Глава 6: Голоса прошлого и настоящего
21 марта 2016 г., 01:35
Ветер над Морозными горами почти утих, словно потерял к людям, выстроившим на склонах надежные укрытия, всякий интерес. Целую неделю стояла хорошая погода, неизменно радовавшая скаутов Инквизиции и членов небольшого отряда, сопровождавшего Вестников на встречу с Владычицами церквей. Лучи проникали под одежду и растекались горячими пятнами по броне, но даже тепло солнца не дарило больше привычного успокоения – одного взгляда в небеса хватало, чтобы уродливая рана большого разрыва напомнила: мир хрупок, завтра, возможно, не наступит.
Некоторые из солдат боялись, что дыра в небе проглотит солнце, и настанет вечная холодная ночь. Другие во время привалов говорили, что Разрыв напоминает им замершую на месте грозу – вроде бы, в прошлом они были моряками, а причудливое воображение последних было хорошо известно. К счастью, солдаты Инквизиции готовы были продолжать свою службу даже перед лицом гибели мира. Как выразился один из бывших моряков: «Тонут те корабли, команды которых ничего не делают». Дальше следовали рассуждения о штормах и «оке бури», непонятные сухопутным Вестникам и Искательнице. Варрик, возникавший то у одного походного костра, то у другого, или всё понимал, или запоминал, чтобы разобраться потом.
Так или иначе, благоприятная для путешествий погода была кстати. Дорогу в столицу Орлея пришлось начинать в Ферелдене – почему-то в империи не оказалось ни одного конезаводчика, готового поддержать Инквизицию. Оставалось решить, о чем это говорило больше: об отношении орлесианцев к новой организации или о состоянии дел орлейских фермеров. Но это были проблемы Жозефины и Лелианы, а не Кассандры. От нее требовалось доставить обоих вестников, от которых зависело выживание мира, в Вал Руайо.
По пути в столицу Орлея Эвелин держалась особняком, а вечерами, когда путешественники между делом вели разговоры ни о чем, убегала тренироваться в лес. Кассандре оставалось только тайком следовать за нею и охранять. Для разнообразия – от добропорядочных грибников и охотников. Инквизиция не могла допустить, чтобы кто-то принял Вестницу за еще одного отступника и тайком пристукнул. Или переполошился и перепугал ближайшую деревню.
Эвелин подобная опека, когда кустарник был недостаточно густ, чтобы скрыть воительницу, только раздражала. Видимо, старые заслуги и впрямь чего-то стоили, потому что Вестница припомнила пару магов, отзывавшихся о Правой руке Верховной жрицы уважительно. Удостоверившись, что имеет дело с той самой Кассандрой Пентагаст, Эвелин начала относиться к ней с заметным уважением – не последнюю роль в этом, как думалось воительнице, сыграло её признание роли магов в спасении прошлой главы Церкви. Да и то, что на нее, в отличие от Максвелла, Искательница не набрасывалась с обвинениями. Но чем дальше отряд уходил от Убежища, и чем чаще девушка замечала тень своей заступницы, тем напряжённой становились их отношения.
В этот вечер волшебница не стала углубляться в лес. Оглянувшись и убедившись, что лагерь остался на достаточном расстоянии, и поблизости нет сушняка – становиться причиной лесного пожара Эвелин явно не собиралась – волшебница воздела посох и обрушила на узловатый дуб целую лавину огненных шаров. Кассандра выглянула из-за ствола дерева, покачала головой и принялась выискивать взглядом что-нибудь, что можно было бы использовать вместо тренировочного манекена. Она была не наемным убийцей или бардом, привычным часами стоять неподвижно, не выдавая себя даже шорохом. Стоило тоже заняться тренировкой, чтобы как-то объяснить своё присутствие. Долгие переходы выматывали, но воительница верила, что могла довольно убедительно заявить, будто ей сложно заснуть, не отработав пару ударов. Все знали, что Кассандра воин до мозга костей.
Варрика она заметила совершенно случайно. Проклятый городской гном стоял привалившись спиной к одному из деревьев, засунув руки в карманы и щурясь, как кот. Его одежда – сплошные яркие, пусть и поношенные тряпки – должна была сразу привлекать внимание, но в ранних сумерках коротышка просто растворялся. Может, он и не умел ориентироваться за городскими стенами, как старался убедить всех и каждого, но на способность становиться просто демонически незаметным это не влияло. Воительница в который раз напомнила себе, что Тетраса опасно недооценивать, и послала ему убийственный взгляд. Гном ответил изящным поклоном. Потом он кивнул в сторону полянки с Вестницей, прижал руку к груди, хитро ухмыльнулся и поправил распахнутую на груди рубаху. Кассандра подняла бровь. Гном закатил глаза и махнул ладонью в сторону лагеря. Воительница нахмурилась. Варрик сделал страшное лицо, осенил себя святым знаком и скрестил перед лицом руки, изображая эльфийские уши.
Сообразив, наконец, о чем речь, Кассандра дернула уголком губ и, стараясь не шуметь, отправилась к палаткам и кострам. Пора было спасать Максвелла из бездонной ямы социальной неловкости. Солдаты испытывали перед Вестниками трепет, кроме того относили юного аристократа к начальству и составлять ему компанию не желали. Нет, конечно его не гнали от костра и даже отвечали на его вопросы, но кроме Советников и парочки примазавшихся к Инквизиции отщепенцев расслаблено себя вести в его присутствии могла только разведчица Хардинг. Которая была гномом, что не делало ситуацию проще.
На привалах и по вечерам Тревелиан оказывался в обществе Тетраса или Соласа – оба пытались вежливо втянуть его в беседу, чем доводили до паники. Кассандре было почти жаль оствикца. Несмотря на принадлежность к королевской семье, она, воспитанная дядей-мортилитаси, ко времени встречи с большим миром была лишена хотя бы той иллюзии, что эльфы – которых хватало среди его знакомых магов – глупее людей и едят человеческих детей на завтрак.
Варрик, если что, смог бы прикрыть волшебницу, а долго сердиться на него у той не получилось бы.
* * *
В разбитом на ночь лагере было тихо, как и всегда, когда у костра оставались только Тревелиан и Солас. Исчез даже хоть как-то разряжавший обстановку гном. Искательница, должно быть, как обычно обходила посты и говорила с разведчиками, а волшебница тренировалась. Хотя отсутствие последней даже радовало. Всю дорогу Эвелин вела себя по отношению к Максу враждебно, словно он что-то сделал, но молодой воин никак не мог вспомнить, что. Уголек откатился к босой ноге Соласа, но эльф в последний момент подтолкнул его веткой обратно в костер. Максвелл который день пытался подобрать слова и спросить чародея, не нуждается ли тот в паре нормальных сапог. Бродяга-отступник мог посчитать, что с ним играют в благотворительность, или решить, что Тревелиан упрекает его в неспособности позаботиться о себе. Дома всё было так просто – Максвелл знал, как говорить, чтобы быть понятым верно. Сейчас же… Юноша до сих пор не представлял, о чем можно говорить с эльфом – к счастью, хорошо воспитанным – а тот мог распинаться только о Тени, духах и всём, что от них узнал. Возможно, это было интересно с академической точки зрения, но Тревелиан предпочитал не касаться таких опасных материй. Ничего откровенно еретического отступник не говорил, но юноша устал опасаться каждого еще не произнесенного тем предложения. Чего стоило только рассуждение о битве, в которой погиб Кайлан, король Ферелдена. Как можно было с таким серьезным лицом утверждать, что истина не одна? Самое страшное, что аргументы эльфа о том, что каждый участник бойни видел свою картину, а значит каждый, по-своему, был одновременно и прав, и заблуждался, начали казаться Максвеллу… разумными. Он не один раз слышал истории о том, как люди позволяли всяким вольнодумцам себя запутать и начинали потом всерьез сомневаться в самых очевидных истинах. Вроде: «Я существую или я только думаю, что существую». От сомнений в неоспоримых фактах было рукой подать и до ереси Кун… В пятый раз за вечер предложив Соласу еще отвара – и выставив себя идиотом, потому что это начало походить на издевательство – Максвелл водрузил на крюк над костром котелок. Помешивая серую массу каши и мясных волокон, он занял свой ум размышлениями о том, как шли дела у матери Жизель и её птенцов. Хватало ли теперь на Перекрестке мужчин, чтобы охранять беженцев, охотиться и строить дома? Когда отряд проезжал там на пути к объездчику, то некоторые беженцы уже достаточно набрались сил, чтобы помогать заготавливать лес и мясо. Проблемы это не решило, ведь в процветающий лагерь тянулись люди, и на троих способных работать всё еще приходилось пятеро едва держащихся на ногах, которых еще предстояло накормить и отогреть… Максвелл пообещал себе, что чем бы ни закончился разговор со жрицами, он вернется на перекресток и постарается помочь, чем сможет. Не потому, что ему хотелось возиться с охотой на диких баранов и поиском отбившихся беженцев – потому, что не хотелось этого делать совершенно. Очень легко было выбросить чужое горе из головы, не видя его, но Создатель озаботился тем, чтобы тыкать Вестника лицом – как слепого котенка – в разоренные деревни каждый день. Инквизиция – а значит и он сам – пообещали матери Жизель поддержку и защиту, а обязательства следовало выполнять. Ни один настоящий дворянин, чьи герб и девиз хоть чего-то стоили, не смел с этим утверждением спорить. Искательница вернулась, обменялась с Тревелианом кивками и принялась не то обсуждать с эльфом запасы отряда, не то советовать отступнику не привлекать к себе по прибытии в Вал Руайо лишнее внимание. Помешивая кашу и прислушиваясь краем уха, Максвелл удивился тому, как непохожи были три встреченные им и посвятившие себя Создателю женщины: воительница Кассандра, храбрая и умеющая непредвзято относиться ко всем встречным – пока они не подозреваются в нападении на духовное лицо или не были Варриком – мать Жизель и сестра Лелиана. Посмотрев на шпиона Инквизиции, в крепости и чистоте веры которой невозможно усомниться, Максвеллу стало как никогда ясно, что служить Создателю, наставляя Его детей, дано не каждому. Преподобная мать – это не просто титул в клерикальной иерархии, это больше, чем желание и призвание. Это дар, который давался женщинам свыше. Невольно его мысли снова свернули на то, как отряд встретят служительницы в Вал Руайо. Вестники уже несколько раз обсуждали возможные варианты с Кассандрой, которая лучше многих знала внутреннюю политику Церкви, но не думать о скандале не получалось. Максвелл не считал себя робким человеком, но одно дело было, чувствуя свою правоту возродить древнюю Инквизицию, а совсем иное – лицом к лицу выступить против женщин, облеченных правом нести волю Создателя. Каждая из них знала о служении людям и воле творца мира больше, чем он изучил когда-либо. И не просто прочитав «Проповеди святой Бернардины с комментариями», а исполняя свой долг дольше, чем он, не более чем наглый щенок в их глазах, прожил. Каша стала совсем густой, деревянная ложка едва проворачивалась. Максвелл бросил в котелок щепотку соли – на этот раз, кажется, вовремя – и вернулся на свой расстеленный плащ. Тот уже совсем испачкался, но заставить себя сидеть на траве Тревелиан не мог. Может, это было не слишком доблестно, но хотя бы не сыро. В низинах вечерами выпадала роса. Максвелл старался не подавать виду, но его всё чаще беспокоило отсутствие вестей от родителей. Чем больше он размышлял, тем лучше понимал, что не может точно предсказать их реакцию на то, что сын осмелился оспаривать правоту верхушки церкви. Может, он не получал весточек не из-за далекого даже для почтовых воронов расстояния, а потому, что в столе какой-нибудь Владычицы церкви уже лежала бумага, в которой дом Тревелиан от него отрекался? Царапнуло внезапное подозрение: а что если сестра Лелиана или посол Монтилье уже получили такое письмо, но не стали показывать ему, чтобы Максвелл в ужасе не покинул Инквизицию? Юноша тряхнул головой, отгоняя подступившую тревогу. Фантазии никак не могли повлиять на важность его миссии. Удостоверившись, что Искательница закончила разговор с эльфом – не хватало еще, чтобы все решили, будто он пользуется своим положением, чтобы безнаказанно перебивать всех вокруг – Максвелл принялся выспрашивать у Кассандры о её месте в обширной королевской семье. Родословные древних фамилий были так запутаны и так причудливо переплетались, что поиск общих родственников для представителей высшего общества оставался актуальной шуткой уже несколько веков. Место Искательницы в очереди на корону Неварры Тревелиана не интересовало, но после размышлений о своих близких хотелось хоть немного понять семейные обстоятельства спутников. Ждал ли Кассандру Пентагаст кто-то, беспокоилась ли она о ком-то, тревожила ли близких её роль в создании Инквизиции… Еще история со спасением Верховной Жрицы от дракона должна была научить Максвелла тому, что на предсказуемые ответы рассчитывать не стоит. Сперва воительница отвечала охотно, но когда речь зашла о её брате, помрачнела и замолчала. Тревелиан не стал продолжать расспросы. Разлившуюся в воздухе неловкость – немного похожую на запах подгорелой каши – почувствовал даже отступник, потому что пробормотал что-то об Эвелин и новом способе накопления маны и поспешил скрыться в лесу. По крайней мере, Максвелл искренне надеялся, что дело в тактичности мага, а не в страхе перед его кулинарными способностями. Тревелиану и прежде приходилось готовить – с друзьями на охоте, которую устраивали каждую осень. Хотя тогда содержимое котелка служило лишь закуской к вину, а вина было много… Шурша, позвякивая болтами в сумке и круша ногами сухие ветки, из подлеска вышел гном и поспешил к костру. У котелка он замер, пристально всмотрелся в кашу, словно мог прочитать по её текстуре своё ближайшее будущее, вздохнул и спросил: - Это народный ферелденский рецепт? Искательница фыркнула, обозвала его изнеженным горожанином и зачерпнула ароматного месива в миску. - Пахнет неплохо, – всё же решился Варрик и принялся искать свою ложку. – Не принимай на свой счет, Заумник, но тебя Андрасте бережет, а меня нет. Хоть я и красивее. Поди пойми этих женщин. Несмотря на полные подозрений взгляды, свою порцию гном уничтожил в мгновение ока и даже наполнил миску во второй раз. Вряд ли повар в его любимом «Висельнике» готовил лучше Тревелиана. Улучив время, пока каша остывала, Максвелл расспросил о семье и коротышку. Тот оказался совершенно возмущен деловыми качествами старшего брата, а о матери упомянул коротко и уклончиво. То, что он не упомянул ни об отце, но и подробностях смерти Бартранда – так звали его брата – удивило Тревелиана. Гном любил играть со словами и молодой человек ожидал, что собственную биографию тот превратит в захватывающую историю… Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – болтун и весельчак Тетрас не спешит вытаскивать на всеобщее обозрение болезненные воспоминания. - А что можешь рассказать нам о своем домашнем очаге ты, Заумник? – если Максвелл и был прав, по улыбке гнома об этом нельзя было догадаться. – Ты младшенький, это я помню, но сколько же тогда старших? Может у тебя уже и племянники есть? Мне, помнится, приходилось пару раз вести дела с твоим дядюшкой. Большой человек в торговой палате, ему палец покажи – руку отхватит… Или Фабий Тревелиан тебе не дядя, а кузен? - Он младший двоюродный брат моего отца, – подсказал Максвелл, – и прошу, не надо говорить о нем так, словно он медведь… Нет, я признаю, что он весит, как медведь. И даже что немного похоже пахнет. Мы даже стараемся не приглашать его на охоту, чтобы случайно не перепутать… Но дядя Фабий, всё таки, благородный лорд. Шутка была не самая оригинальная, но ухмылка Тетраса провоцировала. Как и любимый меховой плащ родича, бывший вечной мишенью колких замечаний на семейных обедах. - Я не буду утомлять тебя перечислением всех дядьев и кузенов – Тревелианов в Оствике много. Мы привыкли к большим семьям еще во времена войны за независимость – так было больше шансов, что хоть кто-то уцелеет. Сейчас Оствик – свободный город, но привычка осталась. Кстати, не думаю, что упоминал об этом раньше, но мать моей матери из Киркволла, возможно ты слышал о киркволльских Люцерах? Или об Амеллах – это была довольно известная в Городе цепей семья и из них родом моя пра-прабабка? Хотя вряд ли – оба рода прервались еще до пятого Мора… Ложка Кассандры стукнула по дну миски, а гном почему-то обернулся. Под грузом пары пристальных взглядов Максвелл почувствовал, что увлекся и нервно улыбнулся. - Но ты спрашивал не о древних покойниках, – Тревелиан пошевелил ладонью, отмахиваясь от такого далекого прошлого. – О себе я рассказывал уже не раз, что же до моей семьи… Мой отец вот уже восемнадцать лет является главой дома, так что дел у него много, и время вместе мы проводим нечасто. Он строгий, но разумный человек и, насколько я могу судить, хорошо справляется с делами семьи. Моя мать здравомыслящая и утонченная леди… хотя иногда она впадает в крайности. То увлекается орлейской модой, и нам приходится спасаться с устраиваемых ею приемов, то ударяется в благотворительность. Сама она, к счастью, не отправляется нести Песнь Света в публичные дома и эльфинаж, но принимается выделять щедрые суммы уличным проповедникам. Несколько лет назад один из них оказался шарлатаном и попытался просто сбежать с деньгами… Но, как я говорил, мать очень здравомыслящая леди и приставила наблюдать за этим проповедником двух человек – с тех пор обмануть её больше не пытаются. Максвелл украдкой подбросил соли в свою порцию и продолжил: - У меня два старших брата – о них я, кажется, уже упоминал прежде. Еще была моя сестра-двойняшка Ви, в детстве мы были очень близки. Ближе, чем со старшими братьями, хоть она и была девчонкой. Помню, как мы слушали истории о подвигах предков, а потом изводили всех, носясь по саду и нижним этажам с деревянными мечами… Перед внутренним взглядом Максвелла с яркостью, свойственной воспоминаниям детства, расцвели картины прошлого. Он даже не сразу понял, что продолжает говорить вслух: - Помню, как одна из старших кузин, которую мы сбили с ног, отчитала Ви за такое поведение и сказала, что воительница может заработать кучу шрамов или остаться без носа. Ви очень испугалась, ведь ей нравились красивые платья, и она любила подглядывать за балами – нас еще не пускали в зал, но она часами простаивала у двери для слуг. Тогда сестренка насела на отца, и тот сказал, что девушке не обязательно рубиться на мечах и в тяжелой броне, а можно стать лучницей или изучить бой на кинжалах. Тем же вечером мы сделали ей лук – за сломанный куст попало, почему-то, только мне – и целую неделю изображали, что ведем войска на Тевинтер. Иногда к нам присоединялась даже братья – тогда мы разыгрывали, будто Ви попала в плен, и я её спасал. Или наоборот.… Это была лучшая весна в моей жизни. В груди закололо, но Максвелл решил договорить до конца. Как можно было ждать от товарищей откровенности, если сам не мог на нее решиться? - Потом в городе началась эпидемия. Кто-то говорил, что её привезли ривейнские моряки, кто-то – что торговцы из Андерфелса. Наша няня верила, что её вызвал сам Архидемон – тогда как раз начался пятый Мор… Отец отослал нас с матерью в загородное имение, но болезнь добралась и туда. Мне казалось, что Ви справляется лучше меня - сам я метался в горячке и был уверен, что умру. Но, как видите, выжил, а Ви – нет. Это было... жутко. Я просто не мог себе представить, как это – выходить на улицу, заниматься с наставником, просто завтракать без нее. Мы часто ссорились, но всегда были вместе. Делили пирог за столом или подарки, привезенные отцом. Я ревновал к ней друзей. Остаться одному было очень… непривычно. Даже когда нас из общей детской расселили в разные спальни, мы ночью перестукивались через стенку. В первые месяцы матушка была очень сурова ко мне, проверяла, что я делаю, не скрываю ли чего-то от нее, таскала меня на проповеди… Мне казалось, что она меня ненавидит за то, что выжил только я. Но потом понял, что матушка просто волновалась и боялась потерять меня вслед за Ви. Уже заканчивая свой рассказ, Максвелл почувствовал досаду и даже стыд. Он понимал, что кажется товарищам человеком, совершенно не знакомым с тяготами и бедами. Даже гном и эльф повидали в жизни так многое... Не хотелось быть в их глазах баловнем из стеклянного дворца. Втайне Максвелл надеялся показать Искательнице и им, что тоже переживал горе. Теперь же, в сгущающейся темноте, под сочувствующими взглядами он испытывал неловкость. Самая трагическая страница его жизни, по сравнению с проблемами той же Кассандры звучала жалко. Он не часто вспоминал о сестре – да и кто в двадцать лет вспоминает о детстве? Сперва память причиняла боль, он плакал по ночам, но потом отец взял его за руку и сказал, что нужно просто забыть и жить дальше, что это его долг, как выжившего. Рассказал, что Максвеллу, как мужчине и воину, еще придется столкнуться со смертью… – Должно быть, вы с сестрой были очень близки, – заметила Искательница, думая о чем-то своём. Возможно, о брате. А может силилась вспомнить себя в детстве. – И, скорей всего, очень похожи внешне, – подхватил Варрик. – Знал я в Киркволле одних двойняшек… Всюду ходили вместе, это было забавно. Особенно, когда они начинали делить понравившегося парня или кинжал. - Думаю, если бы Ви была жива – непременно увязалась бы со мной на Конклав, – усмехнулся Максвелл. – Ни за что не пропустила бы такое событие «И, скорей всего, погибла бы, ведь у нее не было бы крепких доспехов и шлема,» – добавил он про себя. Максвелл чувствовал себя очень странно: дома было не принято обсуждать Ви и думать, какой она могла бы стать. - Хотя, может, она стала бы светской дамой и интересовалась бы только орлейской модой и антиванской поэзией, – оживился Тревелиан. – Кстати, об орлейской моде – неужели они носят маски даже в неформальной обстановке? И на дуэлях? Разве это не сужает обзор?* * *
Эвелин швырнула в почерневший ствол последний огненный сгусток и пошатнулась, чувствуя, что выжала из себя всю ману до капли. Теперь не хватило бы сил даже на простейшее заклинание света. Она огляделась по сторонам, добрела до края поляны, а потом плюхнулась на пенек и сжала голову руками. Эвелин не была готова увидеть этот герб, услышать эти девиз и фамилию… снова. «О, Создатель, как же он вырос!!!» – едва не сорвалось с губ девушки. Если бы Максвелл был похож на… лорда Тревелиана, она бы сразу его узнала. Почти опустевшая склянка с целебной мазью звякнула в поясной сумке и Эвелин принялась лихорадочно распутывать бинты. Лицо уже совсем зажило, но, к счастью, спутники тактично позволяли ей заботиться об ожогах в одиночестве. «Мы не похожи, – в который раз повторила она себе. – Никто не догадается». Возможно, перед въездом в Вал Руайо стоило попросить сшить себе маску? Это позволило бы потянуть время до тех пор, как жрицы вынесут своё решение… Нет, попытки скрыть лицо только привлекли бы лишнее внимание. В конец-концов, не было ничего странного в сходстве двух оствикцев. Эвелин, когда-то в прошлой жизни Тревелиан, прижала ладони к лицу и почувствовала под пальцами те же черты, то и у брата, но изящней и мельче. Она вовсе не ненавидела счастливчика Макса и не оплакивала свою судьбу – видят Андрасте и все драконы старого Тевинтера, узнать, кто твоя семья не по крови, а по духу было огромной удачей. Чтобы демоны перестали принимать облик лорда и леди Тревелиан, чтобы прекратились сладкие сны о возвращении домой, сотканные рогатыми красотками, ей пришлось отпустить гнев и забыть о прошлом. У Эвелин хватало друзей. Ей нравилось изучать старые книги о магии и не только. Нравилось спорить вполголоса вечерами в общей спальне о природе богов авваров и долийцев… Действительно любящие жалеть себя маги не выживали, как и по-настоящему глупые – и те, и другие очень быстро попадали в объятья демонов или храмовников. Хотя, чтобы попасть в объятия последних, иногда достаточно было и просто хорошо выглядеть. К счастью, новый рыцарь-капитан оствикского Круга отличался крутым нравом в отношении не только магов, но и подчиненных, а Эвелин еще в детстве усвоила, что лишнего внимания к себе привлекать не стоит. Она нравилась нескольким парням, но ради них рискнуть и нарушить запрет желания не возникало – им точно также нравились все остальные молодые женщины в Круге. Был, правда, один молодой храмовник, который нравился Эвелин, и ради которого рискнуть почти стоило… Девушка так и не решилась ему признаться – но ведь главное, что в её жизни даже Любовь случилась! Та самая – прекрасная и печальная, но ничем не омраченная, о которой писали поэты. Эвелин подозревала, что от некоторых бед её защитила фамилия. К восставшим она присоединилась не от отчаянья, а потому, что у нее были глаза, позволявшие видеть тех, кому повезло меньше, и совесть, чтобы не говорить, будто они сами во всем виноваты. В конце концов, все они: принцессы крови, сыновья баннов, дети богатых торговцев, прачек и крестьян, были в одной лодке. Думая так, удавалось убедить себя в том, что, просидев взаперти десять лет, она ничего не потеряла. Эвелин не считала себя несчастной. Она годами так не считала, но встреча лицом к лицу с братом, который еще и не затыкался о семье, заставила думать обо всех упущенных возможностях. Девушка старалась держать гнев под контролем – гнев на себя, за то, что распустила сопли, стоило только подтолкнуть – но любезным её отношение от этого не становилось.* * *
Церковь осуждала роскошь. Даже в утонченнейшем и богатейшем Вал Руайо, где человека не примут всерьез, если его маска не достаточно уважаема, а рубашка прошита нужной нитью, Церковь осуждала роскошь. Естественно, последняя развращала души и уводила верующих прочь от идеалов андрастианства только когда находилась в частных руках и потворствовала тщеславию отдельных людей. Роскошь, посвященная воспеванию милости Создателя и пророчицы Его, была делом совсем иного порядка. Конечно, стены залов и коридоров огромного комплекса Великого собора были отделаны лучшим мрамором и бесценным деревом не ради жриц и прочих служителей. Если ногам Владычиц церквей было удобно ступать по густым коврам, то это являлось лишь совпадением. Картины, написанные именитыми художниками самыми редкими красками и заключенные в драгоценные рамы должны были потрясать смотрящих могуществом Церкви. Это был понятный всем орлейцами подход к богатству – Создатель, посредством своих смертных служительниц, мог позволить себе роскошь, которая не снилась даже императорам. Пока соборы были великолепней дворцов, яства на званых обедах, при всей своей умеренности, изысканней, чем в лучших домах, а статуй Пророчицы заказывали мастерам больше, чем украшений для фонтанов, Солнечный трон стоял выше орлейского. И вот теперь он был пуст. Обстоятельства гибели Джустинии были так шокирующи, что даже у её недоброжелателей не вырвалось ликующего вздоха. Это не помешало маленькой группе, собравшейся под высокими потолками через день, обвинить во взрыве и в появлении разрывов её политику в отношении магов. Еще через день, когда собралось еще несколько групп, а новости о нападениях демонов переполнили город, это решение было надежно забыто, а протокол первого собрания и все его копии сожжены. Только чудо спасло брата-писаря от падения горлом на нож для заточки перьев. Двадцать раз – после отложения Искателей и храмовников ножи длиннее мизинца в комплекс проносить запретили. Под покровом ночи были сорваны все уличающие Джустинию в некомпетентности листовки – старшие жрицы стали плечом к плечу в попытке отвести прочь так неосторожно брошенную на церковь тень. Как бы покойная Дивайн не раздражала разумное и думающее о настоящей духовной чистое духовенство – отныне и навек ей предстояло стать непогрешимой мученицей. В этом качестве она, после длительных обсуждений, оказалась даже удобнее. Тут и там в коридорах зазвучали намеки на Маферата, приведённого Пророчицей к величию, но возжелавшего большего. К большой поминальной службе искренне оплакивали Джустинию даже те Владычицы, которые в начале недели её ненавидели – все они знали, что духовным лицам не следует лгать, а всем сердцем поверить в удобные факты было привычно просто. Но вот среди панических воплей и невероятных рассказов зазвучали первые донесения о возрождении Инквизиции, и служительницы Высшей Воли поняли – вот он, новый Маферат. Живое воплощение ошибок, предательства и обрушившегося на мир хаоса. Как могли грязные языки мешать его имя с именем Пророчицы? Любой живой душе было ясно, что яви Андрасте свою волю в этом мире – это произошло бы в неосквернённом, действительно святом месте. И что обратилась бы она не к какому-то бродяге – не то воину, не то вообще магу – а к посвятившей себя молитве, чистой духом и телом служительнице в одном из монастырей. Или же снизошла бы до старающихся сохранить порядок Владычиц церквей, которым так нужна была в этот тяжкий час её помощь, чтобы не пасть духом и не утянуть за собой тысячи отчаявшихся. Пять жриц, собравшиеся за ужином у матери Клер, не плели заговор. Такими презренными вещами занимались за белыми стенами. Они лучше прочих – по крайней мере, так считали они сами – видели угрозу для Церкви и всего андрастианского мира и стремились найти решение проблемы. Миропорядок рушился, и брешь в небесах была лишь отражением этого. Чтобы разобраться с разрывом Завесы, требовалось сперва восстановить рухнувшее и укрепить то, что расшаталось. В первую очередь это значило избрать новую Верховную Жрицу, способную возглавить Церковь перед лицом испытания. У опустевшего Солнечного Трона хватило бы власти призвать всполошенных дворян к порядку и обязать их обеспечить защиту своих земель и своих людей. Обычно Церковь старалась не вмешиваться в мирские дела открыто, но отчаянные времена требовали отчаянных мер. Демоны ходили по миру, люди гибли тысячами, храмы пустели, возлюбленный мир Создателя истекал кровью и выл от ужаса, а в это время парочка высокородных идиотов – императрица и герцог – растрачивали силы солдат на грызню друг с другом. Невозможно было даже обеспечить безопасные пути для беженцев, ведь дороги больше не патрулировались, а крошечной охраны самих Владычиц и стражей Великого собора не хватило бы для наведения порядка. Солнечный Трон был силой, способной противостоять беде, и он не должен был пустовать. - Еще никогда я так не жалела, что мы не можем просто потребовать от Гаспара и Селины решить притязания на дуэли, – Мать Флавия промокнула губы салфеткой и отставила кубок. – До смерти. - Думаю, Верховная жрица, упрекнув высочайших кузенов в том, что они забыли о своём долге, могла бы повелеть им нечто подобное, – Мать Кейл также попробовала вино. – Под угрозой отлучения от церкви. Собравшиеся обменялись быстрыми взглядами, но ни шепотка не прозвучало. - Действительно, – с некоторым удивлением протянула мать Кларисса. – Это лишило бы права на корону их обоих. Но не стали бы они – и их сторонники – угрозой для Церкви? У нас уже есть Черный Жрец, не нужен еще и Полосатый или Позолоченный. Все мы знаем, какие они изобретательные люди. - Гаспар и Селина не будут угрозой, если мы достаточно укрепим Солнечный Трон, – уверенность матери Кейл могла плавить металл и раскалывать скалы. Она наколола на серебряную вилку кусок маринованного гриба и заставила себя его проглотить. Новости последних дней совсем лишили её аппетита. Возможно, нужно было последовать примеру Матери Элис и отказаться от всего, кроме хлеба, пока Брешь не будет закрыта… но тогда сторонницы заподозрили бы её в нездоровом фанатизме. Все приверженцы решения проблем через умерщвление плоти и самоистязания были на стороне конкурентки. Под столом ныли от долгого стояния перед священным пламенем колени, всё-таки суставы выдавали её возраст лучше, чем волосы и кожа. Матери Кейл хотелось остаться в одиночестве и попытаться, к примеру, еще раз завязать переписку с Лордом-Искателем. Она повернулась к сидевшей в нише у входа сестре и кивнула той. Какие бы сведенья ни собрала её правая рука – мать Кейл знала, что они ей не понравятся, но тянуть смысла не было. Взгляды всех женщин за столом уперлись в невысокую фигуру в неприметной робе. Та пробормотала должное приветствие и коснулась свитка за поясом, однако разворачивать его сестра не стала. - Как мы и опасались, растет число бродячих проповедников и просто безумцев, утверждающих, что мир гибнет. За последние сутки нам сообщили о восемнадцати случаях, когда люди убивали себя, чтобы не даться в руки демонам, когда те до них доберутся. Посланному отряду удалось перехватить так называемых паломников, странствующих между деревнями и призывающих людей как можно милосерднее убивать своих близких и сжигать себя, закрывшись в домах. К несчастью, – голос сестры стал хриплым, от едва сдерживаемого гнева, – нескольких человек им убедить уже удалось. Мать Флавия побледнела, а мать Кларисса сцепила перед грудью ладони и отрывисто прошептала молитву. В панических слухах была еще одна, самая важная причина этого маленького собрания. - Наш долг как можно скорее удостовериться, действительно ли самопровозглашенный Вестник способен закрывать разрывы, – наконец заговорила мать Флавия. – Доверенные лица сообщили мне, что видели, как его группа уходила к разрыву в завесе, и что уже через час разрыва больше не было. Это обнадеживает, но никому из лиц, обладающих достаточным авторитетом, чтобы выступить и доложить о его действиях всему совету, не удалось подобраться достаточно близко, чтобы увидеть, как самозванец это делает. - Мне сообщили о некой «метке», – голос матери Клариссы был сухим и безжизненным, а взгляд старой жрицы, прежде рассеянный, как у всякой близорукой, сделался отрешенным. – И это совершенно точно не «Вестник», а «Вестники». Отступница и юноша из Вольной марки. Последний благородного происхождения, однако его фамилию нам так и не удалось установить… - Готова поспорить, это её происки, – нахмурилась мать Кейл. В том, что Инквизицией заправляла левая рука покойной Джустинии, сомнений не было ни у кого. Некоторые Владычицы уже рвали на себе волосы, понимая, как недооценили жажду власти шпионки. - Уверена, это один из самых значимых родов, – принялась размышлять мать Клер, прежде лишь наблюдавшая за обсуждением. – Иначе игра не стоит риска. Инквизиция объявит его фамилию, когда род будет готов выступить в её поддержку открыто. Стоит обратить особое внимание на донесения из Вольной марки. - Думаю, в этом нет необходимости, – мать Кейл снова взялась за кубок. Хозяйка ужина соображала не слишком быстро, и на редкость шаблонно. По её речам и действиям легко было предугадывать направление мыслей на большом собрании. Скорей всего, именно сейчас все претендентки на Солнечный Трон рассылали воронов своим доверенным лицам через море. Прочтение отчетов займет у них и их ближайшего окружения время, которое можно было бы с пользой потратить на иные вещи. – Уверена, в Вал Руайо Вестник отправился с гербом на груди. Что нам известно о Вестнице – кроме того, что она отступница – и что нам следует объявить о самой претензии мага на избранность? Женщины за столом заговорили одновременно. Ни одна из собравшихся не метила на Солнечный трон – кроме, возможно, Матери Кейл – но все понимали, что Вестники и Инквизиция даже большая угроза для Церкви, чем отсутствие Верховной Жрицы. Если Вестники способны были справиться с обрушившимся на мир кошмаром, рано или поздно люди задались бы вопросом: почему пророчица не избрала спасителей из числа духовенства? Или хотя бы не привела своих избранников к воротам собора, чтобы жрицы благословили их перед толпой и наставили на праведные дела? Неужели среди жриц, сестер, братьев и учеников не нашлось ни единого достойного? Действительно закрывающие разрывы люди были спасением для мира, но угрозой для Церкви. Тем более, если один из них был магом – легко предсказывался следующий шаг сестры Лелианы: окончательное отложение от церкви, объявление собрания в Вал Руайо неугодным Создателю, а значит и избранную им Верховную жрицу – более не защитницей и предводительницей всех верующих. Маг в числе вестников намекал на поддержку Тевинтера и Черного жреца, которым веками не хватало признанного во всем Тедасе чародея с нимбом святого. Пятерка за столом причисляла себя к людям трезво мыслящим и не поддающимся панике. В первую очередь их объединило желание разрешить главную проблему – а ей, как ни крути, была Брешь в небесах. Первые же минуты жаркого обсуждения показали, как легко забыть об этом в тревоге за Церковь. - Думаю, важней всего для нас – и для всего мира – не допустить гибели так называемых Вестников, – наконец объявила мать Флавия, – предпочтительней всего взять их под арест и сопровождать к разрывам под охраной… - Но это порождает целый ряд проблем, – не дала ей договорить Мать Кларисса. – «Вестники» могут погибнуть, сражаясь за свою свободу, их могут попытаться отбить агенты Инквизиции – у сестры Лелианы уже около сотни человек, которые решение Совета ни во что не ставят – и «Вестники» могут погибнуть уже тогда. Не говоря о борьбе за контроль над ними, которая немедленно развернется. И о том, что пленников может отравить кто-то, не осознающий их важность для спасения мира, и видящий только пешки в очередной Игре. - Или до них доберутся фанатики, уверенные, что те убили Джустинию и лично разорвали Завесу, – добавила мать Клер мрачно. – Еще стоит подумать о целой толпе этих безумцев, требующих от Совета публичной казни обоих. В таких условиях придётся запереть этих «Вестников» в каменном мешке и лично пробовать их еду. О том, чтобы использовать их для закрытия разрывов и думать нечего – мы не сможем обеспечить их безопасность. - Значит, в наших интересах не допустить ареста еретиков, – мать Кейл устало покачала головой. – Что значит, не позволить никому из претенденток пригласить их для личной встречи. И, помоги Создатель, убедить Собрание, что с посланниками Инквизиции стоит встретиться в присутствии влиятельных лиц или даже горожан. Желательно в помещении, где больше одного выхода. - Но мы же не можем оставить всё, как есть, и просто отпустить их! – воскликнула мать Клер. – Это будет равнозначно признанию Инквизиции! - Конечно нет, – успокоила её мать Кларисса. – Достаточно привлечь к этой организации внимание лояльных сохранению мира и порядка лиц… не связанных с Церковью. Я веду переписку с некоторыми еще не определившимися, как реагировать на ситуацию, семьями. Не составит проблем убедить их глав проявить участие… и интерес к целям Инквизиции. - Я могла бы написать мадам де Фер, – прищурилась мать Кейл. – На последнем приеме она порекомендовала мне отличного сапожника и, мне думается, уже обратила внимание на слухи. Магов Тень беспокоит куда больше, чем нормальных детей Создателя, а в приверженности этой чародейки к проверенному временем порядку не усомнится никто. Я верю, что она предпримет и свои шаги, но стоит поощрить её, намекнув, что помощь Инквизиции не лишит её доверия в наших кругах.* * *
На окраине великолепного города – где, впрочем, довольно легко забыть о его великолепии, ведь обитатели трущоб редко смотрят выше, чем себе под ноги, а великолепные башни Собора и крыши дворцов можно увидеть, только задрав голову очень высоко, – тоже хватало шумных сборищ. Одно из них проходило в задней комнате лавки зеленщика, которая испокон веку была чем-то вроде трактира для тех, кто не может позволить себе войти в настоящий. По вечерам здесь собирались поцедить пива и эля слуги, на пути из хозяйских домов в свои, башмачники да совсем уж потрепанные люди и эльфы. В углу коротал время скрученный прожитыми годами старик – очень уважаемая персона, зарабатывающая прямо там, за похожим на табурет столом свою пару монет. В прошлом он был лакеем у Действительно Важной Особы и умел не только читать длинные слова, но и писать. За посильную плату, заштопанные носки или половину обеда он писал под диктовку письма родителям или детям собравшихся, или же наоборот, читал вслух нехитрые записки из других городов. Чаще всего на обрывках бумаги он узнавал почерки таких же дешевых писцов, как и он сам – грамотность была маленьким людям не по карману. Иногда старика пытались грабить – но нечасто. Ходили слухи, что у него много друзей. Говоря об этих «друзьях» некоторые тревожно озирались или подмигивали. Сегодня старик медленно и громко читал письмо, принесенное запыхавшейся пожилой эльфийкой. Комнатка была переполнена, потому что едва он прочел первые строки, как кто-то кликнул хозяина и его семью, те позвали соседей, девицы выскочили за своими приятелями… Даже глашатаев императрицы не слушали с таким вниманием. Эльфийке писала дочь, которую нелегкая занесла аж в самое Убежище. «Я всё еще жива, – начиналось это письмо. – И я уверена, что все мы будем живы, потому что я видела Вестников Андрасте и они действительно закрыли дыру, из которой сыпались чудовища. Мы потом ходили посмотреть, где она была, когда собирали трупы. Было очень страшно. Но ты не бойся, мама, и не верь тем, кто говорит про конец света. Они все дураки. Что Вестники убили Верховную жрицу, тоже не верь. Вестники хорошие люди – совсем не кричали на меня, когда я не успевала мыть полы, потому что вода замерзла. Пелиф, с которым я передаю письмо, теперь настоящий разведчик, и у него есть оружие. Я сама видела, как его учили им пользоваться, так что он должен доехать и привести письмо тебе, а еще письма от Инквизиции каким-то лордам и даже жрицам. Поэтому не наливайте ему, пока не разнесет все. Это важно. Скоро Вестники доберутся до нашего города – может, тебе даже удастся их увидеть! Я слышала, как все боятся, не убьют ли их у нас в столице. Теперь тоже боюсь – Вестники же совсем ничего не знают, и некому за ними присмотреть и сказать, с кем не стоит связываться. Надеюсь, ты расскажешь о моем письме кузенам – им тоже будет интересно. Но давай я расскажу о том, что у нас делается, по порядку…» Старик читал письмо в третий раз. Как раз успевшая к очередному «Я всё еще жива», коротко стриженая эльфийка крутила в пальцах кусок металла, похожий на наконечник стрелы и кивала каким-то своим мыслям. Великолепный Вал Руайо готовился к прибытию смутьянов и спасителей.
