Я, арранкар

В боковом зрении смазываются от скорости дома. Город знакомый и нет. Ночь — что декорации Уэко Мундо. Реальность осыпается пылью дежавю прямо под носки арранкарских сапог, и я бегу не я, глаза мои и нет, и память, из горла хрип, и злость, и жажда. Руки, ноги, волосы. Нет, я чувствую холодный ветер кожей, сжимаю пальцы, ощущаю жар в щеках — я руковожу телом, но в оболочке — двое. Я и Тацуки, а Тацуки — не я. И наш венец маски пустого вот-вот разлетится надвое, а с ним — и череп. «Заткнись, урод! Ты даже права называть её имя не имеешь! Она из-за тебя умерла!» — Брошенные однажды рыжим мальчишкой слова пульсируют свежим эхом аккурат в дыре, из которой когда-то вилась длиннющая цепь, привязанная к генсейской девчонке. Школа. Додзё. Улица. Дом. Комната. Я вспоминаю маршруты, которые были не со мной, запах вкусной рейацу и коррозию, что стремительно сокращала шансы остаться в форме человека, а не монстра. Не то время, не то место, не та душа. На тропе выживания — я, а Тацуки — всего лишь исходная точка. «Из-за тебя, из-за тебя, из-за тебя…» — Обвинительная какофония в голове перебивает стук моих каблуков и топот чужих ног. Мальчишка-очкарик мчится по мостовой, сверкая пятками. Без шинигамских чудес, голубых стрел, магии демонов или прочего арсенала сверхъестественных штучек. Сонидо загнало бы его как квёлого оленёнка, но я наслаждаюсь запахом его страха, нашей беготнёй по подворотням, иллюзией на спасение, которую даёт она. Вендетта ликует где-то в желудке. Убить, поглотить, наказать, отомстить. Он — враг и тот, кто виноват. Вендетта вибрирует нетерпеливо на бедре. Вендетта — Тацуки, Тацуки — не я… А кто тогда? «Прыгнуть с парашютом вместе? А не испугаешься?» — Другой голос из памяти как ртуть по венам, и я сдаюсь — форсаж включён. Воздуха. Воздуха! Подо мной четыре тысячи метров, сократившиеся до нескольких дюймов, дома — со спичечные коробки, леса и поля — как разлитые пятна зелёнки на ранах… По обратную сторону груди сердце расцарапано в кровь, слёзы создают язвы, гнев — чёрные дыры. Воспоминания проносятся как документальный фильм, запущенный через калейдоскоп, в котором миллиарды чёрно-белых осколков моей жизни, её жизни, чужой жизни и не только жизни, но и смерти. Стоп! Квинси врезается в натянутую в тупике улице сетку забора, а я напарываюсь словно на невидимое копьё, и меня резко отпружинивает отдачей дважды выстрелившего дробовика в глазницы. Чтобы убить — нужно отключить сенсорику, перестать цепляться за слово «человек», отвергнуть глаголы «любить», «желать» добра, «мечтать» и «строить» далеко идущие планы. Можно ли умереть, ещё дыша? Можно ли приютить монстра в своём теле? Можно ли возродиться из костной муки, перемолотой в жерновах из предательства и боли? Я резко прижимаю руки к груди — где самый ценный кусок? Форма по-прежнему прячет главное увечье пустого, я всё ещё я, та, что прогрызла путь из точки невозврата в пункт А. Арисава Тацуки. Арранкар. Ааронирозаменитель. — Ашер… Я вскидываю быстрый взгляд на дрожащего слизняка — он тоже всё ещё здесь. Изнутри собирается сгустком серо злость на него, а во рту — слюна. С голода всё началось. Путь. Обращение. Конец. Его вина. Случайная жертва. Двое рыжих. Вкус первой души и отречение спасения. Я — точно не ангел, кто оказался на перекрёстке между жизнью и смертью, но и не турист с билетом до Каракуры в паспорте со львом и единорогом. — Зачем ты сделал это, мудак? — поднимаюсь, шатаясь, и трясу головой, будто просеивая через сито лишние — личные — воспоминания. — Исида Урю, так? — Имя из списка смерти Вендетты. Это не мой бой, но моё тело. «Выпусти меня. Если бы не он, я бы была я. Без тебя». Она не просит — ультиматумы ставит, будто держит в руке гранату с вырванной чекой. Чека похожа на кольцо от парашюта, и рёв авиамотора со свистом ветра в ушах мгновенно оглушают сознание. Черепная коробка — мой бортовой самописец. Самокат с «Минни Маус», классы фортепиано, выпускное платье из фиолетового бархата, факультет экономики, подработка в IMAX, билеты на чемпионат мира по футболу 2006… «Нет, нет, не то», — кричат мне. Мягкий шлем для карате, развешенные рисунки по комнате, стриженные волосы в первом классе и костёр из платьев с рюшиками. Тесты, турниры, клубы. Чемпионат Японии по карате 2000 года и первая серебряная медаль в копилке взрослой группы… «Нет, нет, не моё», — я в унисон. Очкарик, прислушиваясь, старается обойти, но я выхватываю катану на голых рефлексах. Из ушей будто кровь времени льётся, а из глаз выветривается душа, превращая голубой в серый. Я держу парня на мушке и истерично смеюсь: нет, невозможно потерять чего нет — я уже пуста. Во мне нет дна. Я пожиратель без причины или пауз, и первая жертва моих аппетитов — не случайный призрак, а Тацуки, распластанная на земле раздавленной бабочкой. У неё нимб из разметавшихся пепельных волос, в которые вплетены заколками кусочки мозга… Я осторожно касаюсь затылка. То — не разбитая Тацуки, а я, с пустыми глазами, глядящими в небо, в котором проплывают чужие парашюты и воздушные шары. — Арисава? — зовёт осторожно Исида Урю. — Н-нет, — хмурюсь я, сопротивляюсь, губы не слушаются, а внутри — кричат в рупор «Определись!», «Раздели!», «Найди причину!», «Вспомни, чёрт возьми!». Светлая чёлка набок, ядовито-зелёные глаза, белоснежные Converse 45-го размера… Рыжий непослушный «ёжик», карие глаза с оттенком грусти, футболки с цифрой «15»… «Thirty Seconds To Mars» в наушниках до упаду… Диски со Streets of Rage и война на джойстиках… Запах сигарет Monte Carlo… Кексы с бананом и сёмгой… Парашют… Занпакто… — Цуки! Исида рыпается с места, когда голос Куросаки Ичиго вырывает из хаоса двойных воспоминаний, но у закадычной подруги временного шинигами теперь руки убийцы и грифельно-чёрная сердцевина из мести. Светлая душа, покойся с миром. Я перехватываю беглеца за горло, прямо до хруста позвонков, и вбиваю его хлипкое тело в бетонную стену. Куросаки рвётся в защиту, но его отфутболивает Гриммджоу. Иноуэ Орихиме кидается на помощь, но её мудро удерживает Нелл. Это не сцена казни, а труппа марионеток, которым вдруг обрезали нити. Исида упирается руками, пыхтит, пытается зря высвободится — он без сил сейчас, теперь я помню. Пощады? Не-е-ет. Запрокидываю голову назад — это же не хрипы, а музыка для ушей: Концерт для фортепиано номер двадцать три Моцарта, и мои пальцы вспоминают полированную поверхность клавиш. «Давай, Тацуки, сыграем реквием в четыре руки…» Хватка удваивается, лицо напротив синеет с каждой секундой сильнее, Куросаки что-то кричит из-за плеча Гриммджоу, Орихиме вторит из охапки Нелл, фрасьон Сексты — в замешательстве, потому что они не те, кто сможет остановить пробудившийся аспект смерти Эспады. Куросаки — тот, кто не станет терпеть линчевание даже из страха или уважения. — Ни с места! — я угрожаю Вендеттой прорвавшемуся шинигами. — Осторожно, у пианистов одинаково развита и правая, и левая рука. — Но ты не ходила в музыкалку! — Ты вряд ли знал меня хорошо. Правда же о нём перелистывается в памяти ворвавшимся ветром. Страница за страницей. Как давно заученные ноты «Лунной сонаты» или «К Элизе». Его первые слёзы в додзё. Рождение близнецов. Нападение Большого Удильщика. Встреча с Кучики Рукией. И даже больше. «Вам пятнадцать, верно же?» Тацуки-Вендетта изумляется. Я бы могла стать Нострадамусом в этой вселенной — я знала, что Богоубийцу разрубят пополам, Куросаки приобретёт наручи подчинения, Айзен займёт трон, который вряд ли хотел, а пророчество про Короля уже сбывается… «О чём ты толкуешь? Какая вселенная? Что за пророчество? Куда, к чертям, мы катимся?!» Она обретает свой голос. Вид. Теряет от юрэй длинные когти и те колтуны в неопрятно-длинных волосах, а багровым глазам возвращает небесно-голубой цвет. Наше зеркало никогда ещё не было таким идентичным внешне и внутренне. Тацуки отделятся и нет. Она определяется, существует, звучит, как тот проводник, что привёл меня сквозь тысячу душ в тело адьюкаса. Я превратила её в монстра, и она — отзеркалила. У нас гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд — даже сейчас я чувствую дергающийся в последних секундах жизни кадык Исиды Урю и больное удовольствие от жестокости. — Тацуки-чан! Прошу, не нужно! Тацуки переменяется — ударяется о клетку внутреннего мира как пойманный под склянку мотылёк. Сто тысяч эмоций поднимаются в ней как снежинки в стеклянном шаре, взятом в бережливые руки. Её помнят. Их школьные дни — сувенир. — Тацуки-чан! Исида-кун не виноват! Он не хотел! Это произошло случайно… И что бы ты ни пережила уже, мы всё ещё можем помочь тебе. Куросаки-кун тебя спасёт. Он всех спасёт… — Она оборачивается на кучку арранкаров, дожидавшихся свою, и наивно предлагает им также помощь в виде билета на переправу под названием «Общество Душ». Гриммджоу ржёт в голосину, и это в свою очередь пробуждает меня. Я тоже отделяюсь. Ощущаю чётко свои пределы и чужую жизнь. Мы не половины в одном теле, но и не сосуд с субстанцией. Я — физика, а Тацуки — сердце с проникшими в него спорами мести, подлости и коварства, но каким-то чудом сохранившее ещё что-то человеческое… Исида дёргается в кольце пальцев в конвульсии, и флюгер совести поворачивает на сто восемьдесят градусов. Занпакто звенит в руке, а Тацуки просит контрвозможное — отпустить смертника, чтобы не превращаться на глазах друзей в ещё большее чудовище, которым Я уже стала в её теле. «За какие грехи такое наказание?» — эхо собственных вопросов в начале нашего пути. Я кисло усмехаюсь — теперь я знаю ответ. Я вспомнила не только её, но и себя истинную. — Тацуки-чан… У меня тоже оказываются друзья. Рука Нелл давит на плечо словно пятитонная гиря, но я отпускаю Исиду не из-за неё — его имя выцветает в списке Вендетты, поскольку настоящая Тацуки обладает тем, что мне не присуще. Умением прощать. Исида падает как учебный скелет с подставки, тарахтя костями, но мгновенный кашель от ворвавшегося в его гортань воздуха твердит — он не труп, а всё ещё человек. Пусть. Я убираю катану в ножны: сегодня — не День Милосердия, а Проводы Арисавы Тацуки. Мой взгляд встречается с растерянными глазами обоих рыжих, и я делаю шаг навстречу от имени их старой подруги. Куросаки мгновенно выставляет свой огромный тесак-меч вперёд и спиной прикрывает Иноуэ. Я ощущаю непривычную тоску, пролитую во внутреннем мире, и радуюсь, что не умею уступать Вендетте своё тело. Обида на дистанции меньше ранит. — Как ты сумела стать арранкаром? — единственный вопрос, что осмеливается задать временный шинигами перед тем, как я собралась уйти. — Ты умерла два месяца назад… Я пожимаю плечами: догадки о сдвинутом времени в Лесу Меносов и в Лас Ночес получают прямое доказательство, но не это должно заботить главного союзника Готей-13. Моё появление и мои действия изменили канон. Я не думала, что можно легко прикончить Аарониро Арруруэри и занять место Новено. Не знала, что можно сожрать Тию Харрибелл с Трес Бестиас, а со стен скинуть не Нелл, а Теслу с Ннойторой. Не предполагала, что в Эспаде можно формировать свои группировки, в пустыне — собирать армию, а в опасном противнике — обрести компаньона по игре в го. Задуманный мною ранее переворот, чтобы скинуть узурпатора и вернуть пустым свободу, мог бы сыграть на руку шинигами и сохранить резервы их сил для противостояния с Юха Бахом, но… Я замечаю притаившегося в тени дядьку в полосатой шляпе и с немигающим взглядом, сканировавшим всю нашу арранкарскую компанию посреди горсти каракурских школьников. Урахара. Хогьоку. Печать. Что из этого — всё ещё отрава для недобога? — Владыка ждёт, — бросаю я в воздух остальным. — Наказание тоже. Гриммджоу, не таясь, посылает его нахер, но делает знак Шаолонгу открыть переход. — Где Ди Рой? — Его взгляд пересчитывает прайд. — Струсил, что ли? — Он убит. — Нелл становится с Гриммджоу на одной линии. Я тоже. — Теперь убедилась, что шинигами — наши враги? — бросаю я Трес. Нелл медлит. С минуту рассматривает генсейских детей, а затем мотает головой. Гриммджоу хмыкает: — Если весь Готей такой же, как рыжий недошинигами, то им — крышка. Гарганта с противным скрежетом искажает ночное небо над Каракурой и мы, трое Эспад, поднимаемся по воздушным ступеням как на эшафот. Уэко — не лучший клок мира с его стоячим воздухом и мёртвым месяцем, но даже такой украшает обычный вольный ветер, который ерошит волосы точно расправленные крылья. — Хэй! Вы куда! Гриммджоу, сражайся! Тацуки! — прилетает и мне в спину. — А ты? Ты всё ещё можешь выбрать иной путь и отправиться в Общество Душ, позволь только… Я задерживаюсь на миг, пропуская остальных вперёд, и только потом оборачиваюсь: — Обряд очищения души требует убить меня оружием шинигами, Ичиго, но, поверь, меня этим ты уже не спасёшь. Тацуки во мне поднимает голову, и я виновато улыбаюсь её отражению в зеркале внутреннего мира. Мы выглядим как близнецы, но моя аура не её, далеко не-светлая, а пропитана проклятьями и засохшей кровью. Я Стейси Ашер, мне двадцать один год и я хладнокровно убила своего парня из мести за предательство, но это слабенькое оправдание. Души убийц не перерождаются ни в одном из миров, религий или историй со счастливым концом, значит, чтобы не попасть в Ад мне остаётся только выжить снова и прожить арранкаром вечность. Гарганта захлопывает пасть у меня за спиной, и я чувствую себя… дома.