Я, арранкар

Два — отличное число для арранкара. Две ноги, две руки, пара глаз и ушей как у настоящего человека. Два этапа высвобождения истинной формы. Два месяца еще в запасе. Место второго Эспады за столом также заманчиво пустовало. Два — девиз для лицемеров. Ичимару — местный Янус, но двуликих — уже двое. Вести двойную игру, жить двойной жизнью, иметь весьма двусмысленные планы Тацуки знает, умеет, практикует. Прошло двадцать два дня, как я увидела Вендетту во всей красе. Зеркало — и нет. Не близнецы, но двойня. Лимб один, но незачем делить пополам тело, разум, душу: каждому нашлось свое место, и целей тоже увеличилось вдвое. «Значит, ты хочешь его?» — Мое зазеркалье покрывается патиной и трещинами. «Как и ты — того, другого». — Вендетта смотрит на протараненные самолетами облака. Мир во мне — Хиросима, а она зовет его «Нагасаки». Жизнь здесь — тлен, застывший в прежних абрисах порох. Задень — и всё обрушивается в сажу. Тронь — и увидишь просвеченную в тысячу рад руку. Здания — сожженные в древесный уголь гигантские коробки, деревья — скукоженные огарки спичек, земля — бездетная пыль. А вокруг — зарево. Мой мир в эпицентре ядерного гриба, и на часах вечное — одна секунда до смерти. «Гриммджоу рядом, но твоя цель — дальше. И ты забыла имя». «Ты тоже. Но он ближе — я чувствую, — и это не Секста Эспада». Зеркало проясняется. У Вендетты — глаза не мои, не синие, не Тацуки больше. В них — кровь и огонь, волосы свисают до пят смоляными реками. На ней — погребальное кимоно с рваным подолом, но истрепанный черный пояс по карате поверх вопит: эта юрэй встала из могилы не для того, чтобы пугать путников пустыми криками. Ее прикосновение к щеке отдает колодезным холодом. Мой панцирь — обложенный камнем котлован. Я протягиваю в ответ руку — платья схожи. Во взглядах — мысль в унисон. «Уничтожим наших убийц вместе…» — двойным эхом по ушам. Я распахиваю глаза и тут же жмурюсь: в комнате контрастно светло — луна режет… И в голове череда бомбивших сознание ассоциаций: Зангецу, Куросаки, Каракура. Вендетта визжит так, что стынет кровь в венах, но у бессердечной Тацуки всё под контролем. Генсей пока закрыт для арранкаров. Я поднимаюсь с колен: конец ежедневной медитации. Дальше — дрессировка одичалых. Комната Гриммджоу — через три коридора, но пустыня зовет его обоими базовыми инстинктами. Когда я нахожу это животное — он облизывает пальцы в сетке из следов когтей на окровавленном песке. Если бы я могла — скормила бы Пантере пустых больше: его рейацу теперь добирает силы в микрорентгенах, но она фонила стабильно вкусным вторым блюдом. На первое — мятеж, и я сама облизываюсь. — Слышал о новых чудесах в решете? — Недобогу мало Эспады и он создает клоны? — Идея состояла в слугах рангом ниже. — Не думал, что Айзен послушается Девятку. В Лас Ночес настораживала немноголюдность. Каждое второе собрание я внедряла всплывшую в памяти картинку в мозги недобога, но пара слов приспешника — вот, что превратило «женские фантазии» в логику. Гин подыграл — играл просто? — и у Ннойторы появился раб, а у Нелл — два клоуна. Кто-то еще раздумывал, кто-то уже отказался, а Октава штамповал себе помощников без помощи хогьоку; у нашего мира — бирюзовое солнце. Гриммджоу на голых инстинктах сторонится бесовского камня: в том течет власть кроить существ как марионетки. Айзен множит армию и хогьоку расширяет границы фантазий этого кукловода. Идея с «фрасьонами» — так обозвал он пополнение — нравится ему автоматической лояльностью. «Нумеросы» из пустыни требуют хлопот больше. За слуг же ответственность берет на себя их хозяин, а перед этим — «муки рождения», симфонию для ушей владыки. — Нам нужны твои друзья. — Склонить Айзена на эксперимент проще, нежели Пантеру. — Нихера они мне не друзья. — Я видела тебя и их тогда… — И? Они сдались, я сожрал их. Ты от одного кусок урвала тоже — может, сама родишь? Я мотаю головой — я долго путешествовала одна, Гриммджоу же имел клику до обращения. Они звали его «королем», они принесли себя в жертву, они сочились силой. От них осталось мокрое место на песке, но не в его клокочущем душами нутре. Так описывала Нелл свой опыт мне. Пеше и Дондочакка выделялись из мяса. — Вот уж не думала, что ты струсишь… — Давно шмотки от крови отстирывала? Я хрущу шеей: обозвать, раздраконить, спровоцировать на драку — я перепробовала многое, но только моя победа толкнет Пантеру к хогьоку. Кодекс чести соседствует в нём с инстинктом выживания веками, и я не та, кто порушит эту догму. Я Новено, а не Секста — если он даст одолеть себя, то мы обменяемся цифрами. Тяжелые врата Лас Ночес протяжно скрипят, медленно и тяжело опускаясь, знаменуя начало комендантского часа. Завтра рано — снова в дозор. Арранкары отрабатывают свою двуногую природу регулярной охотой на прятавшихся в Уэко Мундо васто-лорде. Если бы тех стало пять, счет сдвинулся бы вправо, и я бы не стала Десяткой. Секрет Ямми — это козырь в рукаве Айзена Соскэ, а не просто место за столом Эспады, но я свое пока держу когтями. Нумеросы не вершат революции. Дожать Гриммджоу — мой пропуск в закулисье нашего маленького театра. — Тебя устраивает, что трон короля греет зад синигами? — Меня устроит, если ты просто заткнешься. — Ты же не против вернуть старый порядок. — Я и верну его. Сам. Просто нужно сожрать Бараггана. Я хмыкаю. Новость дня: несмотря на овощное состояние, Сегунда выдавил из себя целых шесть слуг. И у меня загораются глаза: я нашла ахиллесову пяту у строптивой кошки. — Можешь разминать рот, — вооружаюсь словесным копьем, — а заодно руку с Пантерой: у подтоптанного короля — не только скелет под мантией, но и шестерка фрасьонов. У Гриммджоу взрываются глаза как два Гран Рей Серо. Как и проигрыши, Гриммджоу не выносит конкуренции. Один, два, три, четыре, пять... — Какого х… — Аут. — Врата, — киваю. Мы проскальзываем в город в сонидо, чудом не став кормом для тявкающего фрасьона Ямми. Тот тренирует шавку во дворе от нечего делать — ему не нужно выгрызать место под солнцем. Как и Старку. Как и Нелл. Как и таинственному Куатро, который то ли васто-лорде, то ли по совместительству личный фрасьон самого владыки. Мы с Гриммджоу — низшего сорта, и это еще одно копье, которым можно было его прищучить, но я тренирую Пантеру не со скуки. Мы удобно в паре. И это приказ Айзена. — Если я пополню собой твою свиту? Интересует такое предложение? — Пф, ты что, от места в Эспаде откажешься? Тоже что ли сдрейфила? — Отнюдь. Просто хочу уровнять шансы. Шестеро против шести, одна из которых Новено… Гриммджоу останавливается и поворачивается ко мне — во взгляде вновь ярость побеждает похоть, затем ту кроет голод, радужка Сексты темнеет и он тянется ко мне, но клацает челюстями, когда я показываю ему средний палец. — Мы заключим договор. Правилами это не воспрещается. Если не нравится — можешь, добрать нумеросами. Но я бы вспомнила, что из нас двоих не пускаю на союзника слюни только я. Мне вполне в пустыне добычи хватает. Гипноз кошачьих глаз не проходит, и я чую, как моя арранкарская форма плавится и распадается по нитям. Наше незавершенное сексуальное напряжение — в другое бы русло, но Гриммджоу живет одним днем, а не далекоидущими планами. — По рукам? — протягиваю я ладонь. Он фыркает, но сжимает ту в ответ. Прикосновение — иное: горячее как лава, и я слышу сквозь него легкую рейацу пробудившейся пятерки нашей маленькой личной армии. Гриммджоу бесстрашно поворачивает к центральному входу во дворец, где в тронном зале на высоком постаменте сверкает проклятый «породитель арранкаров». Я задерживаюсь на плацу — смотрю издали, как под тенью крыши исчезает сперва его яркая шевелюра, затем белые одежды и кончик занпакто, что заменял Сексте привычный кошачий хвост. — А мне контракт заключить можно? — отлепляется вдруг от ближайшей колонны тощее тело, и проявившаяся в тени широченная ухмылка заставляет покрыться липким потом. Он надвигается как еще один скелет, и Уэко Мундо подходит этому синигами больше чем Айзену. Жизни в нем нет — только маска кицуне, нарисованная на фестивале поклонения духам. — Капитан Ичимару? — Как официально… — Что за контракт? — Аканна. Что я — твой, ты — его, он — Айзена. Всё по-честному, по-нарастающей. — У вас явно хромающая система субординации. В нашем мире — мой номер с краю. Он останавливается на целомудренном расстоянии, но наклоняет вбок голову: его взгляд параллелен — прямо в распахнутую пасть тронного зала. Количество будущих слуг, союзники, предатели, интриги против бывшего короля или настоящего — левая рука господа слышал всё, а знает и того больше. В голове — мысль, как подставить его: лучшая защита — это нападение. Однако Ичимару ничего не говорит — просто стоит, ждет, и когда я слышу душераздирающие крики Гриммджоу, я вижу, как его улыбка убегает за уши. — Может, тоже поиграешь в маленького Айзена, Тацуки-чааан? — кивает он на дверь. — Или в мамочку для выброшенных из меню адьюкасов? — Благодарю, капитан. Мне больше нравится схема, где я — под кем-то. Например, под Секстой. Думаю, он поделится со мной фрасьонами. Лис наигранно кривится, загибая края улыбки вниз. Шмыгнув для пущего эффекта, собирается уже уйти, но аккуратно убирает мои отросшие волосы с шеи и видит, что вчерашних шрамов после тренировок нет. Как и позавчерашней стрижки. В Эспаде двое обладают ускоренной регенерацией, и это мешает моему личному бунту — я тянусь за Вендеттой, чтобы отсечь чужую руку и свои длинные, как у юрэй, патлы. — Я бы на вашем месте поискал то, что скрыто прямо под носом, — ложится ледяная костлявая ладонь поверх моей; Ичимару тоже утопленник этого мира. — Два против двух — ммм, весьма неплохо уравновешивает силы… Сюнпо уносит синигами быстрее, чем я успеваю озадачиться, но новый крик Гриммджоу возвращает меня в рутину. Вспышки новых рейацу — первая, вторая, одна за другой, пока последняя не взрывает в моей душе новую ядерную бомбу. Вендетта орет воинственное Киай, но моя рука всё еще поверх рукояти. Вместе с излучением хогьоку исчезает и тревожный фон, но не вопросы. Спина вбирается в мурашки, и я непроизвольно делаю шаг назад. Следует зайти к Куатро Эспада за бланком договора. Король сделал ход, а моя роль — гамбита. Ужас — лучший учитель сонидо.