборачивается в дверях со взглядом «пошла-на-хер». — Пополним армию другим способом? В этом стерильном мире стерильны все и всё, кроме черных помыслов и будущего, брезжившего отнюдь не светом в конце многолетнего туннеля. Раскиданные кляксы на пустынном полотне — те, кто могли бы помочь переписать ход истории, реальность, в которой я очутилась, мир, где мной продолжали пользоваться. Под заинтригованный взгляд Гриммджоу я слизываю его ало-чернильную кровь с катаны и чую вибрации металла, складывающиеся в звуки, а звуки — в имя. В голове — истошный ведьмовской хохот: мой занпакто когтем вышкрябывает номер один в персональной тетради смерти. «Vendetta...» «Наконец-то ты меня позвала». Возмездие — это всегда личное.