Две половины Инквизитора

      Обратная дорога до Убежища, и так не близкая, показалась всем невероятно долгой. Напряжение передалось даже солдатам Каллена, которые о ссоре между Вестниками только слышали. Командир сорвал голос, то и дело одергивая воинов, которые слишком близко подъезжали к Максвеллу или Эвелин, чтобы рассмотреть и сравнить их лица. Тех, кого не интересовало, дошло ли во время ссоры до драки, волновало, действительно ли Вестники брат и сестра и почему об этом не было известно раньше. Самые умные – человек пять бывших храмовников из благородных семей – на привалах собиралась вместе и обсуждали политические последствия открывшихся фактов. Каллену довелось услышать несколько очень правдоподобных предположений о причинах скрытности Тревелианов. Некоторые из этих размышлений Максвеллу не стоило слышать ни в коем случае. Тот и так ходил мрачный, как туча, и избегал любых попыток с ним заговорить.       Сам сэр Каллен прибывал в растерянности, но, к счастью, от него и не требовалось размышлять над чужими семейными секретами. Вместо этого командир предпочёл сосредоточиться на защите отряда и «раскаявшихся» собратьях, завербованных Вестницей.       Самых надежных людей Каллен оставил сопровождать отставший караван, взамен, именем Инквизиции, реквизировав телегу, на которой разместили застрявшего в лириумном кошмаре храмовника и нескольких раненных. Хозяин телеги при этом торговался так, словно отдавал за Каллена единственную дочь. То, что Инквизиция спасла ему если не жизнь, то имущество, сразу было забыто. Его не устраивало письменное обязательство вернуть телегу сразу по прибытии в Убежище – полуграмотный крестьянин не доверял бумагам, кроме того, у Инквизиции не было никакого законного статуса, который гарантировал бы возмещение ущерба. Оставлять в залог деньги не желал уже сам командир, отлично понимая, что может их больше не увидеть.       Под конец перебранка крестьянина и командира – самого вышедшего из простонародья – стала такой шумной и привлекла так много зрителей, что один из наёмников начал принимать ставки на исход. В первые ряды пробился вооружённый блокнотом Варрик, но Вестники так и не покинули своих палаток.       Гнома вообще стали всё чаще замечать то с походной чернильницей и пером, то вообще с куском угля. Ссутулившись над чистыми листами, он покрывал их рядами слов, то и дело зачеркивая неудачные идеи или обводя особенно хорошо получившиеся фразы. Со стороны могло показаться, что он единственный получает от повисшего в воздухе напряжения удовольствие.       Это было не вполне верно. Варрик, даже сидя в камере и ожидая смертной казни, воспользовался бы ситуацией и записал пару рассказов – чтобы атмосфера не пропала зря. Сейчас же совсем рядом с ним разыгрывалась многообещающая драма. Писатель подбирал самые выразительные и лаконичные описания для взглядов, которыми обменивались Вестники, в то же время прикидывая, что может сделать, чтобы драма не превратилась в трагедию.       Варрик очень хорошо представлял, что беспокоило безупречного юного Тревелиана. Пожалуй даже лучше, чем сам Максвелл. Отрицание неудобной правды, понимание, что мир несправедлив даже к лучшим, что все добродетели его семьи не уберегли Тревелианов от «кары Создателя»… Стыд, от того что действительно думает о магическом даре, как о проклятии, хотя утверждал обратное. Попытки найти ответ, чтобы понять, как нечто настолько невероятное могло произойти. Понимание, что сестра опозорила семью и его самого, не только оказавшись магом, но и отступницей. В идеальном мире Эвелин Тревелиан сидела бы в стенах оствикского Круга до сих пор, не создавая таких неловких ситуаций. Или умерла в детстве, как и было представлено общественности. В дисциплинированном уме Максвелла, отшлифованном разговорами о чести и единственной несомненной истине, просто не было места для родственника-мага, как в изящном секретере не было места для кастрюли.       Кроме того Варрик мог поклясться, что парнишке было здорово не по себе обнаружить двойняшку живой, когда он так легко поверил в её смерть. Если вспомнить, как он говорил о сестре и её смерти, то в детстве они были очень близки.       Эвелин же, когда выходила из палатки или слезала с лошади, вела себя так, словно никакого скандала не было вовсе. Получалось достаточно правдоподобно, разве что Максвелла она игнорировала как Мать церкви эльфийскую шлюху. Варрик до последнего не мог поверить, что его Вестники принялись бить друг другу лица, да еще и будучи трезвыми. Большой опыт наблюдений за людьми говорил, что эмоций и разногласий у Максвелла и Эвелин накопилось слишком много, чтобы они могли быть выплеснуты так быстро и просто.       Гному очень хотелось вызвать хотя бы одного из Вестников на откровенный разговор, но в таком скользком вопросе спешить было опасно. Молодежь должна была немного успокоиться и осознать произошедшее.

* * *

      Максвелл всё еще надеялся, что произошла какая-то ошибка и коварная малефикарка просто выдавала себя за его сестру. Как следует поразмыслив, он даже нашел несколько целей, которые мог преследовать такой подлог.       Первые несколько часов после ссоры он был уверен, что отступницей движет одно только желание унизить его, но это было слишком мелочно и глупо. Другое дело, если малефикарка надеялась использовать имя семьи для защиты других колдунов, или надеялась добраться до денег семьи. Конечно, никого из Тревелианов ей ввести в заблуждение не удалось бы, но Эвелин могла попытаться вступить в сговор с влиятельными людьми, используя мнимое родство. Или кто-то из отцовских врагов мог пообещать ей поддержку, если отступница разрушит доброе имя рода.       Для людей она была Вестницей Андрасте, и публичное отречение от нее означало бы, в глазах некоторых, отречение от Создателя.       О том, что Преподобные Матери их с Эвелин еще не признали, Максвелл старался не думать. Пока что выходило, что семья оказалась в ловушке: стоит отцу признать Максвелла глашатаем Пророчицы, и род могут отлучить от Церкви, но начни тот отрицать избранность Максвелла, или отрекись от отступницы-самозванки, как тут же откажется в глазах людей новым Мафератом.       О таких последствиях Максвелл не задумывался, когда зарабатывал репутацию для Инквизиции.       Прошло больше суток, пока он не отправился проведать отцовского слугу и не вспомнил о письме, из-за которого всё началось. Не откладывая неприятный визит, Максвелл прямо от телеги с раненными отправился к палатке, которую делили отступница и Кассандра. На полпути он заметил, что Железный Бык как бы случайно отправился за ним следом, а Искательница поднялась из-за костра и оставила котелок без присмотра, но никто из них не стал его останавливать.       Отступница выглянула на зов и посмотрела на Максвелла так отстраненно и высокомерно, как только может смотреть человек, выползающий из палатки. Это придало юноше уверенности в себе.       - Верни письмо, – потребовал он.       Эвелин растеряно моргнула, не сразу вспомнив, о чем идет речь. Максвеллу, в это время всматривавшемуся в её лицо, совсем не понравилось, как девушка сделалась похожа на близорукую кузину Дору, когда та не могла вспомнить, куда дела шаль или перчатки. Могла ли малефикарка, под предлогом лечения ожогов, переделать своё лицо, для большего сходства с его родней? Кто знал, на что способна магия.       Отступница ненадолго исчезла в палатке и снова высунулась, чтобы молча впихнуть Максвеллу в руки кожаный футляр.       Молодой человек хотел поинтересоваться, читала ли она письмо – с отступницы сталось бы – но Эвелин отряхнула налипшие на подол мантии листья, поинтересовалась, может ли она быть ему еще чем-то полезна, и, не дожидаясь ответа, отправилась к костру.

* * *

      Эвелин, скорее по привычке, чем из гордости, старалась сохранить невозмутимое лицо. С каждым шагом это давалось всё тяжелее. Девушку разрывало между желанием вцепиться Максвеллу ногтями в лицо и забиться в угол палатки, чтобы поплакать. И всё потому, что близнец назвал её магом крови – как будто годы обучения, тренировки и Истязание ничего не стоили.       Она привыкла слышать такие обвинения от безграмотных и запуганных церковью крестьян или истеричных святош. Эти слова уже почти не доставляли боли. Эвелин даже переросла желание доказать каждому идиоту, что он неправ и заставить его забрать свои слова назад. В глубине души, слушая мудрые рассуждения Наставника и других лидеров восстания, Эвелин знала, что обычные люди и эльфы никогда не примут магов. Что им совершенно плевать, сколько сил одаренные приложили, чтобы овладеть своими способностями. Маги всегда останутся для них прокаженными изгоями и преступниками – ведь Создатель никогда не позволил бы, чтобы хороший и достойный человек видел по ночам демонов! Но именно от родной крови Эвелин боялась услышать обвинения с самого детства.       В ночь после ссоры девушке привиделось собственное Истязание. Но на этот раз это была торжественная пышная церемония, на которой присутствовали родители и другие ученики. Рыцарь-капитан объявил, что она выстояла против демонических соблазнов и не представляет более угрозы для жителей Оствика. Первый чародей сказал, что гордится ею, а Наставник протянул юной иллюзорной Эвелин новую мантию. А мать, когда та подошла к зрительским местам, завизжала, словно увидела крысу, и спряталась за отца, требуя убрать «эту мерзость». Старший брат, посмеиваясь, вышел вперед и спросил: «К чему все эти сложности, и так понятно, что она заключила сделку с демоном и просто обманула храмовников?». Уже настоящая Эвелин в ответ вморозила его в ледяную глыбу, а потом разбила на тысячу осколков. Очень хотелось повторить то же самое и с другими вопящими или тычущими пальцем зрителями, но духовные целители утверждали, что убийство в Тени пусть и иллюзорных, но знакомых, плохо влияет на разум.       Сходить с ума и облегчать демонам работу Эвелин не собиралась. Как и спать этой ночью слишком долго.       Солнце не успело прогреть землю за день, и теперь от травы веяло холодом. Костер переливался всеми оттенками желтого и красного, облизывая дно котелка. Трещали дрова. Кассандра еще не вернулась, а подсевший на бревно почти одновременно с девушкой Варрик болтал что-то о Боевых Быках. Кажется, наемники ему не нравились. По крайней мере, их рогатый лидер.       Эвелин позволила себе слушать чужой голос, время от времени кивая или хмыкая с нужной интонацией. Девушка заставила себя полностью сосредоточиться на языках огня – это был старый, шепотом передающийся в детской спальне оствикского круга способ взять под контроль эмоции.       Увы, Эвелин забыла, что слушать Варрик любит еще больше, чем говорить, а главное – умет совершенно ненавязчиво расспрашивать. Волшебница сама не поняла, как успела рассказать сперва о старших волшебниках, которые приносили детям свечные огарки – чтобы всегда были под рукой, если что. Потом – о том, что вряд ли это было таким секретом для храмовников, ведь дети могли легко сжечь спальню, но свечи никогда не забирали при обысках. Во всем был виноват расслабленный тон гнома, превращавший любой разговор в ничего не значащую болтовню старых приятелей.       - Интересно, Кассандра будет возражать, если я сейчас немного поколдую над нашим ужином? – задумалась она вслух, решив, что уже достаточно обогатила познания знаменитого писателя о быте Кругов. И усмехнулась собственной мысли. – Подумать только – я ведь сижу рядом со знаменитостью! Все другие писатели, о ком я знаю, давно мертвы, или братья Церкви. Да и Кассандру знает весь Орлей. В каком изысканном обществе я путешествую…       Как оказалось, Варрик думал о том, же.        – Ты теперь тоже знаменитость, привыкай, Искорка, – напомнил он. И добавил, обращаясь уже к незаметно подошедшей и слышавшей последние слова волшебницы Кассандре: – Хотя историю нашей дорогой Искательницы я бы записать не отказался. Так сказать «Подлинная и единственная история спасения Верховной жрицы от дракона»…       - О, заткнись, – вяло потребовала Кассандра, опускаясь на свой плащ и протягивая к костру ноги. – Подлинную и единственную историю никто публиковать не станет, для этого в ней слишком много магов. Ты не поверишь, сколько сил я потратила, чтобы убедить всех, что точно не была единственной героиней – но никто так и не пожелал слушать. Дошло до того, что предыдущий канцлер попросил меня успокоиться: правда выставляла высшие чины Искателей Истины в невыгодном свете. А наш орден, для общего блага, должен был оставаться выше подозрений.       - Уверен, ты предпочла бы спасти репутацию Искателей парой публичных казней, – мрачно пошутил Варрик.       Но Кассандра невозмутимо кивнула.       - То, что мы не побоялись скандала и казнили преступников, несмотря на их высокое положение, стало бы куда лучшей демонстрацией нашей решимости и лояльности, – заметив, что её собеседники нервно переглянулись, Искательница пожала плечами. – Скорей всего, так думала только я. Великий Собор не зря находится в Вал-Руайо, потерять лицо даже для рыцарей Церкви стало хуже смерти. Они предпочитают не отстирывать пятна на знаменах, а избавляться от всех, кто их видел.       - Отличная фраза, – щелкнул пальцами гном. – Использую её в следующей книге.       Выглядело это как шутка, но Эвелин заметила, что Варрик смотрел на Искательницу очень внимательно. Отвернуться он успел прежде, чем Кассандра вспыхнула и потребовала, чтобы гном не вздумал описывать её в своих дурацких историях.       - Как знаешь, – отмахнулся Варрик, выдержав гневную тираду, – Это мог быть твой шанс рассказать миру правду и положить конец лжи. – И тут же, не меняя тона, переключился на Эвелин, – Так что это за история с тем, что ты сестра Прекрасного Принца, а он будто бы и не в курсе?       - И это мой шанс рассказать миру правду, да? – мрачно уточнила Эвелин, но потом с удивлением поняла, что не злится на чужое любопытство. Варрика, кажется, интересовало абсолютно всё и обо всех. – Ты не сомневаешься, что мы с ним родня?       - Просто предпочитаю узнавать истории из первых рук. Я насмотрелся на двойняшек и близнецов, – гном усмехнулся и полез проверять, сварилась ли каша. – Тема в литературе слишком уж популярная. Подбородки у вас разные, а вот глаза и носы почти одинаковые.       - У меня хватит родственников, чтобы заселить небольшой город, – добавила Кассандра, – И половина из них совершенно не похожа друг на друга. Максвелл говорил, что его сестра умерла во время эпидемии десять лет назад, но твою версию мы еще не слышали.       Видимо это означало, что Искательница дает ей шанс – как какой-то преступнице, которой нужно оправдаться. Или она просто была непредвзятым человеком, а Эвелин себя накручивала.       - Я Эвелин Георгина Добродетель Тревелиан, – представилась она полным именем в четвертый раз за всю жизнь. – Точнее была ею десять лет назад.       - Георгина Добродетель? – переспросила Кассандра, едва сдерживая улыбку. И всё же она выглядела убежденной. Собственное полное имя Искательницы, вероятно, было куда претензиозней.       - В честь матери отца и двоюродной тётки, – поспешила оправдаться Эвелин. В год её рождения тетушкин муж потерял двух братьев, став наследником второго по влиянию дома Старкхевена, и родители решили укрепить семейные связи. По иронии, переехав в особняк намного больше и древнее родительского, тетушка Добродетель не постеснялась писать в Круг дважды в год, пока не умерла. Свой андрастианский долг перед названной в её честь девочкой она воспринимала очень серьезно. Эвелин воспользовалась случаем, чтобы немного поквитаться с упёртым близнецом. – Если вы думаете, что это смешно, то учтите, что второе имя Максвелла «Курделион», то есть «Львиное сердце» – так прадеда Агриппиана звали после орлейской кампании. Если говорить о моей смерти, то уверена, что некоторые предпочли бы этот вариант. Мертвый ребенок – это просто печально, а ребенок-маг – это угроза для будущего семьи. Кто захочет отдавать своих дочерей за мужчин, в роду которых появилась магия?.. – она пожала плечами, решив, что остальное собеседники легко домыслят и сами. – Когда в Оствике начали умирать люди, отец отправил нас с матерью в загородное имение, но опоздал. Мы с Максвеллом заболели. А потом я смогла призвать духов и вылечила себя, это было как дар Создателя. Родители, правда, решили иначе. Я отправилась в Круг, где тихо сидела и не создавала проблем, пока не началось восстание. Вот и вся история.       Кассандра заломила бровь, удивленная такой лаконичностью, но расспрашивать не стала. В отличии от Варрика, который склонил голову к плечу, прищурился и потыкал девушку пальцем под ребра.       - Действительно, совсем ничего сложного, Искорка, – подтвердил он тоном, в котором читалось «но мы найдем, как это исправить, бумага всё стерпит». – Признаю, смотреть, как Советники пытаются вычислить твоё прошлое, было забавно, но все-таки, почему ты это сразу не рассказала?       Эвелин могла поклясться, что гном уже догадался, в чем дело, поэтому ограничилась простым:       - Мы с этой семейкой решили не иметь друг с другом ничего общего. Я даже не знала, что Максвелла отправили на Конклав, пока не узнала его фамилию.       Вдаваться в подробности Эвелин не стала, только теперь обнаружив, что по другую сторону костра успели устроиться Сэра, Блэкволл и старая сестра. Волшебница пожурила себя за то, что расслабилась и потеряла бдительность. Если к эльфийке Эвелин еще могла успеть привыкнуть настолько, чтобы не заметить, как та подкралась, то Серого Стража она знала от силы четыре дня. А вот то, что она не заметила старуху почти пугало – с другой стороны сестра могла просто бродить по лагерю, выискивая нуждающихся в утешении и пришла на знакомые интонации.

* * *

      По пути на другой конец лагеря Максвелл всё-таки не выдержал и поделился с Калленом тревожной мыслью о подмене лиц, но в ответ получил только сочувственный взгляд. А потом и похлопывание по плечу. Тревелиан снова вспомнил, что командир старше его лет на десять и в жизни видел несоизмеримо больше. Пришлось отступить в палатку, спасая остатки гордости.       Распечатывая футляр с письмом – печать оказалась нетронута, но это еще ни о чем не говорило, – Максвелл даже порадовался, что остался в одиночестве. После того, как он потерял голову и ударил отступницу, находиться в обществе Каллена было неловко, словно юноша мог разом потерять заработанное в последние недели уважение рыцаря. Командир себе таких необдуманных поступков, наверное, никогда не позволял.       Содержание письма оказалось до обидного официальным и предсказуемым. Отец узнал, что он выжил и был назван Вестником Андрасте. Узнал о реакции Церкви и событиях в Вал-Руайо, а главное, о Метке, закрывающей разрывы. Он передавал Максвеллу благословение матери, и объяснял, что открыто поддержать сына не сможет.       Далее шло пол-листа предупреждений об опасностях гордыни и советов как не поставить семью под удар. Особо настойчиво отец предупреждал не доверять сестре Лелиане и немедленно писать домой, если она попытается втравить Максвелла в какую-то авантюру.       Завершалось письмо перечислением великих и благочестивых предков, славное дело которых он, Максвелл, был избран продолжить и пример которых должен служить ему наукой. И повторным призывом написать домой, если от него потребуют каких-то публичных выступлений. Исключительно потому, что он, Максвелл, слишком юн и неопытен, чтобы понимать последствия своих действий.       К примеру, таких, как позволение противной Создателю отступнице выступать перед толпой, наравне с собой – в то время, как его священным долгом было успокоить уважаемых людей и показать им, что отступница находится под контролем надежных и ответственных людей.       Вместо гордости, которую Максвелл почувствовал бы, получи такое послание месяц назад, он ощутил только смутное разочарование. Сейчас ему нужны были не легенды о предках, а уверенность в недавней истории семьи.       Кроме того, письмо оставило смутное, но неприятное ощущение, что родитель считает его беспомощным ребенком. И это теперь, когда Максвелл находился в самом центре событий, а отец был далеко и располагал только обрывочной информацией из третьих рук! Свою ограниченность как организатора или дипломата Максвелл смиренно признавал, но отец привык вести дела в Вольной марке. На этом берегу Недремлющего моря у сестры Лелианы и леди Монтилье было куда больше связей, и ситуацию они понимали лучше. Кроме того, Советницы Инквизиции думали о благе всего Тедаса, а не одного лишь Оствика.       Максвелл сам удивился, обнаружив, что начал думать о лорде Тревелиане, со всеми его достижениями и мудростью, как о провинциале. Так ни до чего больше не додумавшись, он стянул остатки брони и забрался в спальный мешок прямо в верхней рубахе, чего прежде не позволял себе никогда.

* * *

      Железный Бык краем уха вслушался в разговоры своих подчиненных. Время от времени он размахивал пивной кружкой, провозглашая тост, или громко смеялся, но ум шпиона в это время был занят размышлениями о Максвелле Тревелиане. И о второй Вестнице, даже в большей степени. Жаль, что самой ссоры он не видел, но слухи сообщили много важного.       Железный Бык думал, что всё-таки не понимает, как работают человеческие – или андрастианские – головы. Он достаточно изучил вопрос о семейных отношениях, чтобы использовать чужие родственные связи для манипуляций и непрямого давления – но в упор не понимал, почему парня так беспокоит родственник, которого признали негодным и исключили из семьи? Как выглядят у людей переживания за чистоту крови или репутацию, кунари насмотрелся вдоволь. Дело явно было не только в том, что род Тревелиан оказался запятнан магией.       Сообщение с открывшимися фактами Железный Бык должен был передать связному уже на рассвете, подойдя на Перекрестке к человеческой шлюхе, которая назовет его «Большим друффало». Штаб требовал максимально полной информации, но ощущения и подозрения так и не смогли сформироваться во что-то внятное.       Для вида осушив еще одну кружку, Железный Бык решил, что любая информация об отношениях между Вестниками устареет прежде, чем дойдет до адресата – до Убежища оставалось всего два дня пути. А там Вестники неминуемо сцепятся снова, и к чему это приведёт, предсказать сложно. Шпиону оставалось только продолжить втираться в доверие – теперь уже к волшебнице – и действовать по своему усмотрению.

* * *

      Убежище встретило Вестников и их свиту смущенными и растерянными лицами дозорных, стуком молотков и приветственными криками. Атмосфера была радостной – словно въехавшие во внутренний двор всадники разбрасывали золотые монеты. Максвелл справился с удивлением быстрее остальных и в ответ на приветствия помахал рукой. Как на параде – немного театрально, но публика жаждала от избранных спасителей именно таких заметных и понятных знаков. Ошеломленная приветствием Эвелин тоже заставила себя помахать паре знакомых лиц – Энн с сыном, Деннету, Адану и одному из кузнецов, которого помнила в лицо, но не по имени.       Каллен тем временем спешился и потребовал у подошедшего солдата – совсем молодого, но уже со зловещим ожогом на щеке и цепким взглядом – отчета о событиях последних недель. Зловещая компетентность с лица его собеседника мигом улетучилась, уступив место такому же растерянному смущению, как у дозорных.       - Прибыла орлесианская чародейка, – доложил он, изо всех сил стараясь удержать своё мнение при себе. Работой солдат было охранять деревню, а не пялиться на гостей с отвисшей челюстью. – В смысле Первая чародейка Вивьен, придворный маг императрицы Селины.       Солдат был ферелденцем, выросшим на легендах о битве на реке Дэйн. Внешний вид и манеры чародейки только укрепили его в неприязни к Орлею и его аристократам. Каллен прежде никогда не встречался со знаменитой чародейкой из Монтсиммара, но взгляды всех, кто пересекся с этой особой, предупредили его, что женщина окажется совершенно непохожа на флегматичного коллегу из Кинлоха или нервного малефикара из Казематов.       Что из себя представляет мадам де Фер на самом деле, он не смог бы догадаться, даже если придумывал бы специально.       Максвелл во время поездки успел выкинуть орлесианскую чародейку из головы и, наткнувшись на нее в зале часовни, был немало удивлен. Отогнав мысль, что мадам де Фер подстерегала его специально, он с тоской покосился на дверь кабинета леди Монтилье, где могла скрываться и отлучившаяся из палатки сестра Лелиана, и старательно изобразил, что рад встрече. Высокая гостья, вернее новая союзница, не должна была страдать из-за его плохого настроения.       - Рада видеть вас в добром здравии, мой дорогой, – даже в тесном узком зале, заставленном мешками и ящиками, Вивьен ухитрялась выглядеть безукоризненно. Её свободные светлые верхние одежды должны были цепляться за углы, путаться в слишком узких проходах и пачкаться, но впечатление уверенности и шика, производимое самой личностью женщины, не давали этого заметить. Максвеллу подумалось, что представить Вивьен в чем-то практичном, не говоря уже о какой-то униформе, невозможно. Она и мода были неразделимы: платье, перчатки, сложный головной убор были частью образа Вивьен де Фер, как грим – частью сценического персонажа, изображаемого актером. Волшебница уехала из Орлея, но привезла Вал-Руайо с собой.       - Я надеюсь, вас достойно разместили? – по прикидкам Максвелла, волшебницу могли поселить только в каком-то чулане, а то и в палатке, потому что свободного места не хватало. Чтобы освободить дома для него и Эвелин, сестра Лелиана переселила пятерых солдат в палатку, а нескольких работников на чердак часовни. Но подозрения не оправдались.       - Да, очаровательная сестра Лелиана уступила мне свою спальню, – заверила его Вивьен. – Мне стало так неловко, когда я об этом узнала.       Впрочем, особого сожаления на лице волшебницы написано не было. В обществе, где она привыкла вращаться, «раскаянье» было лишь словесным оборотом. В отличие от «общих интересов», и уже следующие слова Вивьен заставили Максвелла раскаяться за вспыхнувшую неприязнь.       - Ваши советники проделали впечатляющую работу. Отправляясь в путь, я ожидала худшего и задержалась, чтобы собрать некоторые припасы, показавшиеся мне нелишними. Поскольку палатки не пригодились мне и моим людям, я передала их нуждающимся – по крайней мере, они теплые и целые, если не вместительные. Привезенная мною мука, к сожалению, подходит к концу, но картофеля и солений еще достаточно, чтобы отпраздновать ваше возвращение, – заметив промелькнувшую по лицу Максвелла гримасу, Вивьен подхватила его под локоть, будто оступившегося ребенка. – Не вздумайте возражать, мой дорогой! Обитатели Убежища – и беженцы, и солдаты – переживали за вас, а небольшой праздник и хорошее угощение помогут укрепить их лояльность. Кроме того, иногда людям просто необходимы маленькие радости, чтобы не сойти с ума в этом безумном мире, – она сделала изящный жест рукой, будто обводя невидимый за стенами лагерь. – Специально, чтобы отметить нашу встречу, я привезла немного вина особо удачного урожая. Уверена, вы и Советники не откажетесь разделить его со мной. Мы могли бы обсудить ближайшие планы Инквизиции в неформальной обстановке…       Дверь часовни открылась, впустив порыв холодного, заставившего затрепетать огоньки свечей, воздуха и сэра Каллена. Рыцарь тоже разыскивал главу шпионов, и, обнаружив перед собой великолепную мадам де Фер, едва не запнулся на ровном месте. Каким-то чудом превратив падение в поклон, он сдержанно представился.       Вивьен же отреагировала так, словно её осыпали комплементами, и немедленно включила командира в разговор. В ответ на приглашение выпить он только удивленно вскинул бровь – никогда прежде маги не навязывались ему в собутыльники, да и сам он привык держать дистанцию. Но он больше не был храмовником, а мадам де Фер была не только магом… Что и поспешила подчеркнуть, снова заговорив о доставленных припасах и подготовке к путешествию.        – Мой хороший друг, отставной генерал Ле Туи, проконсультировал меня в вопросе логистики крепостей и временных лагерей, ведь я сама прискорбно далека от военного дела, – притворному вздоху никто из мужчин не поверил. – Боюсь, моё невежество стало причиной того, что он уговорил отправиться вместе со мной нескольких отставных офицеров, пожелавших присоединиться к Инквизиции после вашего пламенного воззвания. Я была очень благодарна – в это непокойное время сложно было бы найти для телег с продуктами надежную охрану. Еще около дюжины ветеранов прибудут через неделю, они сопровождают обоз с лекарствами, одеждой и крупой, который снарядила моя знакомая. Думаю, эти вещи пригодятся если не Инквизиции, то беженцам, которых она опекает.       - Это очень щедро со стороны вашей знакомой, – Максвелл смирился с тем, что гадать о мотивах орлесианцев бесполезно, и принялся собирать слова для благодарственных писем, которые придется написать. Конечно, леди Монтилье возьмет общение с благодетелями на себя, но они наверняка рассчитывают на личную признательность от Вестников.       - О, это пустое, – отмахнулась мадам де Фер, – настоящие шевалье, особенно третьи и четвертые сыновья, всегда ищут себе войну, как и ветераны. А пожилым вдовам нечем занять своё время, кроме благотворительности. Вечера сбора денег для калек сегеронских кампаний уже всем набили оскомину, а собирать деньги для Инквизиции – это так свежо! Новизна высоко ценится в Вал-Руайо, дороже вина и музыки. Я всего лишь поделилась идеей.       Максвелл и сэр Каллен покладисто закивали в ответ, но рыцарь сумел сбросить почти гипнотическое оцепенение и насторожено заметить:       - Многие наши рекруты – ферелденцы, и среди них есть ветераны войны за независимость. Придется уделить больше внимания поддержанию порядка, я не хочу, чтобы из-за старых обид солдаты перебили друг друга.       - Я уверена, что вы с этим справитесь, – в безмятежной улыбке Вивьен читалось: «Я привезла вам солдат, а поддерживать среди них порядок – ваша работа».       На этом встреча могла бы благополучно закончиться, но у судьбы были другие планы.

* * *

      Первым делом по возвращении Эвелин не удержалась и, оставив Блэкволла на попечение Кассандры, улизнула проведать Энн. Стоило убедиться, что они в порядке, кроме того, если Фиона попыталась бы связаться с магами Инквизиции или лично с Эвелин, подруга бы знала об этом.       Волшебница и усмиренный жили в крошечном, зато отдельном домике, больше похожем на дровяной сарай – без окон, с утепленными поленницами стенами и развешанными под потолком травами. К ним бы с радостью подселили еще парочку человек, но если самые храбрые еще готовы были спать рядом с волшебницей, то Освин действовал им на нервы слишком сильно. Далекие от Кругов люди слабо представляли себе, что такое усмиренные, и боялись их едва ли не сильнее, чем магов. Те же, кто не боялся, полагал их чем-то вроде деревенских дурачков, которыми можно безнаказанно помыкать. Но даже им становилось крепко не по себе, когда равнодушная кукла замирала и размеренным голосом, не обращая внимания на попытки перебить, объясняла неуместность тех или иных приказов. Не помогало и то, что в отличие от деревенских дурачков усмиренные были слишком умны, чтобы вызывать жалость.       Подруга заверила Эвелин, что их с Освином и ребенком никто не обижал, – хотя пара стычек в отсутствие Вестницы-покровительницы наверняка произошла, – с легким недоумением сообщила, что восставшие на связь не выходили, и похвасталась, что сын уже довольно внятно повторяет считалочку на древне-тевинтерском.       Эвелин поумилялась и решила, что разговор, о языках, которые уместны для малышей в стенах Круга, где никого непонятным бормотанием не напугаешь, но никак не в большом мире, можно отложить на другой раз. Всё равно это было просто её подозрение, не более – а если Инквизицию запугает двухлетний малыш, в рифму перечисляющий Архонтов и их достижения, то грош ей цена.       Сама же Эвелин поделилась наболевшим.       - Еще перед отъездом я узнала, что Максвелл – это Макс, мой брат, – тогда новость была слишком ошеломляющей, чтобы её обсуждать, а теперь Эвелин всё больше казалось, что не представившись Советникам сразу, она создала кучу лишних проблем. Но подруга-то должна была понять, как она себя чувствовала!       - Погоди, ты что, только тогда узнала? – Энн недоверчиво заломила бровь. – Даже я знала его фамилию!       - Откуда? – опешила Эвелин, заподозрив вселенский, или хотя бы все-Инквизиционный заговор.       - Подслушала в «Поющей деве» разговор солдат, которые охраняли его сразу после взрыва, – к счастью волшебница о подозрениях подруги не догадалась. – Рекруты постоянно у них выспрашивали подробности о произошедшем… Я думала ты специально скрываешь фамилию, чтобы вашу семейку не заподозрили. Помнишь же, как пишет в своих книгах Тетрас? «Один проклятый аристократ не в том месте – это еще совпадение, но два – уже гребаный заговор!», – добавив в голос хрипов, процитировала она капитана стражи из «Трудной жизни в Верхнем городе».       Ребенок, которому надоело сидеть на коленях матери, решил, что пришло время поиграть, и спрыгнул на утоптанный пол. Эвелин же со стоном уткнулась лицом в ладонь.       - Прости, что я не такая хитроумная заговорщица. Кроме того, Максвелл теперь тоже знает правду…       - И как? Я пропустила слезливое семейное воссоединение? – несмотря на легкомысленный тон, взгляд подруги сделался настороженным.       - Пока что он мне не верит, – Эвелин в последний момент поймала решившего взобраться на поленницу мальчика и принялась отвлекать его от покорения высот мерцающей меткой. Ребенок тут же проявил неандрастианский интерес к «демонической хреновине» и попытался потрогать мини-разрыв. Пришлось поднять руку повыше. – Думает, что я прочитала его мысли при помощи магии крови, и теперь морочу всем головы. Сейчас пойду к Советницам, может хотя бы они смогут его утихомирить. Не хватает только, чтобы дорогой братец обвинил меня публично…       - Ты же не знаешь свежие новости! – спохватилась Энн, снова подхватывая сына на руки и вручая ему глиняного друффало с согревающей руной на пузе. Может, Освин и не мог почувствовать к своему ребенку любовь, но заботился о нем очень изобретательно. – Обожательница Кругов приехала из своего Вал-Руайо дней восемь назад. С охраной и кучей сундуков, даже с двумя горничными, как какая-то знатная дама. Ты видела её рога?       - Рога? – недоуменно переспросила Эвелин, силясь припомнить, что ей вообще известно о Первой чародейке Вивьен. Если бы та была косситкой, об этом точно говорили бы.       - Ненастоящие, правда, – разочаровала ее подруга. – Но все здесь впечатлились.       - И как она тебе? – к встрече с такой видной особой стоило подготовиться заранее.       - Как все лоялисты, но скорее наглая, чем запуганная, – Энн добросовестно принялась пересказывать всё, что успела узнать. Может, она и потеряла связь с восстанием, но наблюдательности и привычки собирать информацию не растеряла. – Вся из себя орлесианка, но один из «её» магов проговорился, что Вивьен обучалась у нас, в Оствике.       – Точно, – Эвелин поморщилась, как от зубной боли. – Значит это она – та талантливая девица, которая сделала карьеру в Круге Монтсиммара. Представляю, как она бесится, что её родной дом восстал!       - Бесится – это не то слово, - Энн кивнула. – Вивьен не одобряет роспуск Кругов всей душой. То ли подлизывается к матери Жизель и сестре-шпионке, то ли правда считает, что это было лучшее и самое безопасное место на свете. Так проникновенно вещала, что магам нужно безопасное убежище, чтобы учится и развиваться, что я бы прослезилась, если бы не прожила в таком десять лет. Не знаю, может, десять-пятнадцать лет назад в Оствике все было по-другому? Что еще важно… Вивьен привезла с собой кучу еды и всё передала на общую кухню. Одну из горничных, у которой сдали нервы из-за дырки в небе, отправила обратно в Орлей вместе с посланником леди Монтилье. Часа два что-то вещала Миневе, и они даже до чего-то договорились, но потом поссорились, когда Вивьен попыталась убрать усмирённых с глаз долой. Ты знаешь, как малышка о них беспокоится… Когда пара бывших храмовников сунулась к Вивьен и её младшим магам – так и хочется сказать «её подданным» – то она сладенько им улыбнулась и заверила, что их бдительность её успокаивает… – Энн попыталась припомнить еще что-то полезное, но сдалась и подвела итог: – Очень властная и уверенная в себе дамочка, якобы из тех, кто боится магии, но на самом деле не считает себя угрозой. Те, кто боятся навредить окружающим, не собирают вокруг себя толпы.       Эвелин кивнула, сразу поняв, о чем речь. Немногие искренне боящиеся своего дара маги, вынужденные присоединиться к восстанию, потому что не могли выжить в одиночку, избегали людей. Они даже спать укладывались на отшибе лагерей – чтобы, если поддадутся ночью посулам демонов, дать другим шанс спастись. Чуть более смирившиеся со своим даром уговаривали бывших храмовников держаться поближе. Но лидерами или общественными деятелями такие маги не были никогда. Движение лоялистов было самым слабым именно потому, что треть, если не половина его членов избегала общения даже друг с другом, и нещадно давила в себе амбиции, чтобы не провоцировать демонов... Иными словами, мадам придворная чародейка была крайне уверена в собственной выдержке. Качество, которое, должно быть, и позволило ей достичь таких высот.       И теперь эта решительная, влиятельная и привыкшая, а главное, умеющая руководить особа оказалась в самом сердце Убежища.       - Мне срочно нужна собственная шпионская сеть, – вздох Эвелин вышел таким душераздирающим, словно в её отсутствие интриганка уже успела дискредитировать восстание окончательно. – Я не смогу уезжать, если придется оставлять её здесь без присмотра.       - Что-нибудь придумаем, – расплывчато ответила Энн. И напомнила: – Кроме того, ты всегда можешь убедить её путешествовать вместе с тобой. Вы же еще даже не встречались! Может, ты разглядишь в этой Вивьен что-то, чего не заметила я. Или она решит, что ставить стоит на тебя, а не на… твоего брата.       Эвелин невесело усмехнулась. Десять лет назад, да что там, полгода назад, ей и в голову не пришло бы, что они с Максом будут сражаться за влияние над какой-то организацией. Сперва казалось, что они будут вместе даже против всего мира, потом – что их пути никогда больше не пересекутся. Но теперь Максвелл стал реальной угрозой для благополучия её новой семьи…       Будто ей было мало проблем с разрывами в Завесе, восстанием, болями в руке и интриганкой. Нужно было что-то делать с мерзким, привычным, давно ставшим частью Эвелин чувством, что против своей родни она никогда не выстоит. Насколько же проще было, когда она считала Максвелла незнакомцем.       - Пойду, отчитаюсь Лелиане, – Эвелин поднялась и накинула на голову плотную шаль. Обычно ветер в Убежище почти не проникал, но этим утром погода была под стать её настроению. – А потом найду эту лоялистку и попытаюсь понять, что она из себя представляет.       - Тогда тебе будет по пути, – Энн осторожно помахала подруге ладошкой сына. – Вивьен устроила себе кабинет в зале часовни.       Уже откинув кусок мешковины, который повесили перед дверью, чтобы не дать теплу вырываться наружу, Эвелин поймала за хвост давно ускользавшую мысль и спросила:       - Как далеко отсюда до Редклифа? – точно меньше двух недель пути. Может, Фиона и не стала разговаривать с нею лично – у нее могли быть весомые причины так поступить, например опасение, что Инквизиция всё еще подозревает Эвелин, – но своего разведчика в Убежище она должна была отправить. Если бы Вестник-Максвелл был один, Фиона действительно могла бы ограничиться официальной встречей, ведь никак не могла на него повлиять. Будь единственной Вестницей Эвелин, хитрая эльфийка тоже могла бы не беспокоиться, хорошо зная, что добровольно та примет только сторону отступников. А если не добровольно, или её мнение не имело бы значения для Советников – то выходить на связь не стоило бы и пытаться. Но Вестников было двое, и в симпатиях Максвелла Фиона не могла быть уверена, как и в балансе сил между ним и Эвелин. Не собрать информацию для ведения переговоров, даже не попытаться тайком выспросить информацию о взрыве Конклава из первых рук – Эвелин была знакома с лидером восстания очень поверхностно, но это было совсем на нее не похоже.       Она прикусила губу и, не дожидаясь ответа, вышла на мороз. Кто-то из жителей бросился её приветствовать, Эвелин в ответ улыбнулась и кивнула – если общаться с новообретенными почитателями, как с маленькими детьми, они почти не раздражали. Но мысли её все еще были заняты нелогичным молчанием восставших. Гонец Фионы мог погибнуть в пути – если не считать истреблённой на дороге банды, то малефикары и спятившие храмовники почти перестали давать о себе знать, но, даже если забыть о них, во Внутренних землях хватало волков и медведей. Проблема в том, что Фиона и те, кто занял места погибших на Конклаве командиров, тоже отлично это осознавали и не отправили бы кого попало.       Если же дело было не во внезапно настигшей гонца смерти, если Фиона вообще никого не посылала… это означало, что у восставших серьезные проблемы. И это следовало обсудить с кем-то более хитроумным, чем сама Эвелин. Кем-то вроде Лелианы – пришло время шпионке доказать свою серьезность в отношении поддержки магов.       В палатке шпионки не оказалось, и Эвелин решительно толкнула дверь часовни, готовясь проскочить, а лучше с достоинством пройти мимо, влиятельной лоялистки.       Вивьен она узнала сразу же – головной убор в форме рогов или полумесяца сложно было не заметить, в этом подруга была права. К сожалению, Энн не уточнила, что мадам де Фер такая… блестящая. Буквально. В то время, как сама Эвелин исповедовала принцип любой дорожащей здоровьем женщины – оставаться чем незаметнее, тем лучше, – Вивьен выделялась, как алмазная брошь на кухонном столе, как луна в беззвездном небе, как собака среди кошек.        Для начала она была вся в белом, а металлические украшения и серебряные нити её одеяния притягивали взгляд даже самых уставших глаз. Казалось, что чародейка на голову выше и занимает в полтора раза больше места, чем все в часовне. Что уже говорить о её осанке – даже исполненные напыщенного достоинстве и собственной значимости жрицы, посещавшие оствикский Круг, показались бы на её фоне ссутулившимися и неуверенными.       Вивьен де Фер выглядела как аристократка. Не чародейка из благородной семьи, а настоящая, находящаяся на своем месте, потому что иначе быть не может, аристократка. Если она производила такое впечатление на Эвелин, привыкшую к влиятельным женщинам и способам, которыми они подчеркивают собственную значимость, то страшно подумать, какой эффект она оказывала на солдат и простолюдинов.       Даже Максвелл и сэр Каллен, с которыми Вивьен как раз беседовала, выглядели сраженными и немного подавленными её великолепием. Командир войск, даже не замечая этого, старался выпрямиться и расправить плечи еще сильнее, как на параде. Максвеллу же только многолетняя выучка не давала задирать голову – и ведь на самом деле Вивьен была довольно хрупкой женщиной, чуть выше среднего роста.

* * *

      Максвелл повернулся, наконец, на шум, увидел Эвелин и подавил гримасу неприязни.       - К сожалению, меня ждет разговор с сестрой Лелианой… – начал было он, но потом сообразил, что поспешное отступление перед ликом отступницы окажется красноречивым свидетельством разлада в Инквизиции. И, с отрепетированной за часы позирования для семейных портретов улыбкой, представил вновь прибывшую: – Госпожа Вивьен, это Эвелин, другая Вестница Андрасте. Эвелин, это госпожа Вивьен, Первая чародейка и придворный маг императрицы Селины.       Представление вышло не в пользу отступницы, но юноша не смог заставить себя сказать о ней еще хоть слово. К счастью, Эвелин не стала снова представляться именем его семьи, явно больше заинтересованная в чародейских формальностях.       - Я Эвелин, чародейка из круга Оствика, – девушка не стала кланяться или приседать в реверансе, как впрочем и мадам де Фер – возможно, у чародеев не было это принято – только чуть склонила голову. – В прежние времена до нас доходили слухи о вас, но они блекнут по сравнению с реальностью.       - Какая приятная неожиданность! – проворковала мадам де Фер. – Я тоже провела юность в круге Оствика. Скажите, моя дорогая, старшая чародейка Мэлис продолжила опекать детей? Осталась ли она так же придирчива в вопросах женских причесок?       - Да, – Эвелин довольно искренне улыбнулась. – Если что-то и заставляло учениц считать годы до Истязания, то это желание сменить ужасные косички на что-то еще.       Отступница решила не начинать знакомство с обмена обвинениями, но Максвелл не верил, что этот разговор может пройти гладко. Он и не прошел.       Волшебницы обменялись парой фраз о каком-то чародее-исследователе, посещавшем и круг Оствика, и кабинет мадам де Фер. Слова женщины подбирали тщательно - с такой же осторожностью сбившиеся с дороги путники, в поисках кочек, прощупывали палками болото. Для настоящей беседы тема не подошла – Эвелин с заезжим целителем не общалась и его доклад не слышала. Хоть и отметила, что визит гостя вызвал небывалое оживление.       - Какая жалость, что его выдающееся открытие ускользнуло от вашего внимания, – протянула Вивьен, полуприкрыв глаза. Почему-то из-за этого её взгляд, устремленный на отступницу, сделался только более пристальным. Как у кошки, обманчиво беспечно лежащей перед мышиной норкой. – Увы, дальнейшие события не позволили дорогому Франсуа воплотить свои теории на практике. Это могло бы спасти множество жизней.       - Да, мировые потрясения не идут на пользу науке. Ей требуются скорее покой и стабильность, на грани застоя, – тон отступницы остался светским, но оба мужчины не усомнились в том, что она имеет в виду уже не науку, а положение Кругов в целом. Эвелин пожала плечами, подчеркивая глубокую задумчивость, – что до «множества жизней», вы, вероятно, преувеличиваете. И поспешила сменить тему: – Никогда бы не подумала, что вы так глубоко интересуетесь магией исцеления. Конечно, эта область знаний вызывает частичное приятие в обществе, но наверняка вы поразили самый блистательный двор мира не исцелением монаршьих царапин.       Максвелл вспомнил человека, в мгновение ока покрывшегося ледяной коркой, и едва не вздрогнул. Если припомнить, то гости герцога, увидев это, принялись охать и ахать, но не бросились прочь из зала. Орлейские господа были слишком пресыщены, чтобы впечатлиться подобным кошмаром.       - О, немного стихийных чар, немного энтропии, – Вивьен отмахнулась от давних воспоминаний, как от залетевшей в спальню ночной бабочки. – Придворный чародей обязан уметь всё, моя дорогая. В том числе исцелять ссадины и убирать резь в желудке гостей, чтобы не испортить прием – если этим больше некому заняться.       Максвелл пробормотал что-то, что могло сойти за выражение восхищения – лишь бы не молчать. А сам подумал насколько серьезные ссадины можно получить, если споткнуться, скажем, о барда с кинжалом. Те, в роскошных залах и коридорах дворцов Вал Руайо, вполне могли считаться мебелью.       - Не стоит лести, дорогой мой, – ответила Вивьен, всем видом показывая, что слова Тревелиана не только разобрала, но и сочла высочайшей, но незаслуженной похвалой. – Конечно, мне довелось столкнуться с некоторыми трудностями, но, по правде говоря, большая часть успеха в первые годы принадлежит моим рекомендациям и моим учителям. Наш Круг всегда старался дать своим магам лучшее.       Если это не было камнем, брошенным в знамя отступников, то Максвелл был тевинтерским магистром. Глаза Эвелин сузились – при этом она снова стала неприятно похожа на кузину. На сей раз в моменты, когда Дора собирается вцепиться в горло очередного жениха, обнаруженного в объятьях служанки.       - Вы полагаете заточение лучшим, чего достойны маги? – Слава Создателю, сходство оказалось чисто внешним, и Эвелин даже не повысила голоса. Только заломила бровь и подняла уголки губ в подобии улыбки.       - К сожалению, многие предпочитали видеть ситуацию именно так, забывая, что Круги давали нам защиту от обозленных необразованных толп, пищу и кров, а главное – возможность развивать свои таланты под руководством знающих учителей, – с достоинством кивнула Первая Чародейка. – Сколько магов, едва увидевших Тень, сгинули бы в лапах демонов, если бы им вовремя не объяснили, как защитить себя? Сколько невольных разрушений они бы причинили, пытаясь овладеть силой самостоятельно – и с какими сожалениями им потом пришлось бы жить? Теперь же, – Вивьен обвела левой рукой необъятные пространства за пределами часовни, – теперь едва обнаружившие дар маги остались одни, против узколобых деревенщин с вилами, демонов и собственного незнания. А сотни магов лишились дома и вынуждены вести жизнь нищих разбойников, в попытках просто прокормить себя. Кроме того, моя дорогая, нервное напряжение, страх, усталость – всё это подтачивает силы магов и делает их легкой добычей для демонов. А поблизости нет никого, кто положил бы конец страданиям несчастных, если их души окажутся прискорбно слабы. Или спас от одержимых ни в чем не повинных людей! Надеюсь, отрицать обоснованность моих опасений вы не станете?       Фраза «Это было бы наивно и неразумно», так и осталось непроизнесенной, но её всё равно все услышали.       Улыбка Эвелин стала еще тоньше. Попытка убедить отступницу, что ей было лучше оставаться на своем месте, провалилась. Отступнице явно было что ответить. Сэр Каллен с плохо скрываемым отчаяньем бросил взгляд на комнату Совета, но чувство долга в нем победило, и бывший храмовник остался следить за спором. Сам Максвелл спросил себя, как быстро мадам де Фер покинет ряды Инквизиции и примкнет к её противникам, если Эвелин таки вцепится ей в рогатую шляпу. И к каким последствиям это приведет.       Он уже собирался было пожертвовать собой и увести отступницу в комнату Совета или к леди послу «по важному и не терпящему дальнейших отлагательств делу», но Эвелин уже начала говорить.

* * *

      - Я рада, что могу развеять по крайней мере эту вашу тревогу, – ссора, а тем более драка посреди часовни на глазах святых сестричек, матери Жизель и демоны знают скольких агентов Лелианы была не нужна им обеим. Хотя лоялистка почти не пыталась скрыть своё презрение к ней, а сама Эвелин – ненависти к Кругам. – Вы рады будете узнать, что сражающиеся за свою свободу чародеи не остались без опытных защитников. Конечно, большинство так называемых «рыцарей Церкви» предпочли копить обиды на бывших хозяев и уйти вслед за Искателями, но это только к лучшему – большинство из них имело скверную репутацию. Немногие действительно достойные называть себя защитниками простых людей от магов, и магов от обозлённых людей, нашли способ исполнять свой долг. И лидеры восстания, выслушав рекомендации знакомых с этими рыцарями чародеев, приняли их помощь.       На короткое мгновение глаза Вивьен округлились, а рот приоткрылся. Гримаса была настолько мимолётной, что могла просто померещиться. А вот сэр Каллен и Максвелл вытаращились так, что Эвелин едва не рассмеялась. Хотя ситуация к смеху совершенно не располагала. Она заговорила о Защитниках с Кассандрой только потому, что ей необходимо было склонить Искательницу на свою сторону. Иначе она до последнего избегала бы упоминаний о них. Но теперь скрывать их существование было бессмысленно – девушка только надеялась, что Фиона и сами рыцари поймут её болтливость.       - Вы хотите сказать, что некоторые храмовники присоединились к восстанию? – переспросил командир. Он никак не решался поверить услышанному.       - О, совсем немного, – заверила его Эвелин. – Как вы понимаете, когда Круги объявили о своём роспуске, а Орден отложился от Церкви, противостоять привычке и не пойти вместе с товарищами по оружию было сложно. Но горстка рыцарей, по примеру сэры Евангелины де Брассард, сопровождала магов с самого начала. Еще несколько присоединилось к нам в течение года. – Эвелин оглянулась, просто чтобы убедиться – сестры поспешили отойти поближе к алтарю часовни, а если кто-то незаметный и прятался в тенях, то только шпион Лелианы, – и попросила: – Я буду признательна, сэр Каллен, если сказанное мною останется между нами и другими Советниками. Солдатам, особенно бывшим храмовникам, знать об этом совершено излишне.       Командир, после минутного замешательства, кивнул. Максвелл, увидев это, только еще сильнее удивился. Он до сих пор так и не понял, насколько напряжены отношения между разделившимися группами храмовников. Самая большая группа, возглавляемая Лордом-Искателем Люциусом, презирала храмовников-разбойников, храмовников, ушедших в Инквизицию, и винили во всех бедах магов. Разбойники ненавидели вообще всех. Храмовники Инквизиции осуждали последователей Люциуса, считали себя единственными, кто не отвернулся от долга, ненавидели разбойников – и тоже винили во всех бедах магов. Предсказать, как они отреагируют на новость о «предателях», принявших сторону отступников, было сложно… Или наоборот слишком просто.       Погибшие делегаты планировали избегать на Конклаве всяческих упоминаний о рыцарях, принявших их сторону. Чем бы Конклав ни закончился, делегаты не собирались оставлять своих Защитников на заклание бывшим собратьям.       Лидеры и прежде старались, чтобы их присутствие не стало общеизвестно: многие маги предпочли покинуть восстание просто услышав, что к нему разрешили присоединиться бывшим храмовникам. Отступники, предлагавшие услуги проводников и торговых посредников оказавшимся в большом мире магам, тоже часто исчезали без следа, едва узнав о лириумных рыцарях. Лидеры сделали всё, что могли – дали рыцарям новое имя и постарались не просвещать об их природе вновь примкнувших. Сама Эвелин знала кто из охранников-наемников бывший храмовник только потому, что пару раз помогала раздавать купленный для них лириум или зелья, облегчающие отказ от него.       Говорить с «настоящими» храмовниками о «предателях» было просто опасно. Одного упоминания сэры Евангелины хватило бы, чтобы спровоцировать ссору.       - Какая неожиданность, – покачала головой Вивьен. Она уже справилась с удивлением, и непохоже было, чтобы новость хоть немного повлияла на её мнение. – Но всё же маленькому отряду сложно защитить такую большую группу магов. Если вы полагаете иначе, то лишь обманываете себя, моя дорогая.       От выражения сочувствия к «убогой», заставшего на красивом лице, Эвелин захотелось произнести те слова, которые не одобрял Наставник и побиться головой об опору. Причем желательно, чтобы это было голова Вивьен.       Мысли лихорадочно метались в головке девушки. Эвелин знала – Первая чародейка имеет доступ к ценным ресурсам, которые так нужны Инквизиции. А главное, как обидно бы ни было это признавать, её верность церкви и близорукое ретроградство могли привлечь слишком уставших от войны и перепуганных магов, которые не поддерживали восстание изначально и скрывались все эти два года.       Если Вивьен могла переживать – пусть даже и напоказ – о благополучии отступников, то Эвелин беспокоила судьба тех, кто не примкнул к борьбе.       Опять же, Вивьен де Фер была публичной фигурой, хорошо известной в высшем обществе Орлея. Витриной не только системы Кругов, но и того, что овладевшие своим даром маги – не слабоумные, только и ждущие шанса отдаться демону истерички. Её присутствие могло сделать магов Инквизиции немного «безопаснее» в глазах покровителей, которые так нужны организации. По крайней мере, был шанс, что присутствие Вивьен окажет именно такой эффект. Ради шанса можно было потерпеть и наступить на горло своей гордости.       Она стиснула кулаки, надеясь, что под длинными рукавами мантии это не заметно. Ногти больно впились в кожу ладоней. Эвелин в который раз остро пожалела, что выжила и вынуждена теперь отстаивать будущее восстания именно она. Любой из опытных, мудрых делегатов нашел бы лучшие слова, чтобы справился бы с мадам де Фер. Создатель, Андрасте, боги эльфов и драконы Тевинтера – она же была просто боевым магом, а не дипломатом! Уговорить перепуганного и уставшего ученика не убегать в леса было пределом её ораторских успехов. И даже его Эвелин едва не оглушила в конце посохом.       Стукнуть мадам де Фер она не могла. Вивьен была без пяти минут первой чародейкой и минимум на десять лет старше Эвелин – если драка не ограничится вырыванием волос, то лоялистка просто поджарит «наглую девчонку». Не до смерти, а просто чтобы подчеркнуть лишний раз свою правоту. Но уступать было нельзя. Не перед свидетелями. Кто к ней прислушается потом, если она не сможет убедить даже другого мага.       А если не убедить, то хотя бы смутить. Эвелин заставила себя изобразить раскаянье. Не слишком злорадное – прямой насмешки придворная чародейка ей точно не простила бы.       - Как глупо с моей стороны! – она всплеснула руками. – Не спорьте, госпожа, это было совершенно неучтиво! Я рассуждала только о проблемах восставших, совершенно не думая о том, как нелегко вам выходить в общество без воина, который смог бы с вами справиться! Пренебречь вашим страхом перед даром и его последствиями… Это было так некрасиво с моей стороны. Никто не вправе осуждать ваши чувства.       На этот раз Вивьен не успела спрятать удивления и сменившего его раздражения. Она привыкла подчеркивать опасность магии, но прошли годы с тех пор, как кто-то в лицо напоминал Первой чародейке, что она и сама находится в опасности. Тем более – обвинял её в страхе перед собственными способностями.       Эвелин же сделала вид, что наговорила лишнего, и поспешила сдобрить Вивьен лестью. Весьма сомнительной, в духе куртуазных романов, которые ученицы передавали в Круге тайком от старших.       - Мне сложно даже вообразить себе храмовника, который смог бы справиться с вами, госпожа, зная вашу репутацию. Увы, госпожа Вивьен, новости о светских событиях в наш Круг приходили редко, но мы не сомневались, что придворную чародейку, вроде вас, денно и нощно сопровождают двое рыцарей, не меньше! – девушка пожала плечами и закатила глаза, изображая восхищение. Она переигрывала, но не могла ничего поделать, все силы уходили на то, чтобы не скатиться в бормотание или визг. – Конечно, некоторые утверждали, что никто не пустит мага во дворец под охраной менее чем отряда храмовников… Но все, кто хотя бы слышал о правилах этикета, понимали, что появление такой толпы на балах императрицы было бы просто невозможно! Подобное сочли бы угрозой со стороны церкви! Конечно же, всерьез никто, кроме детей, такие слухи не воспринимал, уверяю вас, - Эвелин попыталась повторить изящный жест, которым Вивьен отмахивалась от нелепых разговоров. – И, конечно же, я никогда не верила в дикие слухи, будто вас каждую ночь вывозили из дворца, чтобы вы не поддались демонам слишком близко к императрице. Всем же понятно, что в вашей комнате просто дежурил надежный рыцарь, не более!       Сэр Каллен закашлялся и отвернулся, прикрывая лицо ладонью. Максвелл же начал багроветь, как подброшенный в костер уголек.       В заполнившей часовню тишине, нарушаемой только бешеным стуком сердца Эвелин, скрип открывшейся двери показался оглушительным. Девушка едва не подпрыгнула от неожиданности, а на лицах мужчин проступило облегчение. Сестра Лелиана и Жозефина вышли из коморки замерли, обнаружив, что вернувшиеся Вестники начали совещание посреди часовни и без них. Судя по тому, как побледнела леди посол, часть разговора Советницы расслышали.       Эвелин едва не бросилась к женщинам с объятьями, как к самым дорогим и верным подругам. Наконец-то появилась возможность закончить неприятную беседу. Собрав последние силы, девушка сочувственно посмотрела на Вивьен и прикоснулась к локтю сэра Каллена.       - Я не могу даже вообразить себе, как тяжело вам было справляться без ваших защитников, – как панихиду перед сожжением мертвеца провозгласила она. – Но теперь, сэр Каллен сможет выделить вам постоянных спутников, госпожа Вивьен. Для вашего и их успокоения.       Сэр Каллен снова закашлялся, да так, что в дверях часовни возник Адан с какой-то микстурой в руках. Казалось, что командир пытается выкашлять легкие.       Вивьен раздражённо напомнила:       - Я давно прошла Истязание, моя дорогая.       - У меня создалось впечатление, будто вы, госпожа Вивьен, не считаете это гарантией безопасности, – пожала плечами Эвелин. – Как и некоторые члены ордена. Я просто надеялась, что вы сможете найти покой и комфорт в обществе друг друга.       - Покой и уверенность – это роскошь, которую сейчас мало кто может себе позволить, – лоялистка величественно вздернула подбородок, всем видом выражая готовность терпеть несказанные мучения.       - Был рад видеть вас, – наконец вмешался Максвелл, разве что не схватив Эвелин за ворот мантии, – но Советницы нас уже заждались. Надеюсь продолжить нашу беседу в более подходящих обстоятельствах, моя госпожа.       Вивьен кивком отпустила Вестников прочь и принялась куда более многословно прощаться с сэром Калленом.       Жозефина распахнула перед Эвелин и Максвеллом дверь комнаты Совета и, едва захлопнув её, запричитала:       - Это было ужасно неосмотрительно! Вивьен де Фер властная женщина и никогда не допустит, чтобы случившееся осталось без последствий!       - По крайней мере я не разбила ей нос, – Эвелин начало потряхивать, но в то же время она давно не чувствовала себя настолько спокойной. – У нас слишком разные взгляды, рано или поздно мы с ней всё равно бы повздорили.       - Будем надеяться, что выгода, которую госпожа Вивьен видит в союзе с Инквизицией, перевесит впечатление от твоей выходки, – процедил Максвелл, сбрасывая на лавку тяжелый плащ и становясь во главе стола.       - Уверяю, что случившееся – ничто, по сравнению с нападками, которые Вивьен доводилось выдерживать в Вал Руайо. Обошлось без свидетелей, лица она не потеряла, так что могла даже счесть случившееся освежающим, – Лелиана, напротив, казалась даже довольной произошедшим. Она внимательно посмотрела на Эвелин, прячущую глаза, потом перевела взгляд на Максвелла, замершего в напряженной позе, и заключила:       - Я вижу, что одним секретом стало меньше.