Две половины Инквизитора

      Сестра Лелиана дождалась, пока к ним присоседится сэр Каллен, прежде чем выложить на стол записи из оствикского круга с именем – а главное, фамилией - волшебницы, но Максвелл уже понял, что его последние надежды рухнули. Отрицать, что отступница – действительно его сестра-двойняшка и дальше было глупо, недостойно и попросту жалко. Он заставил себя прочитать документы, чувствуя себя при этом почти так же, как когда впервые увидел Брешь в небесах. С доказательствами перед глазами оставалось только принять новую реальность – какой бы невероятной она ни была. И думать, что делать дальше.       Запись о поступлении в круг: за храмовниками послал отец, в примечании указано, что проявление способностей обошлось без жертв и разрушений. И что волшебница не пыталась использовать магию на своём конвое, но в камере – какой еще камере? – очень шумела. Лист с совершенно непонятными терминами, заполненный короткими записями разным почерком. Лист с тремя строчками – отчет об успешно пройденном истязании, с парой печатей, дата вверху – за полгода до восстания магов. Максвелл сложил бумаги по порядку и впился взглядом в верхнюю, словно пытаясь разом увидеть десять лет жизни Ви, которых не знал.       «Шумела в камере» - это была сестра, которую он еще знал. Она никогда не была капризной, но всегда громко проявляла недовольство, если считала, что кто-то неправ. А потом было это нагромождение непонятных, по написанию явно тевинтерских слов. Будто заклинание противных Создателю некромантов, поднявших покойницу и превративших её за две страницы в отступницу, которую он знал теперь.       Сама Эвелин, демонстративно игнорируя и его, и бумаги, позвала Советников к другому концу стола, где что-то показывала на карте. Максвелл вспомнил, что так и не сообщил сестре Лелиане, что привел в Убежище шпиона кунари и, собрав всю силу воли, отодвинул записи. Эвелин и Советники моментально подняли на него глаза. В устремленных взглядах юноша прочитал осуждение и попытался оправдаться хотя бы перед сестрой.       - Отец и мать сказали всем, что ты умерла, - собственный голос показался ему хриплым. – Я думал, что в этом мире тебя уже не увижу!       Поджимала губы от отвращения Эвелин в точности, как мать. Она разгладила карту, не уступающую в прочности дубовой доске.       - Вот как? Надеюсь, они не перестроили в мою честь часовню, это было бы слишком… Может, на наш день рождения и поминки устраивали?       Максвелла прошиб холодный пот. Действительно – его день рождения должен был стать и днем поминок Ви… Эвелин. Но семья не ходила в домовую часовню, отец и мать не заказывали поминальные службы. Не было даже тостов за то, чтобы она прибывала в свете подле Создателя.       И это никогда не казалось ему странным, хотя… Владычица Церкви не напоминала Тревелианам молиться за дочь. И сестра, присланная обучать Максвелла сразу после выздоровления, не заикалась о ритуалах для Эвелин. Они знали, они обе знали и молчали – потому что так пожелали родители.       Максвелл почувствовал себя идиотом. К счастью, леди посол – благослови её Андрасте – спасла его от затянувшейся пытки неловкостью. Прибыли первые новости из занятой храмовниками крепости Теринфаль.       - Лорд-искатель отказался встречаться с нашими посланниками и не ответил на мои письма, - леди Монтилье обошла стол, отблески свечей заиграли на золоте её платья. Зрелище, куда больше заслуживающее внимания, чем опозорившийся грубиян, втягивающий голову в плечи.       Сэр Каллен покачал головой.       - А мои письма?       - Боюсь, что посылать храмовников Инквизиции, чтобы связаться с вашими старыми сослуживцами, оказалось не самой удачной идеей, - посол отвела глаза. Каллен застонал.       - Насколько всё плохо?       - Как прошел разговор, я повторять не буду, но могу заверить, что раненые уже идут на поправку.       - Кретины, - пробормотал командир, и даже Максвелл обернулся, не веря своим ушам. Но Каллен только отмахнулся и потер занывшую переносицу. – Всё потому, что они вбили себе в головы, что виноваты маги. Раз Инквизиция не заявила то же самое, значит мы или в сговоре с магами, или подозреваем сам орден. – Он закатил глаза. – А может, лорд-искатель уверен, что нам всем промыли мозги магией крови… Я служил с этими людьми годами. Я знаю, как работает паранойя. Одно хорошо – достаточно убедить прислушаться командиров.       - К счастью для нас, храмовники сами заперли себя в крепости, - заметила Лелиана. – Если они не успели заранее запасти в ней пищу – или этого не сделали за них прежние владельцы – то ордену придется полагаться на поставки от сочувствующих.       - У меня есть неполный список орлесианских дворян, поддерживающих храмовников, - Жозефина была наготове. – К сожалению, Инквизиции, еще не хватает влияния чтобы воздействовать на этих господ… Но если мы увеличим активность в Орлее и сумеем достаточно громко заявить о себе при дворах Фередлена или Неварры, некоторые мои знакомые смогут за нас ходатайствовать.       По лицу Лелианы скользнула опасная улыбка, но тут же исчезла.       - В отличие от мятежных магов, храмовники не могут позволить себе опрометчивых поступков. Еще более опрометчивых, чем представление в Вал-Руайо. Если они начнут грабить окрестные земли, чтобы прокормиться, или если кто-то перекроет все торговые пути, ведущие мимо крепости… Орден упадет нам в руки сам. Но это потребует времени, а демоны вряд ли нам его предоставят.       - У меня есть огромное желание предложить в следующий раз отправить как посланника инквизиции чародейку Вивьен, - Эвелин скрестила руки на груди и, когда леди посол удивленно уставилась на нее, пожала плечами. – Вы знаете, на чьей я стороне. Но если отправить лоялистку к храмовникам, то выйдет хоть какой-то толк: или они вдруг вспомнят о своём долге и усовестятся, или пришибут Вивьен, пока та будет разглагольствовать о Песне света…       - И оставшиеся лоялисты поддержат восстание, а орден дискредитирует себя окончательно, - закончила за нее сестра Лелиана.       - По крайней мере, это будет быстрое и наглядное решение проблемы, - отступница невесело улыбнулась Советникам, показывая, что шутит. Которую проблему имеет ввиду, впрочем, не уточнила.       - Я надеюсь, что мы сумеем справиться без крайних мер, - сэр Каллен содрогнулся.       Эвелин, тем временем, обратилась к шпионке.       - Меня беспокоит, что нет никаких известий из Рэдклифа. Твои агенты успели туда добраться?       Сестра Лелиана покачала головой и нахмурилась. Видимо, её тоже тревожили засевшие там отступники – хотя кого они не тревожили?       - Мне казалось, бывшая Первая Чародейка ждет, пока мы нанесем визит, - напомнил Максвелл. Говорить по делу оказалось проще, чем оправдываться.       - Дело в том, что прошло уже несколько недель, и я уверена, что Фиона попыталась бы выйти со мной на связь… Или хотя бы прислала кого-то из магов в Убежище, чтобы узнать о планах Инквизиции, и чего от нас можно ожидать, – пояснила Эвелин. – Для некоторых из нас с закрытием Бреши проблемы не закончатся. Фиона – орлесианка, и предлагая помощь, она обязательно подготовилась бы, чтобы торговаться с нами о цене.       - Ты уверена, что она никого не прислала? – сэр Каллен скептически понял бровь. – Нас не было в Убежище довольно долго, а Лелиана следит за всеми, кто прибывает.       - Любой маг вышел бы на связь с моей подругой. В крайнем случае – поговорил бы с Миневой и Аданом. Хотя бы последил бы несколько дней за ними и за тем, как к ним здесь относятся, – отступница снова бросила взгляд на шпионку. Та нахмурилась еще сильнее.       - А если она послала одного из храмовников, которые приняли вашу сторону? Воин привлек бы меньше внимания, чем маг, - предположил командир, но одернул сам себя. – Хотя это слишком рискованно. Рекрут не может просто исчезнуть, кроме того, его могли бы узнать товарищи по службе. Прямо у ворот палатка Лизетты, и у нее отличная память на лица, – рыцарь сжал пальцами переносицу. – Если основные вопросы мы обсудили, то я поговорю со своими офицерами и займусь размещением Боевых быков.       - Не могли бы вы сперва рассказать мне подробнее о шпионе кунари, - попросила Лелиана. – Письмо было не слишком подробным.       Эвелин вспомнила, что должна передать Адану и Миневе собранные травы, и покинула зал, даже не обернувшись на Максвелла. Жозефина отлучилась заварить чай, и следующие полчаса Максвелл и командир провели, едва ли дословно вспоминая свои разговоры с рогатым гигантом.       -Значит, кунари говорил, что нам следует укрепить вертикаль власти? – переспросила шпионка в какой-то момент и подняла бровь. - Когда будущий противник дает тебе советы – всегда стоит задуматься, зачем он это делает.       Только когда вернулась леди посол, атмосфера допроса пропала. В новом чае оказалось много меда, кроме того леди Монтилье велела принести обед в зал совещаний. Поистине без нее Инквизиция развалилась бы. Справившись со своей порцией жесткого мяса с брюквой, юноша решился вслух посетовать:       - Как мои родители могли так поступить? Я догадываюсь, почему отец предпочел скрыть проблему Эвелин от общества, но почему он солгал даже мне? – Максвелл действительно не мог этого понять. Маг в семье – позор и горе для рода, но это же была их дочь! Считать Ви мертвой было гораздо проще и удобнее, чем переживать из-за того, что она навеки проклята, а теперь еще и отвергнута Создателем. Но солгав о её смерти, родители всё равно, что сами убили сестру – по крайней мере, для него. Старшие братья были тогда уже достаточно взрослыми, могли ли они знать правду и молчать все эти годы? Может потому никто из них и не заговаривал о Ви, когда вспоминал прошлое?       Сэр Каллен откашлялся, но вместо того чтобы говорить, принялся вытирать миску краюхой хлеба. Что он, простолюдин, не видевший родных много лет, мог ответить? Леди посол изящным движением подлила мужчинам золотистого напитка и мягко напомнила:       - Лорд и леди Тревелиан стремились позаботиться о семье. Если даже ты так отреагировал на новость – как могло отреагировать на нее дворянство Вольной Марки? В последнем сообщении к нам лорд Тревелиан упоминал, что хотел бы скорее получить письмо от тебя лично. Почему бы тебе не спросить его, вместо того, чтобы изводить себя домыслами?       Звучало разумно, но Максвелл знал, что одним только письмом не удовлетворится. Были вопросы, которые можно обсуждать только глядя в глаза. Не боясь, что послания кто-то перехватит, и не оставляя времени придумать расплывчатые ответы.       - Я удивлен, что отец еще не успел выразить надежду встретиться и поговорить об Инквизиции лично. Думаю, мне стоит пригласить его… - Максвелл едва не сказал «взглянуть на Брешь», но, даже несмотря на закипающий гнев, не готов бы рисковать жизнью родителя. - Все равно теперь, когда раскрылось что оба Вестника - Тревелианы, внимание всех дворян континента сосредоточится на нашей семье.       - Не уверена, что личная встреча лорда Тревелиана и глав Инквизиции – хорошая идея, - Лелиана обдумала предложение и нашла в нем множество слабых мест. – Его могут убить. Или, что еще хуже, захватить по пути. Кроме того, даже сейчас, в Оствике, на него оказывается давление, которое только возрастет. Покидать Вольную Марку сейчас не в интересах главы семьи.       - Я должен услышать от него правду! – из голоса Максвелла исчезли последние следы неуверенности. – Раньше мне задавали только вопросы о Конклаве и о том, действительно ли меня избрала Андрасте. Но после моей необдуманной вспышки гнева новость о родстве с Эвелин распространится очень быстро. Вопросов начнут задавать еще больше, а я не хочу лгать, или запутаться в чужой лжи. Если у нас есть еще какие-то тайны – я должен узнать об этом прежде, чем снова выставлю себя идиотом.       Юноша стиснул чашку из белоснежного сервиза с гербом Монтилье так, что ручка едва не треснула в пальцах. Сама леди посол приняла в споре его сторону.       - Вестник прав в том, что новости распространятся быстро – ничто не путешествует быстрее скандала. Я полагаю, что, узнав о дочери, лорд Тревелиан сам решит пересечь Недремлющее море. Так что лучше первыми его пригласить. Если он, на радостях, примет Эвелин – единство вашей семьи выгодно преподнесёт Инквизицию в глазах людей. Кроме того, этот жест пойдет на пользу запланированным Джустинией реформам, – она внимательно посмотрела в глаза Лелиане, - ведь мы всё еще их поддерживаем?       Сестра Лелиана уверенно кивнула, и складка между её бровей разгладилась.       Каллен, наоборот, напрягся и напомнил:       - Демонстративное принятие отступницы благородной семьей не будет выигрышно смотреться в глазах храмовников. Это может перечеркнуть все усилия леди Монтилье.       Максвелл, уже несколько секунд сверлящий взглядом отметку Бреши на карте, рывком поднялся. Какое вообще было дело Ордену до проблем его семьи?!       - Почему нам вообще приходится убеждать их? – прорычал юноша. – Рыцари что, не понимают, что погибнут вместе со всем миром? Даже отступники предложили свою помощь!       - Мы еще не знаем, в обмен на что, - напомнила леди посол, но Максвелл решительно покинул зал.       Советники переглянулись.       * * *       Из часовни Эвелин ушла не сразу – она самым наглым образом перетащила стул Жозефины к столу Миневы и принялась расспрашивать ту о достижениях. Исследовательница обрадовалась новой аудитории – никто в Инквизиции не интересовался вопросом глубоко, даже Советникам нужны были лишь краткие отчеты о том, чего можно ждать от тех или иных тварей.       Длинная лекция о моровых волках не оказала отупляющего и усыпляющего действия, на которое Эвелин так рассчитывала. Думать получалось только о том, что её, оказывается, похоронили заживо. Что даже когда она еще тешила себя надеждами, что за успехи – доказательства, что она не чудовище! - ей позволят вернуться, дороги назад уже не было.       Дождавшись, когда список искажений в волчьем поведении закончится, она не выдержала и поинтересовалась вслух:       - Минева, что ты думаешь о том, что как бы мы ни старались, сколько бы ни учились и не рисковали собой на Истязаниях – нас продолжают считать монстрами? Есть хоть какой-то смысл стараться, если миру наплевать кто ты: послушный лоялист или какой-нибудь отступник?       Исследовательница заправила выбившуюся прядь за острое ухо.       - Насчет истязания не знаю, я же его еще не проходила, - призналась она. - Но если то, что потом без магии крови одержимым не станешь – правда, то рисковать стоит! Все боятся магов, потому, что мы опасны – так устроен мир. Мой клан изгнал меня, потому что в каждом клане уже было по три мага, и никто не хотел рисковать. Люди в деревне хотели убить меня потому, что я была долийкой с посохом. Единственные, кто не боится магов – это другие маги, именно поэтому я была так рада оказаться среди них. Мне не нравится пугать окружающих... Страх будет всегда – так зачем вообще обращать внимание на тех, кто боится? Можно просто заниматься своими делами. Мне всегда нравились книги, нравилось изучать травы и животных – именно поэтому я выучилась грамоте и алхимии. Ради себя, а не чтобы кого-то успокоить. – Она едва ли не впервые за их знакомство перестала теребить собственные пальцы и заглянула Эвелин в лицо. – Есть одна очень важная вещь, которую я выучила еще когда была в клане: жить опасно. Совершенно безопасного места не существует. Есть просто разные опасности и то, на что ты готов пойти, что готов терпеть, чтобы их избежать.       - Поэтому тебе не понравилось, когда Круги объявили о роспуске? – спросила Эвелин.       - Не понравилось? – переспросила Минева. – Мне некогда было об этом думать – я пыталась понять, как мне теперь выжить. Сражаться я никогда не умела, а практически все в мире хотели меня убить! Никто не стал бы рисковать и нанимать переводчика или травника, который может превратиться в чудовище, – она вдруг смутилась и потерла острый нос. – А потом я обнаружила, что никому нет дела до усмиренных, и мои проблемы как-то отошли на второй план. Ты не думай – я понимаю, почему столько магов присоединилось к восстанию. Не со всем согласна, но понимаю. Но как можно было бросить своих только потому, что они теперь не способны колдовать – этого я не понимаю и понимать не желаю.       - Это было мерзко, - согласилась Эвелин. – Иногда мне кажется, что усмиренных мы боимся сильнее, чем всех демонов вместе взятых… Я уж точно боюсь.       - Но ты же дружишь с Освином! – удивилась исследовательница. Даже в Убежище Минева продолжала следить за своими подопечными. Вернее – никто кроме нее за ними следить не желал.       Эвелин виновато пожала плечами. Она дружила с человеком, которым усмиренный был прежде – теперь она заставляла себя улыбаться ему, помогать с работой, интересоваться его здоровьем и тем, хватает ли ему еды. Потому что признать, что её друг теперь мало чем отличается от поднятого некромантией трупа, было выше её сил. Даже если Освин не мог чувствовать – он всё помнил и понимал. Он был членом её оствикской семьи, а родных не бросают только потому, что они покалеченны, и с ними стало сложно.       По крайней мере, в настоящей семье.       «Ты ноешь, как обидчивая сопливая девчонка! И твоё нытье скоро начнет повторяться», - укорила себя Эвелин. И себе же ответила: «Не каждый день узнаешь о собственной смерти!». Волшебница ненавидела жалеть себя, и именно поэтому каждую обиду спешила превратить злость. Обиженные сдавались и заживо гнили, спрятавшись в своих углах, а злые поднимались на ноги и боролись. Кроме того, как справляться с гневом, пока тот не успел стать проблемой, она знала.       - Извини, мне пора, - Эвелин скомкано попрощалась с Миневой и поспешила покинуть сперва часовню, а потом и деревню. Окликнувший её было Солас мигом понял, в чем дело и отстал. Ей срочно нужно было что-то или кого-то поджарить, чтобы выплеснуть кипящие в груди чувства. Охота на нагов представлялась идеальным вариантом.       Все в Убежище любили прожаренных нагов.

* * *

      Каллен покинул зал вскоре после Максвелла – он всерьез рассматривал возможность отправить так и не сумевшего забыть, что он больше не храмовник, солдата в эскорт чародейке Вивьен, но Жозефина проникновенно попросила этого не делать. Командир пообещал не вызывать дипломатический кризис и заспешил еще сильнее. Ему нужно было где-то разместить Боевых быков и сказать паре – а лучше паре десятков – надежных солдат следить за их лидером.        Когда свет свечей перестал отражаться от начищенных доспехов, тени вокруг стола сгустились. Жозефина, не отрывая взгляда от закрытой двери, обхватила правой рукой локоть левой. Каллен был отличным солдатом и куда лучшим командиром, чем все могли надеяться, но в душе оставался простолюдином-идеалистом, делящим мир на чудовищ и тех, кого нужно защищать. Некоторые вещи обсуждать в его присутствии не следовало.       - Мы не должны забывать, - наедине с Лелианой не было нужды подбирать слова, но дипломатичность и Жозефина были неотделимы друг от друга, - что с визитом старших Тревелианов события могут развернуться двумя путями. Или лорд, на радостях, примет дочь обратно в семью, или Тревелианы демонстративно отрекутся от Вестницы-мага, что создаст огромные проблемы. Так что лучше принять меры заранее, если лорд, или его представитель, не будет настроен благосклонно. Я, конечно, попытаюсь убедить его, используя дипломатические методы, но…       - Если он окажется излишне фанатичен, - Лелиана поправила на карте знак, обозначающий дозорную башню, – мне придется взять всё на себя.       - Только, пожалуйста, без несчастных случаев! – посол послала подруге строгий взгляд.       - Что ты! – шпионка закатила глаза. – Я собиралась поинтересоваться некоторыми старыми – или, наоборот, новыми - знакомствами Тревлианов и их торговыми делами. Кроме того, чем благочестивей семьи - тем более серьезные меры они принимают, чтобы скрыть даже мелкие проступки. А у нынешнего лорда три брата и еще два сына, которых не готовили в монахи. Это не говоря о племянниках и кузенах – войны в Вольной Марке не было уже давно, им всем нужно было куда-то тратить свои силы.       Лелиана обошла стол и нагнулась к карте, чтобы лучше рассмотреть окрестности Редклифа, хотя могла вспомнить их, просто закрыв глаза. Вместе с запахом горелой плоти и криками, которые приносил ветер. Насколько же проще всё казалось в воспоминаниях. Ведь тогда враг был известен и они, несмотря ни на что, победили.       - Куда больше меня беспокоит, не станет ли отец Вестников использовать свою власть над детьми – и положение, которое получит в глазах общества, - чтобы стать четвертым Советником Инквизиции?       - Об этом не стоит беспокоиться, - Жозефина начала гасить свечи. – Оба Вестника уже не дети. Эвелин не склонна доверять семье с тех пор, как её отослали в Круг, а общих целей у них нет. Максвелл же успел доказать себе, что способен самостоятельно принимать решения, кроме того, история с подлогом заметно пошатнула его доверие к отцу. Не думаю, что они согласятся на включение любого старшего родственника в число Советников. А за частными контактами Вестников смогут легко проследить твои агенты. В крайнем случае, я на месяц вперед распланирую визиты Максвелла и Эвелин к ферелденским баннам, в монастыри и в лучшие дома Орлея. Никто не сможет давить на них, если не сможет застать.       - Как хорошо работать с тем, кто тебя понимает, - Лелиана пропустила подругу вперед, прежде чем подхватить подсвечник с последней горящей свечей. Ей нужно было спешить принять отчеты разведчиков, кроме того разговор со шпионом кунари тоже не следовало откладывать. Мир становился безумней с каждым днем, если она всерьез начинала скучать о «простых» временах Пятого Мора.

* * *

      Максвелл знал, что должен найти Эвелин и извиниться – и за свою бурную реакцию, и за лицемерие семьи. Но он даже не представлял, с чего начать разговор. Официальные формулировки были слишком абстрактными и неискренними. А Эвелин обязательно должна была понять – он от всего сердца раскаивается в том, что ей не поверил. И уже тем более – в своих грубых словах.       Юноша замер перед дверью домика Эвелин, занеся кулак. Нужно было собраться с мыслями, прежде чем открывать рот. Он подозревал, что иначе скатится в самооправдания.       Пару раз глубоко вдохнув, он постучал, но ответа не дождался. Собирался постучать еще раз, когда к домику подошла смутно знакомая эльфийка с корзиной белья. Она едва не упала, пытаясь отвесить поклон, и объяснила, что Вестница домой еще не возвращалась. Максвелл внутренне возликовал, что неприятный разговор откладывается, но заставил себя заглянуть еще и в хижину Адана. У алхимика Эвелин тоже не было. Когда он выходил, дверь соседней хижины открылась, и из нее вышел Солас – без куртки и, как всегда, без обуви.       - Вестник, - поприветствовал он юношу наклоном головы, словно они не проехали рядом всё утро. В этом был весь эльфийский отступник – причудливая смесь вежливости и едва заметной иронии. Юноша сам не заметил, когда начал замечать такие детали.       - Я же просил так меня не называть! – откликнулся Максвелл. И тут вспомнил, что все последние дни солдаты обращались к нему именно так, и он не пытался возражать. Даже перестал замечать это. В том же, как Солас произносил его титул, было что-то значимое, но далеко не религиозное.       - Ты ведь даже не андрастианин, - Максвелл удивился, как раньше этого не сообразил. – Я никогда не видел тебя на проповедях…       - Вряд ли это можно считать достаточным основанием для выводов, - эльф пожал плечами и бросил взгляд на посох, прислоненный к дверному косяку. Возможно, намекал, что отступникам в часовне не будут рады. – К чему создавать лишние проблемы? – И сменил тему: - Я слышал, вы уже повстречались с орлесианской чародейкой?       Максвелл тряхнул головой. Он успел выбросить госпожу Вивьен, и сцену, произошедшую между нею и Эвелин, из головы… Но для жителей Убежища, не знавших о разговоре в зале совещаний, это была самая свежая и горячая новость! Впрочем, как только вернувшиеся солдаты зайдут в «Поющую деву», это изменится – в мире нет силы, которая заставила бы их молчать после кружки эля.       - Ты не видел Эвелин? – поинтересовался Максвелл.       - Вам многое нужно обсудить, - в голосе отступника прозвучало понимание. – Я видел, как она шла к озеру. Думаю, если её не окажется на берегу, Вестница могла подняться в горы.       Максвелл кивнул и поспешил прочь. Мелькнувший на пороге часовни плащ – белее белого – заставил его ускорить шаг, он был не способен выдержать еще один обмен вежливостями с Вивьен.       За воротами он было растерялся – успел забыть, как велика прилегающая к деревне территория. Несколько женщин с корзинами, полными эльфийского корня, кивнули ему. Приветливо, но совсем не так, как подобает приветствовать лорда. Снежные намёты на черной поверхности озера подсказывали, где лед был ранен магией и сталью. В небе полыхали зеленые отсветы Бреши – не как молнии, а невыразимо медленно, словно чья-то огромная зловещая рука проносила за облаками зажженную лампу. Максвелл понял, что ему всё равно, куда идти – лишь бы не стоять на месте, и пошел вдоль берега. К счастью или нет – выбор оказался верным, и через сотню шагов несколько рослых охотников, несущих уже прожаренную тушу друффало, подсказали где искать «Леди Вестницу». Максвелл невольно вздрогнул, догадавшись, кто именно убил животное.       Эвелин сидела на краю опустевшего пастбища, на поваленном, но еще не очищенном от веток дереве. Могло показаться, что она не услышала приближающихся шагов, даже её плечи не напряглись. Но по белому снегу заплясали отсветы вспыхнувшего огня – перед грудью, в поднятой руке, Эвелин зажгла какое-то колдовское пламя. Впрочем, оно через мгновение погасло.       - Мы должны поговорить, - сказал юноша, отрезая себе путь к отступлению.       Эвелин, всё еще не оборачиваясь, пожала плечами.       - Давай поговорим, - но начинать первой она явно не собиралась. Максвелл так и не решил, с чего начать, поэтому повторил уже сказанное в часовне.       - Я действительно думал, что ты умерла десять лет назад. Родители о тебе не говорили, я думал, что им слишком тяжело вспоминать… - он замялся. - Они были неправы. Даже если ты оказалась магом – объявить о твоей смерти и делать вид, что ты действительно мертва, было несправедливо.       Эвелин хмыкнула. Не зло или высмеивая его покаяние – просто давая понять, что услышала. Потом, неохотно, будто опасаясь, что Максвелл вообразит, будто она решила молчать, пока её не осыплют извинениями, обернулась.       - Я, конечно, знала, что они не обрадовались, но такого не ожидала.       Губы её сжались, девушка заговорила было снова, но остановилась, так ничего и не произнеся.       - Ты думала, я так вспылил тогда, - Максвелл имел в виду случай во Внутренних землях, - просто потому, что не хотел признавать тебя публично?       - Или признавать меня вообще, - Эвелин взглядом проследила за тем, как юноша обошел поваленное дерево и встал перед нею. Спина её выпрямилась, пальцы переплелись. Эвелин выглядела как живая иллюстрация к уроку о самообладании. – Перед отправкой в Круг лорд Тревелиан запретил мне использовать имя семьи. Вплоть до самого восстания никто из вас мне не писал, ни ты, ни старшие братья. Я думала, вы меня ненавидите или решили притвориться, будто я вам не родня.       - Если бы я только знал, что ты жива!.. – воскликнул Максвелл, но Эвелин его безжалостно оборвала.       - То что бы ты сделал?!       - То я точно не стал бы тебя игнорировать и писал бы тебе так часто, как только возможно! – резкая отповедь не сбила юношу с толку. В конце концов, Оствик был не таким большим, чтобы переписка оказалась проблемой.       - О чем? – в отличие от прошлой вспышки, этот вопрос прозвучал едва слышно и был неожиданно горьким.       - Да о чем угодно! – Максвелл искренне не понимал такой реакции – неужели не нашлось бы тем?       Когда Эвелин ответила, голос её стал совсем бесцветным и усталым, она рывком прижала руку к голове, словно та разболелась.       - По всем правилам - мне не позволили бы тебе отвечать, даже если кто-то и согласился бы доставлять мне твои письма. Храмовникам почему-то не нравилось, когда мы с кем-то переписываемся – если это не маги из другого Круга. Мы дети Тревелианов, так что ради нас правила могли бы немного смягчить, может, мне даже позволили бы отвечать каждый раз… Но тогда я настроила бы против себя половину магов, которым такие поблажки не светили. Круг – это очень маленький мир, где все друг у друга на виду, и у всех всего поровну. Ты не представляешь, как можно настроить против себя десяток женщин, просто получив посылку с дорогим удобным бельем, которое они никогда не смогут себе купить, - она грустно улыбнулась какому-то воспоминанию и, наконец, посмотрела Максвеллу в глаза. – И я не думаю, что была бы рада читать послания о жизни, которая проходит мимо.       Замечание было не совсем вежливым, но, справившись с первым удивлением, Максвелл понял, что сестра имела в виду. Действительно, девушке, до конца дней запертой за высокими стенами, неприятно было бы читать о семейных торжествах, выездах на охоту или балах, которые давала мать. Эвелин никогда не смогла бы их посетить. Такие письма только всколыхнули бы зависть, сделав её более доступной для демонов. Скорей всего, храмовники запретили переписку именно для того, чтобы не смущать чувства своих подопечных.       Хотелось утешить Эвелин, сказать, что после того, как она завершила бы своё обучение, её могли бы - хотя бы раз в год – отпускать на празднования. Авторитета семьи для этого хватило бы!.. Но подобное усилило бы её неприятие своей судьбы еще сильнее, чем письма. Тем более, что родители никогда не позволили бы дочери-колдунье остаться в одном зале с их гостями. Максвелл уже успел понять – опасность того, что маг от малейшего потрясения станет одержимым, была заметно преувеличена. С тех пор, как открылась Брешь, на Эвелин и Соласа то и дело давили, огрызались, нападали с оружием – но они так и остались в своём уме. Но убедить случайных знакомых и даже старых друзей в надежности своих наблюдений было почти невозможно. Любой человек был бы вправе возмутиться тем, что хозяева дома ставят его жизнь под угрозу, опираясь только на свою веру в здравомыслие чародея…       - Ты же понимаешь, что семья обязана была отослать тебя? Это не твоя вина, что ты родилась с этим проклятием внутри, но мы не имели права скрывать мага, - напомнил не сколько сестре, сколько себе, Максвелл. Даже если бы Тревелианы рисковали иметь дело с колдунами, они всё равно не стали бы скрывать отступницу. Как древний и влиятельный род, они были обязаны подавать пример всем, кто стоял ниже. Но это не извиняло черствости отца и матери. – Я не оправдываю наших родителей и всех, кто скрывал правду, но ими двигал страх навлечь беду на наш род, а не неприязнь к тебе! Конечно, они беспокоились и за тебя – ведь никто, кроме других магов не смог бы научить тебя защищаться от демонических соблазнов... То, что ты присоединилась к отступникам, вызовет проблемы, но уверен, когда семья узнает, что тебя тоже избрала Андрасте – они изменят отношение! Тебе не приходило в голову, что с тех пор, как вы покинули Круг Оствика, родители могли волноваться и искать тебя? И они даже не знали, куда тебе писать? Как только я, или сестра Лелиана, сообщим, что нашли тебя – отец и мать точно с тобой свяжутся!       Эвелин закрыла лицо ладонью и пробормотала:       - Ты думаешь, я этого не понимаю? Как только у меня появился дар – наши родные обо мне тут же забыли. Спрятали, как что-то постыдное и грязное, как преступницу. А теперь, как только я оказалась шансом заявить о своей избранности и угодности Создателю – мигом вспомнят про родную кровь.       - Пожалуйста, не говори мне, что примкнула к отступникам просто из обиды! – слова Эвелин неприятно совпали его собственными мыслями. Но что важно, что бы ни натворили родители в прошлом – теперь сестра была взрослой и должна была отдавать себе отчёт в том, что творит. – Может в Киркволле действительно обезумела рыцарь-капитан, но дома-то всё было в порядке! Какой бы ни была причина… - дыхание юноши сбилось. Он до боли сжал кулаки, унимая охватившую руки дрожь. - Даже если главы вашего Круга выжили из ума и восстали, пойдя на поводу у других магов – ты-то должна была осознавать последствия! Покинуть Круг и отринуть волю Создателя было неоправданно опасно, самонадеянно и губительно!       - Будто у меня был выбор! – Эвелин едва не вскочила, но в последний момент сдержалась. Пристыженной она не выглядела - наоборот, вся подобралась, как готовая броситься на врага волчица.       - Знаешь ли ты, Макс, - детское имя в устах этой почти незнакомой женщины прозвучало ругательством, - что когда оствикский Круг был распущен, еще из его стен мой наставник сумел предать в особняк Тревелиан письмо. Он просил нашего отца разместить в одном из загородных домов детей, учеников и нескольких стариков, которым было слишком опасно ввязываться в такую авантюру? Тогда мы еще не думали, что храмовники решат выгнать нас из башни, но, в случае проблем с властями города, хотели обезопасить их и драгоценные книги… - она прикрыла глаза, предаваясь воспоминаниям. - Века исследований, старинные манускрипты, списки легенд с переводами – ты хоть представляешь себе, какой сокровищницей была наша библиотека? Старшие чародеи надеялись, что влияние Тревелианов позволит защитить её и тех, кто не был готов сражаться. И знаешь, что отец ответил? Что он не желает быть как-то связан с проклятыми созданиями! Что, отступив от песни Света, мы сами обрекли себя на смерть и вечное блуждание в Тени! Что это наш выбор, и мы уже навеки прокляты – от того, сколько еще мы проживем, ничего не изменится. В глазах Создателя мы уже мертвецы.       - Отец не мог рисковать, открыто помогая отступникам! Кроме того, кто угодно побоялся бы пускать под свою крышу толпу магов, даже не прошедших Истязание! Что бы он стал делать, стань кто-то из ваших учеников одержимым?! Мы же не просто домом и садом рисковали – в загородных домах постоянно живут слуги! Он должен был оставить их наедине с необученными магами?       - Истязание! Все говорят про Истязание! – Эвелин вскочила и принялась мерять протоптанную опушку шагами. - Маг, прошедший его, более не представляет опасности – ха! То есть, прошедшим истязание магам Тревелианы согласились бы предоставить убежище, ты это хотел сказать? Таким, как я? Потому что нас посчитали бы безопасными?       - Маги опасны всегда! – Максвелл сверкнул глазами. Были истины, на которые не стоило закрывать глаза даже ради родной крови. - Даже те из вас, кто не использует чары во зло, могут быть склонены к этому демонами. Отрицать это – безответственно и самонадеянно. Не спорю, наша семья поступила некрасиво, отрекшись от тебя, но даже будь ты единственным ребенком наших родителей и последней надеждой рода – тебя всё равно отослали бы в Круг. Отец был бы чудовищем, поступи он иначе. Потому что маги содержатся в них не из-за ненависти людей, а ради собственной безопасности. И ради безопасности нормальных беззащитных людей. Нелепо даже воображать, что отец – или кто угодно другой – мог бы позволить магам разгуливать бесконтрольно. Обязанность любого правителя – защищать своих людей. Может, маг действительно лояльный слуга Андрасте и не желает никому вреда – но если нет? Если с ним приключится единственный момент слабости? Если он будет оскорблен, голоден или ранен? Бешенный мабари или лесной медведь не виноваты в том, что убивают людей, но люди, в отличие от зверей, могут предвидеть, к чему ведут их поступки. Любой, кто знает, что может быть опасен, обязан избегать ситуаций, где может навредить другим, а не создавать их!       - То есть мы должны были сложить посохи и ждать, когда к нам применят Право Уничтожения, когда всё началось? Ты сам, Максвелл Тревелиан, смог бы отложить свой меч, молиться и надеяться, что глава ордена не отдаст приказ убить тебя? Или что рыцари ему не подчинятся? Просто умер бы, потому что это «правильно»?       - Не стоит сваливать ответственность на других! - взвился юноша. – Риск, которому вы подверглись – следствие решения ваших же Первых чародеев о роспуске Кругов!       - Да, но мы не объявляли никому войны! Это храмовники решили, что раз все маги стали отступниками, то все должны и умереть! Не спорю, некоторым подонкам свобода ударила в голову, но в остальном же – мы просто защищались. Если нам и приходилось кому-то угрожать – то только потому, что нас отказывались пропускать по своим землям или продавать нам еду. Да, часто у нас не было денег, чтобы заплатить – но мы в худшем случаев воры, а никак не убийцы или безумные мучители.       - Задерживать отступников – долг землевладельцев, не зависимо от статуса и достатка. Так же, как справляться с разбойниками. Если вы хотели, чтобы к вам относились иначе – стоило сразу сдаться Церкви и принять её защиту. А не поддерживать этот нелепый бунт, против истин Песни Света. Но вы выступили против всего, что объединяло Тедас и обеспечивало в нем мир! Отлично понимаю, почему вы не нашли нигде союзников и защиты – ваше желание творить чары бесконтрольно напугает кого угодно! Ни один марчанин, орлесанец или ферелденец не желает, чтобы его земли превратились во второй Тевинтер, а магистры стояли во главе всего! «Магия должна служить, а не править» - эти правило было придумано не смертными, и не нам с ним спорить!       Просто сказать себе: «Конечно, все маги стали преступниками в глазах Создателя, но моей сестры это не касается» Максвелл Тревелиан не смог бы, даже чтобы спасти собственную жизнь. Магия должна была служить людям, Круги были призваны гарантировать это, и любой отступник отрицал Песню Света – здесь не могло быть двух прочтений или оговорок.       Максвелл не слишком сильно переживал за незнакомку, которая искупала свой грех, служа делу Создателя в рядах Инквизиции. Судьба её бессмертной души была только её делом. Но с тем, что родная сестра прокляла себя, было так же сложно смириться, как с мыслью, что она всё еще жива. Как разумная девушка хороших кровей могла так с собой поступить? Неужели даже всей выдержки Тревелианов оказалось недостаточно, чтобы вытерпеть, проявить покорность во имя вечности? А нет - так хоть ради здравого смысла!       «Все Круги восстали, - напомнил он себе, - И я уже достаточно насмотрелся на бывших храмовников, спешащих убить любого, кто просто похож на мага. Скорей всего, у Эвелин действительно просто не было выбора!»       Но учитывая решительный характер девушки и её переживания о судьбе восставших, убедить себя никак не удавалось. В детстве Максвелл и Эвелин слушали одни и те же проповеди – сестра знала, чем рисковала. В опасности были и её жизнь, и её душа – хотя последнее отступницу, в отличие от самого Максвеллла, кажется, не волновало. Для Максвелла же «душа» была не возможно существующей, а возможно и нет абстракцией, которую измеряли философы – её существование было так же несомненно, как существование земли под ногами. Нет, даже более реально. Погрязшие в своих мелких страстях люди могли забыть, что жизнь – просто ступенька перед дверью в вечность, где ты уже не в силах ничего изменить, но Максвелл привык помнить об этом постоянно. Мораль людей, их понимание добра и зла, допустимого и непростительного, изменялись в угоду случаю, мелкой выгоде, общему благу – но для вечности не было ничего спорного или относительного. Смертные еще могли простить умершим их грехи – тем более за великие поступки – но Создатель не принял бы к себе грешника. Тем более, так открыто оттолкнувшего протянутую ему для спасения руку.       Неотрывно наблюдая за тем, как собеседница меряет поляну шагами, Максвелл отстраненно подумал, что должен был бы испытывать радость, что его Ви жива… Вот только она больше не была его Ви – он едва знал эту девушку. А удивление, гнев на родителей и страх за судьбу Эвелин не оставляли для радости места.       Максвелл понял, что снова совершенно неудачно подобрал слова, скатился в обличения... Не выходило у них семейного воссоединения – опять и снова всё превращалось в спор о месте магов в мире. Как бы он не испугался жизни, которую вела сестра, набрасываться на Эвелин с проповедями было плохой идеей. Оставалось еще начать цитировать воззвание Святой Августины о смирении - а потом съездить себе же по лицу перчаткой, вызвать себя на дуэль и убить – за лицемерие и идиотизм. Какое он имел право предъявлять претензии к жизненному выбору сестры, если еще утром отказывался поверить, что она жива?       Но Эвелин была жива, значит, еще могла одуматься. И он, Максвелл, как её брат, не имел права оставлять её на растерзание собственным ошибкам.       Эвелин, казалось, полностью сосредоточилась на вытаптывании снега и даже не слышала его последних слов. Но когда Максвелл уже собрался было попрощаться и отступить обратно в Убежище, оказалось, что она просто размышляла над ответом.       - «Магия должна служить, а не править», говоришь? – повторила она, внезапно остановились и обернувшись лицом. Руки её тоже сжались в кулаки, и у Максвелла заныла только зажившая переносица. - Как будто кто-то из нас отрицает это! Но что вы, люди большого мира, понимаете под «править»? То, что нельзя управлять людьми с помощью чар? То, что нельзя подчинять чужое сознание? Что нельзя запугивать людей, угрожая магической силой – как любой силой – и заставлять их повиноваться? А может, что маг ни при каких обстоятельствах не может отдавать приказы не магу, только наоборот? Ответь мне, иначе наш разговор не имеет смысла.       Максвелл понимал, что правильный ответ: «нельзя применять чары на чужой разум и воздерживаться от принуждения силой», но он знал, куда ведет эта дорога. Он читал достаточно философских трудов, чтобы натыкаться на эту ловушку прежде.       - Ты оправдываешься в точности так же, как тевинтерцы! – печально сказал он. – Даже почти цитируешь письма Архонтов к верховным жрицам всех времен. И ты знаешь, к чему пришел Тевинтер с такой моралью и логикой. Исказили Песнь Света в угоду себе и снова утопили страну в кровавой магии. Как ты можешь стремиться к подобному?       Максвелл почувствовал на спине холодок, не имевший никакого отношения к лежавшему вокруг снегу. Неужели все маги действительно стремились к одному и тому же? Неужели Тень заставляла их разумы порождать одни и те же идеи? В таком случае их тем более нельзя было оставлять без внимательного присмотра! Эвелин, однако, отреагировала совершенно неожиданно.       - Так я, по-твоему, сочувствую магам крови и уродам, приносящим собственный народ в жертву?! Немедленно возьми свои слова назад, или я тебя заставлю это сделать! Один раз я готова была простить, потому что ты не понимал, что говоришь. Но у моего терпения есть предел! Я прошла Истязание, как велит любимая тобой Церковь, и чуть что - ты тут же обвинил меня в магии крови? Ты хочешь сказать, что риск, которому я подвергла себя, действительно был напрасен? Зачем тогда вообще заставлять нас, магов, проходить Истязание, если это ничего не меняет? Ты сам согласился бы побеседовать с демоном, ради шикарных апартаментов четыре на четыре шага с дверью, которая даже не запирается?       - С каким еще демоном, о чем ты?       - О, прости, я забыла, что люди большого мира не знают, как проходит Истязание. Думала, раз ты о нем слышал, может, тебя и о деталях просветили – очень уж уверенно ты рассуждал! Видимо, я ошиблась. Не обращай внимания.       - Начала говорить – так продолжай! – Максвеллу вспомнилось, как кузены, доходя до подробностей Истязаний замолкали и отделывались шутками про секрет ордена. Но с него было довольно секретов.       - Конечно, тебе интересно – самому же его проходить никогда не придется! – с нескрываемым отвращением поморщилась Эвелин. – Слушай и не перебивай: сначала ваша ненаглядная Церковь сгоняет магов вместе, якобы чтобы мы научились противостоять демонам - а потом берет за шкирку и швыряет прямо демону в объятья. И попытайся только не угадать, где демон или кто он. Потрать на борьбу с ним лишнюю минуту – и тебе конец. А если ты выживаешь, если успеваешь проснуться, то всё продолжатся как раньше.       Поздравляем – ты не опасен! Иди в свою уютную комнату, изучай дальше свою магию – но будь любезен - не применяй её. Потому что люди пугаются. Если ты не целитель и не создаешь артефакты для богачей – сиди тихо и не нервируй храмовников, твоим силам вообще не будет применения. Никогда. Если ты родился магом – ты можешь стать только магом. Не швеей, не художником, не кузнецом. Если захочешь использовать свои не магические знания – архитектором или математиком тебе тоже не стать. Потому что, если кто-то добрый не пришлёт тебе в дар материал, тебе не с чем будет работать. А если храмовники и жрица не согласятся организовать продажу твоих работ – будешь складывать их в ящик. Ты не сможешь стать даже отцом или матерью собственным детям… Даже беднейшим слугам и нищим никто не мешает заводить семьи!       - А тебе не кажется, что это для вашего же блага? – напомнил Максвелл. - Что ночи в Тени - тяжелое испытание, и просто жестоко и безответственно рожать детей, которые обречены страдать так же?! Или сила себя оправдывает? Может, ты считаешь, что дети, попавшие во власть демонов, должны благодарить своих родителей за то, что у них был шанс стать великими магами?       - Тем не менее, дети у нас бывают – но магам не позволяют о них заботиться! И знаешь почему?       - Я это даже видел своими глазами! Вы понятия не имеете, как растить детей!       - Можно подумать, ты об этом знаешь больше нас! А ведь ты не маг! Да, ты прав, мы не умеем растить детей, а еще - зарабатывать деньги и заботиться о себе! Всё потому, что Церкви не нужно, чтобы маги стали слишком самостоятельными. Чтобы мы могли выжить вне Кругов. Маг не умеет прокормить себя, маг не может говорить с людьми, потому что те в ужасе разбегаются. Магу не найти работы. Мага все боятся. Маг не может быть даже … магом! Не может зарабатывать на жизнь или защищать свою жизнь чарами. А почему так? Потому что на каждой проповеди вам, людям большого мира, твердят – что мы опасны, что мы зло! Даже ты сам сказал, что я родилась с проклятьем внутри, и назвал это «виной» - будто быть магом ужасно само по себе. Если уж Церковь так хотела защитить магов, что создала Круги, то почему преподобным матерям не успокаивать людей, вместо нагнетания ужаса? Не объяснять, что мы всё еще просто люди и эльфы, а не одержимые разрушением чудовища? Что мы не спим и видим, как выпотрошить и сжечь вас всех? Почему хотя бы не перестать врать, что мы видим в Тени одних лишь Демонов?       Голос Эвелин сорвался на хрип, и она прижала ладонь к горлу. Следующие её слова были гораздо тише, и потому показались наполненными горечью.       - Половина лоялистов боготворят храмовников и жриц потому, что их несчастных, в детстве чуть не убили соседи. А потом явились рыцари в сияющих доспехах и их спасли! Но лоялисты, в своей благодарности, забывают о том, почему люди изначально на них набросились. Потому что им всю жизнь внушали, что магия – противна Создателю, а любой маг есть чудовище и источник разрушения. Потому что, будь все эти злобные односельчане просто напуганы – они сидели бы у себя по домам и просто посылали гонцов за храмовниками. Что вообще может быть нормального в толпе взрослых, явившихся убивать сопляка десяти-двенадцати лет? Почему жрицы не остановили их или хотя бы не осудили свою паству, когда всё было кончено?       В последних словах прозвучало много личного, они до боли походили на воспоминания, а не гипотетическую ситуацию... Но юноша этого не услышал.       - Ты обвиняешь во всем Церковь? – не поверил Максвелл. Просто уместить в голове подобное было невозможно.       - Да. Да, обвиняю! Маги прошлого отдали себя в её руки, опасаясь людей. Можешь почитать, как это было. И знаешь, к чему это решение привело? К тому, что за века наше положение только ухудшилось! Мы стали совершенно не способны выжить без защиты Солнечного трона. Потому что только Церковь и её храмовники стоят – то есть, стояли, - между нами и людьми. Теми людьми, которых жрицы натравливали на нас поколениями! Удобно, правда?       - Но ваши силы, ваша связь с Тенью – это не чьи-то фантазии, – сурово напомнил Максвелл. - Они действительно опасны! Ты считаешь, людей не стоит предупреждать? Что их нужно оставить слепыми и беспомощными? Чтобы они даже не знали, с какой стороны пришла беда, когда она случится? Если ты забыла, то вспомни хотя бы о том, что натворил сын эрла Редклифа! Ты считаешь, что нормально позволять разгуливать где угодно человеку, который в любой момент может устроить пожар или податься посулам тварей, от которых не может защититься? Ты скажешь, что опасности нет? Что люди боятся зря?       - Ты обобщаешь, дорогой брат, - намеренно или нет, Эвелин скопировала интонации Максвелла и его непреклонное выражение лица. – Сын эрла Редклифа был необученным магом, лишенным помощи опытного наставника. Кстати, вспоминая сказанное тобой ранее – в трагедии Редклифа куда больше виноваты его родители, которые позволили едва заглянувшему в Тень мальчику остаться в таком людном месте… Я первая скажу, что необученный маг может быть опасен для себя и окружающих – но только может. И он ни в коем случае не чудовище. Все маги должны пройти обучение, под этим я готова расписаться кровью, и пусть меня снова назовут малефикаром. Меня возмущает то, как уже способным защититься магам приходится жить потом! То, что для нас в мире не осталось никакого места, кроме Кругов. Даже в умах людей: есть отступники, они зло, которое должно быть уничтожено – ведь отступники не желают, чтобы их магия служила людям, потому что это единственный завет Андрасте касательно магов, и есть маги в Кругах… которые будто и не существуют вовсе. А ведь магия в Кругах тоже не служит людям.       Эвелин скрестила руки на груди и вздернула подбородок, стараясь заглянуть Максвеллу в глаза:       - Что дают миру маги, подчинившиеся Песне Света? Круг Монтсиммара поставляет для великих домов Орлея лекарства, новые краски для масок и платьев, притирания и духи. А все остальные? В том же Орлее было четыре Круга – как их маги служили людям? В среднем, в каждом Круге было не меньше десяти целителей – как думаешь, кому удавалось воспользоваться их услугами? Может, торговцам и ремесленникам? Может, строителям и ткачам? Может, ветеранам бесконечных войн, чьи кости были переломаны, а суставы болели зимой? А может, беднякам, которых так любят проповедники? Ты слышал хоть об одной открытой при Круге больнице? Создатели артефактов тоже способны на куда большее, чем делать грелки, золотые светильники и игрушки для жен баннов… Большее, что нам дозволяли – продавать простенькие зелья и руны. И даже их люди боялись покупать. Потому что верили и верят - всё это сделано при помощи демонов.       Максвелл вспомнил, как раненные беженцы на перекрестке приходили в ужас от магии целителей, которые спасали им жизни. Для них магия действительно была чем-то мерзким и ужасным – но чего еще можно было ждать от крестьян? Те боялись всего незнакомого, да и не было у них денег, чтобы вести дела с чародеями. Он попытался было указать на это Эвелин, но сестра вскинула руку, не давая Максвеллу перебить себя. Голос её стал совсем хриплым, но она еще не закончила:       - Магия должна служить людям. Но не тем людям, которые ею владеют – раз магам некуда её применять. Ты видишь, что получается? – глаза её заблестели, но в сгустившихся сумерках нельзя было понять, от гнева или от слез. - Магия должна служить людям, но не самим магам. Иначе говоря, Церковь сама признала, что маги – не люди. По крайней мере, не дети Создателя. И ты еще требуешь, чтобы мы подчинялись воле Андрасте?!       - Верховные жрицы никогда не утверждали подобного! – это было уже слишком. Максвелл схватил Эвелин за локоть и встряхнул, словно мог этим простым движением вытрясти из её головы чудовищные мысли. Если это работало так просто, он согласился бы трясти её до рассвета. Таким отвратительным идеям не было места в мире! - Если бы Церковь так ненавидела магов, как ты воображаешь – вас бы просто убивали, пойми это! Ты представляешь, сколько денег Солнечной трон должен был ежегодно тратить на содержание Кругов? Не веришь в благие намерения, так поверь хотя бы деньгам! О вас заботятся, а вы не способны оценить милости Церкви!       - Милости? – сестра сбросила его руку и отступила на шаг. Но только чтобы броситься в контратаку: - Не оставить выбора, кроме как принять помощь и признать её власть – это милость? Если мы, маги, такие всесильные и грозные – то к чему проявлять к нам именно милость? Если мы ужасные проклятые чудовища – как можно проявлять милость?! Вспомни уроки словесности, Макс, это даже я еще помню – милость проявляют к бессильным, к побежденным и беспомощным. Милость – это позволить бежать на все четыре стороны или взять в плен проигравшего. И нас взяли в плен. Потому, что жрицы так боялись даже воспоминаний о Тевинтерской империи, что решили: магия должна служить не просто людям, а людям в церковных рясах, - она невесело усмехнулась. – Может, это их месть нам за Пророчицу… вот только продал её магам Маферат, который был просто жадным до власти ублюдком.       Максвелл в гневе так стиснул зубы, что они заболели. Эвелин взялась за подол своей мантии и присела в глубоком реверансе. Несмотря на явную издевку, выглядела она очень серьезной:       - Я благодарна тебе, Максвелл Тревелиан. До этого разговора я не понимала, кто наш настоящий враг. Ты думаешь, покинув Круги, мы отступили от Песни Света? Не скажу, что так уж часто задумывалась о ней, но раз в этом споре я решилась говорить от имени всех магов, то постарайся понять: многие из нас глубоко верят в слова Андрасте. Те самые, которые ты тут так горячо произносил, не задумываясь об их значении. Но Невеста Создателя о Кругах не говорила ни слова. Их придумали её смертные последователи. Которые - как ты уже и сам убедился - часто недальновидны и погружены в собственные проблемы… Песню Света исказили тевинтерцы. Но я думаю, что и наши белые жрицы заблуждались. Там, где ты видишь ересь и отрицания всего святого, многие маги ищут путь, который позволит исполнять данные нам заветы. Свой путь к Создателю.       Максвелл смог бы ответить, что именно это ересью и называется… Но слова о далеких от непогрешимости жрицах будто послали молнию по его позвоночнику. Он всё еще считал, что Эвелин запуталась в надуманных – пусть и не на ровном месте – обидах, в своей уверенности, что против магов был сплетен целый заговор. Но здравого зерна в её словах отрицать не мог. Верховная жрица Джустиния погибла, пытаясь принести мир в разоренные земли и в сердца сражающихся. А оставшаяся верхушка Церкви – та, что была призвана нести людям послание Невесты Создателя и заботиться о смертных – погрязла в борьбе за власть и интригах настолько, что не интересуется даже угрозой уничтожения мира! Он сам уже был объявлен еретиком и вызвался действовать, вопреки воле жриц, потому, что считал это правильным.        Кассандра и сестра Лелиана тоже были практически отлучены от Церкви – и старались изменить эту Церковь и сделать её лучше. Даже сэр Каллен в глазах многих был просто предателем, оставившим церковь и орден. Все они желали спасти мир – и верили, что поступают по воле Создателя.       Он был еретиком в компании еретиков – критиковать чужую ересь, даже не вникнув в нее, было бы просто лицемерно. Слова слетели с губ раньше, чем Максвелл смог их остановить:       - По крайней мере, если мы ошибаемся, то после смерти точно будем бродить по Тени вместе. Ругаться целую вечность.       Эвелин, подбиравшая слова для очередного обличительного выступления, захлопнула рот. А потом заморгала, понимая, о чем он, и, мгновением позже, рассмеялась.       Максвелл с внезапным волнением осознал, что впервые слышит её смех.       Нет, не впервые – десять лет назад сестра смеялась точно так же. Услышь он этот смех прежде – узнал бы Ви без всяких бумаг и ссор. Праведный гнев совсем истлел. Как и желание продолжать спор. Кажется, сильные чувства сожгли все его внутренние силы, и юноша опустился на поваленное дерево, где прежде сидела сестра. Не особо задумываясь, что делает, насколько это вежливо и уместно, он похлопал по очищенному от снега стволу рядом с собой.       И, что удивительно, Эвелин села.       - Как же я вас всех ненавижу, - обессиленно сказала она.       Казалось, что время остановилось. Молчали птицы, не доносилось шума из деревни, не перекрикивалась совершавшие обход солдаты. Даже зловещий свет Бреши будто угомонился и перестал мерцать. Менее жутким это его не сделало – наоборот, в этих рассеянных лучах, уничтоживших само понятие ночной тьмы, мелькали густые тени. Побелевшая от холода кожа на руках казалась синеватой и светящейся, как у поднятого мертвеца.       Максвелл никогда не признался бы, но после шумной ссоры тишина и зеленоватый свет сделались особенно жуткими. Словно сам мир, улучив момент, напомнил: все они уже приговорены, топор палача просто завис над их шеями, но никуда не исчез. Можно было до самой гибели цепляться зубами за уверенность в собственной правоте и становиться в позы, но еще одна ссора – теперь уже о способах спасения мира, - ни к чему не привела бы. Разве что дала бы возможность почувствовать себя в точности как свора в Великом Соборе, которая отказалась даже обсудить с Инквизицией положение дел. А к новой ссоре всё шло, ведь завтра Советники наверняка поднимут вопрос о том, к кому обращаться за помощью.       Оказалось, что Эвелин думала о том же.       - Мне тебя никак не убедить, что стоит принять помощь магов для закрытия бреши? – она вздохнула и запахнулась в плащ.       - А мне тебя – что ты недооцениваешь угрозу, и что оставлять магов без присмотра безответственно?       Ответа не последовало.       Пока они спорили, солнце успело окончательно скрыться – отсветы Бреши мешали заметить даже смену дня и ночи. Максвелл поднялся и только тогда понял, что с чистой совестью может сказать слова, ради которых пришёл в горы:       - Я с тобой не согласен. Но я рад, что ты жива, сестра.       И услышал в ответ:       - Как бы там ни было, я тоже рада, что ты жив, брат.        Несмотря на эти слова – а может, именно из-за них, - чем ближе Максвелл подходил к деревне, тем тяжелее становилось у него на сердце – и не только из-за тревоги за Эвелин.

* * *

      Вивьен кивком отпустила горничную. Та поспешила исчезнуть в своём закутке, прижимая к груди завернутый в полотенца горячий кирпич – только что созданную лично мадам де Фер грелку, которая не остынет всю ночь.       Личные слуги чародейки привыкли к магии в быту – правильнее сказать, что слишком открыто проявлявшие страх или отвращение у нее не приживались, - но в обычных обстоятельствах она не снизошла бы до подобных подарков. Не из-за высокомерия и заносчивости, как полагало большинство, а просто потому, что в верхах орлесианского общества было не принято замечать прислугу. Придворная чародейка не могла вести себя как богатая торговка или провинциальная аристократка – она должна была быть идеальной до кончиков ногтей и выказывать холодное неодобрение на такой полнейший моветон, как одна чайная ложка для сахарницы и для размешивания чая.       Но здесь, в Убежище, были другие порядки. Разрушать свой, с таким трудом созданный и вросший в самые кости образ Вивьен не собиралась, но готова была пойти на некоторые уступки. К примеру, проявить участие к девушке, которая иначе могла подхватить простуду, а то и горячку, и оставить хозяйку со всеми её нарядами и простынями в руках служанок из деревни.       Вивьен отодвинула висящую на стене шкуру – судя по неистребимому запаху, собачью - открыла ставни и выглянула в крошечное окошко. Несколько секунд всматривалась в противоестественное свечение, превратившее реальный мир в подобие Тени, и рывком захлопнула ставни снова. Она кожей чувствовала, как демоны рыщут по ту сторону истончившейся Завесы, чувствовала их взгляды… Вивьен заставила себя опустить поднятую было, чтобы прижаться к сердцу, руку и полностью сосредоточилась на ощущении прикасающегося к коже шелка. Спокойно, словно никакого приступа ужаса не было вовсе, она поправила пояс теплого халата, надетого поверх ночной рубашки. Развернула загнутые носы мягких войлочных туфель носами наружу. Даже наедине с собой чародейка не собиралась допускать несовершенства – полный контроль над своим обликом и великолепие одеяний приносили ей уверенность в себе. То, что было так необходимо на грани уничтожения мира.       «Пожалуй, - отстраненно подумала она, - горничную следовало поощрить в любом случае. Слуги – не солдаты. Перед лицом опасности они, если ничего не предпринимать, быстро ломаются».       Чужую слабость Вивьен не прощала так же, как и свою собственную, но требовать от людей большего, чем они могли, не собиралась. Она опустилась на крышку обтянутого тисненой кожей антиванского сундука – сидеть на подобии кровати, даже вдали от чужих глаз, она не собиралась – но к ужину не притронулась. Прежде следовало перебрать в уме события прошедшего дня.       Благодаря подготовке, ей удалось произвести благоприятное впечатление на Максвелла Тревелиана и командира. Но иначе и быть не могло – военные лагеря, да еще и принимающие такое количество беженцев, всегда нуждались в палатках, еде и толковых офицерах. К сожалению, наглой отступнице – этой Эвелин без фамилии, но с замашками аристократки – удалось свести на нет произведенный эффект.       Сперва, когда полный скрытых насмешек разговор закончился, в сердце Вивьен кипело желание стереть хамку с лица земли. Но вскоре гнев утих – это были не первые насмешки, брошенные мадам де Фер в лицо, и даже не самые грубые. Немного поразмыслив – в особенности о том, что прямое столкновение с Вестницей невыгодно, а её гибель станет для мира приговором – Вивьен решила, что заявления Эвелин были не лишены остроумия.       Она никак не ожидала от сторонницы Фионы, поддерживающей кровопролитную бойню, что та использует против Вивьен её же собственные слова. Куда вероятней было, что девица уцепится за разницу в их взглядах и примется размахивать так называемой «правотой» отступников, словно знаменем.       Пусть обошлось без открытых угроз и насмешек, в Вал Руайо Вивьен не спустила бы такое обращение с рук. Не имела права – ведь эта Эвелин поставила её в сложное положение при свидетелях… Но если какие свидетели – кроме юного Тревелиана и ошарашенного командира - там и были, то только вездесущие шпионы сестры Соловей. Мужчины явно не были искушенными в Игре любителями сплетен – они скорей предпочли бы забыть случившееся, чтобы не смущать её, чем стали бы это использовать. Значит разговор можно было считать приватным… И, по-своему, удачным.       Какие бы причины ни побудили недавнюю ученицу примкнуть к отступникам, у нее, по крайней мере, хватало находчивости и яда для переговоров. А лицу Инквизиции такие качества были необходимы. Юноша, Максвелл, был, безусловно, удобен своими взглядами, происхождением и воспитанием, но слишком прямолинеен и почти лишен жизненного опыта. Сомнительно, чтобы ему хоть раз в жизни приходилось интриговать или заключать союзы.       Вивьен могла бы стать его наставницей – но предпочитала работать с подходящим материалом. А Эвелин подходила для обучения гораздо больше – если её взгляды были не такими радикальными, как у некоторых. А даже если и были – молодые люди всегда были максималистами, это в их природе. И на них всегда можно было повлиять. Если найти подход.       Вивьен улыбнулась своим мыслям уголками губ и прикосновением к тарелке согрела суп. Да, что же из себя представляет Эвелин, стоило выяснить завтра же.