Я, арранкар

Крест. Кровь. Крики. Крах иллюзий. Эспада — не билет в рай, а полон мук ад, ждущий отступников. Кровожадный надсмотрщик к пеклу прилагается — без сердца, без глаз, без дрожи в руке, сжимавшей кнут и кромсавшей плоть по кривым, превращая спины в багровое кружево. Я вскрикиваю на каждом ударе, а потом прокусываю губу, проклиная себя за неискорененную в пустыне слабость. Гриммджоу же молчит, Гриммджоу — кремень, с Гриммджоу свисают от плеч до крестца полоски кожи, а в глазах горит ярость масштабом с карту Уэко Мундо. Если тот, кто нас заложил, — крот, то Тоусен — крыса, и сейчас в Пантере инстинктов хищника больше, чем мести — в моем осыпавшемся крошевом сознании. Нас наказывают, кажется, вечность. Целое показательное выступление вместо обязательного чаепития. В первых рядах — бог с кристаллом в ладонях, за ним — тень Лиса, по бокам — более преданные эспадовцы. Нумеросы жмутся по углах от ужаса — все, кроме фрасьона Сексты. Их отправили поблуждать в небытие на несколько часов, а может — суток, а может и вовсе — бессрочно. — Надеюсь, вы уяснили уро… — Свист кнута обрывает знак вопроса, а я отвечаю новым ором. — Вы — животные, поддавшиеся низменным желаниям и забывшие, что значит король и служ… — Новый удар, и боль достает до спрятанных во внутреннем мире крыльев. Меня трясет. Плевать на раскуроченное мясо на ребрах — лишь бы их не задело. — Покайтесь и принесите новую клятву господину! Гриммджоу упрямо держит сцепленными зубы, и это побоище у позорного столба продолжается. И мне хочется тронуться умом, отправиться вслед за Шаолонгом, пережить все психологические ужасы, а не всё это. Под нашими коленями — лужи крови, обрывки одежд давно смешались с кожей, но худшее — монотонные нотации. — Я спрошу ещё раз. Ради господина Айзена. Вы клянетесь впредь выполнять безоговорочно приказы, служить на благо нашей армии и нашего общего дела? — Пошел в очко, — шипит под нос Гриммджоу, и я захожусь в истеричном смехе сквозь оглушающие удары хлыста, сквозь слезы, сквозь жгучую боль в цифре, которую хогьоку будто соскабливает обратной волей. Он тоже боится предателей? Боится силы бóльшей, чем было отмерено? Боится игры, что пойдет не по сценарию? — Заткнись, муха, слышишь, — шипит вновь Гриммджоу, — иначе сдохнешь… Я хохочу и не могу остановиться — даже наше фиаско спутало владыке карты и показало брешь в планах, значит, борьба возможна. И подыхать запрещается! Последний удар приходится по пяткам, а следом раздается указание отвязать нас наконец от крестов, больше смахивавших на колодки. У нумеросов трясутся ладони, пальцы соскальзывают в крови, которой насквозь пропитались веревки, и они боятся даже смотреть на нас, даже дышать рядом, будто предательство и впрямь заразно. Смех пропадает — я вздыхаю не без облегчения. Мои руки падают безвольно, давно онемев, и я думаю, где найти силы подняться с ватных ног, хотя мой внутренний сенсей ликует, что мы прошли тест на выносливость. — Знаете, как в некоторых генсейских странах наказывают воров? У меня дергаются зеницы: еще не конец? Вкрадчивый голос Тоусена за спиной отзеркаливает шорох очень медленно вытягиваемой из ножен катаны. — Воров? — фыркает Гриммджоу. — Вы украли у Айзена-сама ценный экземпляр. Такое заслуживает более жесткого наказания. Поучительного для других и запоминающегося для инициатора. У меня дергаются зеницы во второй раз. Перед глазами — меч Тоусена проходит сквозь плечо Гриммджоу как сквозь масло, — и я сознательно вскидываю под лезвие руку. — Аааааааааааа! Отсеченный кусок по локоть подпрыгивает по мраморному полу несколько раз и приземляется у ног владыки осьминожьим щупальцем. Тоусен не успевает ни разозлиться, ни рубануть во второй раз, как на весь тронный зал раздается спокойное владыкино «Достаточно». Гин торжествующе улыбается мне, той, у кого перекошено от боли лицо, изгрызены в фарш губы, разорвано на спине в хлам платье, а фонтанирующая кровью культяпка заливает краснью стерильные интерьеры Лас-Ночес. Но Айзен довольно хмыкает — второй садистский ублюдок, — и молча удаляется. За ним — свита из восьми Эспад, их фрасьонов и высших нумеросов, а замыкающими — лисица Ичимару и шавка Тоусен. Во всём огромном зале остаются лишь арранкары-уборщики и эхо моих жалобных стонов, атакующее со всех четырех сторон света. — Зачем ты сделала это? — Кошак чертов тоже здесь. — Ты что, в меня… «Я в тебя инвестирую победу, придурок». — Регенерация, — напоминаю, голодными глазами наблюдая за слугами, что брезгливо оттирают зал от следов недоказни. — Простой расчет. Никакой романтики. Наказание — не разевать рот на чужой кус, — прошло впустую и я, зажмурившись, вслепую обматываю обрубок руки подолом юбки. Нужно быстрее покинуть это место. Отправиться в пустыню. Зализать раны. Но пара тяжеленных шагов меняет приоритеты — я поворачиваю к покоям. Линии коридора быстро расплываются как в тумане, а потом туман меняется на вид окровавленных хакама Гриммджоу. Король тащит меня на плече точно добычу, но я в итоге оказываюсь в своей же спальне. Кровать кажется облаком. Я заваливаюсь как есть и отключаюсь мигом, а когда просыпаюсь, то чувствую мокрые бинты поверх ран, которые жутко чешутся. Повязки пропитаны чем-то — в воздухе стоит лекарственная вонь; она переела запах крови. Я едва могу разлепить опухшие глаза, но жмурюсь тотчас от непривычного теплого света. Лампа? За спиной — шорох. Хочу спросить, кто здесь, но горло опухло от многочасовых криков, и я различаю рейацу прежде, чем слышу голос: — Я перевязала руку. Заэль показал как. И зашила раны, чтобы ускорить исцеление. Мне следует предупредить Нелл, что Октава — не лучшая компания ей в друзья, но я радуюсь, что неожиданно сама могу завязать с Трес дружбу, как по ранее заготовленному плану. Сердобольная, да, эта арранкарша не осталась бы в стороне ни от моих ран, ни от моего поступка, и я на миг думаю, что Тоусен тоже играет нам на руку. — Ты влюблена в Гриммджоу? Ты поэтому его защитила? «Сегодня день тупых вопросов?» Я облизываю губы и кривлюсь: их словно крапивой отстегали, и со звериной страстью Пантеры это не имеет ничего общего. Но я вру, памятуя страсть Нелл — книги. Романы. Розовые мечты. Рассказы про барышень в рюшиках. Я понятия не имею, какова Трес в бою, но по уму она напоминает сильно-младшую сестру. И края моей дыры пульсируют сердечным эхом, словно желая стянуться в кучу. — Только не говори никому, — подкупаю, — пускай это будет наш женский секрет. Ее зарумянившееся лицо появляется мигом перед моими глазами, и Нелл оживленно кивает. Рыбка — на крючке, и я притворно улыбаюсь. Почти. После пережитого ада сегодня, теплота и забота Нелл обволакивают как пуховое одеяло. Разум не верит, что пустые могут излучать позитивную ауру, думать о любви, поддерживать дружбу и мечтать о «лучшем будущем». Сказки Айзена заходят этой наивной дурочке глубже, точно он трахает ей тело, а не мозги, и Вендетта проводит когтями по поверхности нашего зеркала. В какой момент месть из личного счета перерастает в борьбу за общую справедливость? Я точно негатив Тоусена — у нас противоположные представления что правильно, что — нет, а главное — для кого; мы — по разные-таки стороны баррикад. Синигами создали нас по своему подобию, а сами мечтают оказаться на нашем месте. Кривая логика воспаленного мозга. Нужно и впрямь что-то пожестче чем лоботомия. Распятый амбициями Айзен, например. На сто кусочков расчлененный Тоусен. И Ичимару с вечной улыбочкой… на разрезанных до ушей Вендеттой щеках. Я морщу нос — улыбаться больно. — Всё еще печет? — Нелл волнуется и приподымает один из бинтов на моей спине. — Нет. Порядок. — Это марш в кишках заставляет встать. — Сколько я пропустила? — Почти трое суток, как Гриммджоу тебя перенес. Раны уже зажили и нити нужно выдернуть. Прости, я не умела шить — могут остаться некрасивые шрамы, если регенерация не справится. Я отмахиваюсь лишь — лучше криворукий васто-лорде в друзьях чем никакого, — но прошу мне помочь переодеться: культяпка отросла только наполовину, до запястья. — Ты поохотиться? Хочешь я пойду с тобой? — Нелл застегивает молнию мне на боку платья, поверх на диво оставшейся цифры «9». — С одной рукой — это небезопасно. Я пожимаю плечами — мы никогда не работали в связке, — но выбраться из застенок дворца — как заново родиться. Пустыня встречает свободой. Здесь можно скинуть маски, сыграть экспромтом, пропетлять меж барханов, точно пьяный актер, — публика не заметит. Я разрываю юбку по бедру — с одной рукой действительно всё дается сложнее, — и обнажаю Вендетту. Нелл изумленно вскидывает брови не то на мой вид, не то на фехтующую левую руку, но я хмыкаю смешком и обращаюсь в слух: в кишках урчит на все просторы. — Если не удастся кого найти, — Нелл сверяется по пескисе уже минут с десять, — всегда можно использовать пилюли-заменители рейацу пустых от Заэльаппоро. Господин Айзен рекомендует. — Это — последнее, что я бы попробовала, даже будучи смертельно голодной, — фыркаю в ответ и наконец-то замечаю нечто похожее на варана. Сонидо не подводит, рука — тоже, и я возвращаюсь к Нелл с «якитори» из адьюкаса на моей катане. Мы гуляем по пустыне еще пару часов — Трес оказывается болтушкой, и рассказывает обо всём на свете. О чрезмерной жестокости Ннойторы на их вылазках, о первичном нежелании примыкать к Эспаде Старрка, о Бараггане, до сих пор считающем себя королем, об Улькиорре, который может тайно тренировать второй этап высвобождения, об Ичимару, который и с ней распускал руки… — Как же тебе удается противостоять им? Ннойторе? Гину? — Вопреки тому, что я кажусь всем милой, у меня блестящая боевая подготовка. — Не сомневаюсь. И впечатляющая рейацу к тому же. Но что, если господин Айзен начнет делать то, что не соответствует твоим принципам? — Нет, это решительно невозможно. Владыка вершит правое дело — хочет восстановить баланс, который синигами нарушают каждый день. Господин Айзен говорит, что Король душ изжил себя, превратился в марионетку в их руках и потому он намерен возложить на себя это тяжелое бремя, чтобы спасти все три мира. Хогьоку знает про эту благородную цель. Он признал хозяина достойным. Невероятным усилием воли мне удается не закатить глаза и не выблевать недавно съеденного пустого обратно. Мало того, что амбиции Айзена, мягко говоря, не заботы обитателей Уэко Мундо, так еще меня воротит от показушной добродетельности недобога. Мне жаль Нелл, искренне. Она заглатывает крючки как леденцы, но это не делает ее менее честной и менее ценной. Когда мы возвращаемся назад, сквозь врата Лас Ночес, и видим шушукавшихся Ннойтору и Заэльаппоро, мои инстинкты трубят о тревоге. Ненависть Квинты в единственном глазу мгновенно множится на два, но прожигает только спину Трес, сколько раз я ни оборачиваюсь. Понесший раз наказание предатель чует в воздухе флюиды иного заговора, хоть я не вижу причин избавляться от васто-лорде. Особенно теперь. Когда недавно всем показали, что сделают с теми, кто позарится на пронумерованное добро владыки. — Почему ты работаешь всегда в паре с Ннойторой, Нелл? Она оглядывается тоже на своего напарника, и я замечаю в ее мирных глазах такую дикую мощь и превосходство, что мой загривок вбирается в мурашки как при встрече с Тией. Нелл умеет вселять страх, но два на одного — убийственное преимущество, проверено. — Мы знали друг друга еще до Эспады. Ннойтора пытается убить меня вечность. Я думаю о том, что нужно держать ухо востро: если я встану однажды на сторону Нелл в борьбе против этой двухметровой саранчи, то только укреплю наше доверие и точно приведу сильного союзника новому королю. — А что Гриммджоу? Его раны… — С ним всё хорошо. Сегодня вернулся последний из его фрасьонов — думаю, им есть о чем говорить, раз они собрались вместе в чайном зале. Хочешь тоже туда пойти? Что отличает Нелл покруче силы — угадывание мыслей. Не нужно извиняться, рассыпаться в деталях, намекать или пояснять — она читает по лицам как текст на страницах. Не знаю, в курсе ли она о нашем контракте с Гриммджоу, но меня устраивает и ее уверенность в моей лояльности тому. С каждым днем Эспада испытывает передел на группки влияния и пособничество, но «шестерки» против «двоек» остаются самыми массовыми фракциями. В зале заседаний, где в семь вечера подают чай, горит свет, однако за столом оказывается пусто, и только хаотично расставленные стулья свидетельствуют о недавнем собрании. Рейши пропитаны следом Гриммджоу, и на радаре рейацу он с остальными пятью точками теперь находится на крыше одной из смотровых башен. Я преодолеваю винтовую лестницу в сонидо за три шага, но когда приотворяю дверь — король не замечает меня. Исходя чуть ли ни пеной, он пересказывает как раз сцену наказания во всех ярких красках, и его фрасьоны вместо того, чтобы испугаться, перенимают хозяйский гнев — их лица строги и полны пренебрежения к синигами. Шаолонг задумчиво потирает подбородок, наверняка прикидывая уже план мести, Эдрад и Наким нервно потирают руки, чтобы навалять обидчикам короля. Меня пугает звук, похожий на тот, когда Тоусен извлек свой меч, чтобы отрубить руку Гриммджоу, но холодные капли на лбу быстро испаряются, когда я замечаю в стороне — это только Ди Рой. Он точит катану о свою костяную головешку, готовый хоть сейчас покромсать врагов Гриммджоу в капусту. Я выступаю из двери больше на свет, на крышу, оглядываюсь по сторонам, и нахожу недостающего фрасьона на парапете башни. Ему будто не до жалоб короля — он смотрит куда-то вдаль, на никогда не менявшийся месяц, черный небосвод, и только подойдя ближе к нему, я замечаю странный дым вокруг его головы — ветер с пустыни вплетает тот сизыми нитями в его длинные светлые волосы. — Откуда ты взял сигареты, Ильфорте? — Хм? — оборачивается тот и показывает мне самокрутку. — Мы отогнали его, чтобы он не курил рядом с нами эту хрень, — подходит Секста. — Простите, ваше величество, — хмыкает без раскаяния старший Гарнц и его взгляд останавливается там же, куда тихо смотрят все — на забинтованный обрубок моей правой руки. Местами сочившаяся еще кровь украшает белоснежные бинты точно печати. На них могло бы быть имя Гриммджоу — я жду самого популярного вопроса. — Вы защитили нашего короля, госпожа. — Шаолонг кланяется мне и заметно смущается: — Это… — …преданность нашей общей идее, — подбираю я правильную формулировку. — К тому же, я могу отрастить руку, он — нет. У каждого свои сильные стороны. Гриммджоу хмыкает, скрещивая целые руки на груди и играя мышцами на голой груди. Я закатываю глаза, он цокает и бросает взгляд на загремевшие цепями опускавшиеся центральные врата. «Банка с пауками закрывается», — бросает невесело он, а я смотрю на красноватые рубцы от карающего кнута, видневшиеся из-под его воротника; они реально напоминают языки адского пламени. — Я думал, что твоя сильная сторона — эти штуки… — Ильфорте перебирает внимание на себя, изображает руками крылья, и я чую их вибрацию каждым свежим шрамом. — Здорово, наверное, никогда не бояться упасть, да? Не всем васто-лорде так повезло, даже твоей новой подружке. — Ты бы поменьше тырил у брата эту траву, — фыркает король, — несешь черт-те что. Ильфорте обещает, что перестанет, затягивается напоследок и выдыхает дым за стену, куда беспощадно выбрасывает окурок. — Так, какой у нас план, ваше величество? — криво усмехается он следом, откинув с глаз длинную челку, а я ловлю очередное дежавю. Гриммджоу беззастенчиво выкладывает в деталях план спуститься в Мир людей, чтобы выманить Тоусена вернуть их назад и расправиться с ублюдком на нейтральной территории. Фрасьоны ликуют, ночной воздух дрожит от смеха короля, но у меня точно не девять жизней как у уэко-мундовских кошек. Впрочем, я позволяю себе заглотнуть крючок, как простодушная Нелл. Ильфорте неотрывно следит за этим, я в ответ держу его под прицелом. Ильфорте смотрит, смотрит, смотрит, и моя дыра вновь пульсирует, будто разрастаясь в диаметре. Где я видела уже эти хитро-бегающие зеленые глаза? Ветдетта верещит как банши.