Две половины Инквизитора

      – Я рада, что вы смогли вернуться в Убежище так быстро, Рион, – Лелиана кивнула еще не успевшему стряхнуть с капюшона снег магу. Одним из первых уроков, которые она усвоила, обучаясь искусству барда, было то, что проявить каплю признательности к агентам не сложно, но полезно для укрепления их лояльности. – Глава экспедиции отдельно отметил в отчете ваш вклад в опознание древних артефактов.       Маг ответил почти зеркальным кивком. Он слишком устал и замерз, чтобы осознать похвалу. Лелиана решила перейти сразу к делу.       – Я понимаю, что путь вас утомил, но у меня есть для вас задание, важность которого вы наверняка и сами оцените. Вы, Рион, – один из немногих магов Инквизиции и, что важно, прежде принадлежали к Кругу, и у вас остались знакомые среди восставших.       Рион прикусил язык и пожал плечами. Он принадлежал к небольшой группе отступников, что отиралась поблизости от Убежища в ожидании Конклава, и одним из первых предложил помощь Инквизиции. Немалую роль в решении Риона, как подозревала шпионка, сыграло то, что он был из Оствиского круга, как и Вестница. Хотя в бинтах он её не узнал или хорошо изобразил, что не узнал. Подруга Вестницы совершенно точно включила Риона в число своих товарищей, а значит, могла обсуждать с ним и положение дел в лагере магов.       – Верховная чародейка Фиона обратилась к Инквизиции с предложением помощи, – шпионка не стала добавлять к званию главы восстания слово «бывшая», потому что некоторые маги всё еще придавали рангам большое значение. Выкажи она неуважение, и Рион решил бы, что его хотят использовать против бывших товарищей. – Фиона предложила Вестникам посетить её в Редклифе, но неспокойная обстановка не позволила нам воспользоваться этим предложением. Мы ожидали, что Фиона или кто-то из её приближенных отправят в Убежище своего представителя… Возможно, неофициально. Но никто так и не прибыл. Полагаю лишним объяснять, что это нас беспокоит – если в стане восставших произошли какие-то изменения, мы не можем рисковать жизнями Вестников, отправляя их на встречу.       Рион снова кивнул, на этот раз глубже – он уже понял, для чего потребовался шпионке.       – Я хочу, чтобы завтра утром, как можно раньше, вы отправились в Рэдклифф. На дороге к нему расположены два поста разведчиков, а еще один отряд уже должен был достичь самой деревни. Восставшие могут не пустить их, но они наверняка согласятся поговорить с вами. Вот пакет с инструкциями, вскроете в своей палатке или по пути. В нем же письмо для Верховной чародейки Фионы, если она всё еще остается лидером восстания. Я рекомендую вам взять с собой пару вооруженных сопровождающих – это задание особой важности.       – Я предпочел бы лучников, – после короткого размышления сказал маг. – А если воинов, то не из числа храмовников – это ведь будет дипломатическая миссия. Храмовники же склонны хвататься за оружие, когда нервничают, и бормотать… Все остальные тоже – но при этом они не выглядят храмовниками.       – Загляните в таверну, – посоветовала Лелиана. – Если лучник Галл уже снял повязки, передайте, что я велю ему идти с вами. Кроме того, сейчас там собралось несколько новых агентов, которых еще не успели приписать к отрядам. Они не проверены в деле, но кажутся весьма умелыми.       «Главное – их точно не примешь за храмовников», – мысленно добавила она.       Рион спрятал пакет под плащом и вышел прочь, смешавшись со спешащими на проповедь людьми. Лелиана же склонилась над сундуком со свежими донесениями разведчиков. Все их следовало надежно запереть на ночь… Но прежде можно было еще несколько минут подумать над сообщениями об исчезновении некоторых уже разведанных разбойничьих лагерей. Если отступники еще могли испугаться бреши и убраться подальше из Внутренних земель, то что спугнуло их в других местах? И что заставило бросить награбленное «одичавших» храмовников? Уже несколько раз боевые отряды Инквизиции выдвигались к логовам, только чтобы обнаружить едва остывшие угли и брошенные мешки с добром.       Лелиана нахмурилась и вытащила из-под верхнего слоя бумаг письмо недельной давности. Главарь большой банды бывших храмовников, убитый Калленом, перед смертью успел упомянуть какого-то Самсона и возмутиться, что с ним и лордом-искателем ушли «не настоящие» рыцари. Казалось бы – обычная жалоба неудачника на более успешную и организованную группу, но кем был этот «Самсон»? Если не порождением отравленного лириумом сознания, то важным офицером, приближенным лорда-искателя. А такие подробности разбойник мог знать, только если у него была связь с остальной частью ордена. Но последователи Люциуса презирали разбойников и видели в них только достойных смерти предателей.       Что-то с восставшим орденом было не так. Что-то от нее ускользало.       По крайней мере отследить исчезнувших разбойников должно было быть просто – они могли бросить палатки и запасы на зиму, но не перестать зависеть от поставок лириума. Одну группу торговцев уничтожили Эвелин и её спутники, значит поставщиков осталось не так много.

* * *

      Максвеллу не спалось. Совсем как в первые дни после возрождения Инквизиции, когда даже валящая с ног усталость не помогла справиться с переполнявшими голову мыслями. Он никогда не был изнеженным сибаритом и мог спокойно спать на расстеленном походном плаще, но тем вечером Максвелл чувствовал боками стыки досок, из которых была сколочена его лежанка.       Он чувствовал злость – на родителей, из-за тайн которых выставил себя истеричным кретином перед целой толпой. И на себя – за то, что Эвелин решила, что родной брат от нее демонстративно отрекся, когда на самом деле Максвелл про нее просто... забыл.       Еще никогда в жизни юноша не был себе так противен. Очень хотелось обвинить во всем семью, но у него было множество подсказок и целых десять лет, чтобы догадаться, что что-то не так. Не было положенных молитв, за все годы ему и в голову не пришло заказать по Ви службу – и в этом равнодушии родные его поддерживали. Ведь поминать живого – грех!       Как удобно был мнить себя чистым и праведным прежде – и каким лицемером он показался себе теперь. Целый месяц Максвелл боролся с чужими бедами, узнавал, насколько мир сложен – и неустанно напоминал себе о собственной избранности. Черпал из нее силу и решимость. Вообразил, что теперь ничего не упускает, что Создатель отметил его благочестие и правоту… Чем было происходящее теперь, если не расплатой за гордыню? Если бы он действительно так чтил Песнь Света, как всегда считал, то родительская ложь не продержалась бы и двух лет!       «Все мы пожинаем то, что посеяли прежде», – пробормотал он по памяти, а потом встал и заставил себя переодеться в чистую рубашку, прежде чем идти на вечернюю проповедь матери Жизель. Давно он не ощущал такой сильной потребности почувствовать на себе взгляд Андрасте и услышать мудрые, исполненные уверенности слова, в которых были ответы на все вопросы.       На вечернюю службу он опоздал – но сидящие на оставшихся скамьях и стоящие в проходе люди были так поглощены проповедью, что едва обратили на него внимание. Это было к лучшему – очередной вспышки всеобщего почтения Максвелл не выдержал бы.       Маленькая и смуглая, удивительным образом близкая и уютная, жрица говорила о том, что Создатель, Песнь и воля Андрасте выше всех мирских разногласий и обид. Что богохульно приписывать Создателю ненависть или презрение к кому бы то ни было – ведь каждый из живущих созданное им драгоценное дитя. Что вражда и обиды между смертными, что следуют за Песней, огорчают Андрасте. Но мать Жизель не требовала от внимавших ей людей невозможного – вычеркнуть из памяти пережитые беды и протянуть руки обидчикам. Она лишь призывала помнить, что зло было порождено злом и призывала не переносить гнев на невинных.       В целом, это было довольно простая проповедь, с горсткой цитат и без самоповторов. Вначале Максвелл еще сравнивал её с воззваниями преподобной матери в оствикском храме – более энергичными и наполненными рассуждениями о природе греха, – но потом рокочущий говор матери Жизель вытеснил из его сознания все лишние мысли. Ему стало казаться, что жрица сумела заглянуть в корень его тревог и обращается лично к нему, мягко намекая и советуя. Тихий вздох, прокатившийся по переполненной часовне, когда проповедь закончилась, дал понять, что такие чувства испытывали многие.       Люди – и десятка два держащихся под стенами эльфов – стали медленно, словно не до конца проснувшись, расходиться. Циничная часть Максвелла, о которой он раньше и не подозревал, предположила, что дело в нежелании покидать теплый зал. Выглянула из зала совещаний и снова исчезла сестра Лелиана. Леди Монтилье подошла к жрице – наверняка, поблагодарить за чудесную проповедь, как положено даме её воспитания. Командор Каллен и Кассандра вышли прочь плечом к плечу – Каллен выглядел уставшим, но спокойным, а искательница - готовой сворачивать горы. Прошел совсем рядом с Максвеллом Адан – он бормотал себе под нос про какие-то настои, которые необходимо разделить, что бы это ни значило. Мелькнул у ящиков лейтенант Боевых быков – то ли наемник был набожным, то ли зашел разведать обстановку.       Максвелл и не понял, что остался стоять, глядя в огонь, совсем один. Когда мать Жизель подошла и встала рядом, он испытал неожиданно сильное желание сбежать. Ведь он не представлял, что сказать жрице, и боялся услышать от нее что-то неуместное. Что-то, разрушившее бы иллюзию её всеведенья. Юноше было необходимо, чтобы кто-то сейчас понял его чувства и мысли, гудящие и мечущиеся, как потревоженные пчелы. Потому что сам он понимал себя слабо.       Но молчать еще дольше было невежливо, и воспитание взяло верх над душевными муками.       – Вы прочитали хорошую проповедь, мать Жизель, – кивнул он. – Она напомнила мне некоторые тезисы великомученицы Адоры.       – Надеюсь, я не звучала настолько же категорично и невнятно, – притворно ужаснулась жрица. – Мне всегда казалось, что донести свои прозрения до окружающих великомученице мешало отсутствие жизненного опыта. Важность её попыток нельзя отрицать, но девочка провела всю жизнь в монастыре и просто не представляла, чем живут реальные люди.       – Вас в этом упрекнуть нельзя, – ворчливые нотки в голосе матери Жизель заставили Максвелла улыбнуться. Следующие слова он произнес быстро и неразборчиво, потому что, едва раскрыв рот, усомнился, стоило ли это делать: – В то время как я всё чаще чувствую себя, как Адора, вышедшая из монастырского сада проповедовать на рынках. Стоило мне поверить, что я осознал сложность и неоднозначность дел, в которые вмешалась Инквизиция, как обнаружилось, что я всё еще ничего не понимаю.       Мать Жизель строго посмотрела на него.       – Молодой человек, – спросила она, – а вы пробовали с кем-то обсуждать ставящие вас в тупик вещи?       И уже мягче добавила:       – Никто не рождается всеведущим. Вы оказались в непривычных и, надо признать, весьма сложных обстоятельствах. Среди лиц совсем не вашего круга, со взглядами, чем-то не совпадающими с вашими, – но при этом вы терпели их ради общего дела, верно?       Максвелл кивнул. Он не думал, что его проблемы настолько очевидны.       – А теперь произошло что-то, что поколебало вашу уверенность в собственной правоте. Вы испытали сильнейшее потрясение.       Под настороженным взглядом Максвелла мать Жизель покачала головой.       – Нет это не чары и не магия крови. Я повидала слишком многих людей с таким же выражением лица, как у вас сейчас. Должна признать, я уже некоторое время ждала, когда же вы обратитесь за советом. Но вы исправно посещали проповеди, когда были в лагере, а потом уходили. Я не навязывала вам своего общества, потому что вы сумели самостоятельно справиться с большинством трудностей. Кроме того, мои суставы слишком скрипят, чтобы преследовать по снегу упрямых молодых людей.       – Я вел себя очень глупо? – печально усмехнулся Максвелл. На своей коже он чувствовал жар Вечного огня, хотя в других храмах никогда не позволял себе подойти к нему настолько близко.       – Вы вели себя как двадцатилетний мужчина с огромным мечом за спиной, – мать Жизель не фыркнула только потому, что пожилые и почти святые жрицы не фыркают. – Были искренне уверены, что настоящий воин должен справляться со своими проблемами сам. Кроме того, вы хорошо образованы и потому не любите признавать собственное невежество. А еще – вы хороший человек… и это, как сказала бы сестра Лелиана, играет против вас.       Максвелл потупился, поняв, что жрица имеет в виду. Он всегда объяснял недостойные поступки людей их моральной испорченностью – обстоятельствами пытались оправдывать себя только слабые и недостойные. Отворачивался от скандалов, семейных ссор, брани в городских переулках. Не спрашивал себя, действительно ли пойманный за руку карманник мог найти честную работу. Не разглядывал запавшие глаза и впалые животы портовых шлюх, распахивавших рубаху, когда он проходил мимо. Не задумывался, действительно ли очередная изгнанная из дома служанка соблазнила его друга, или всё было наоборот. Не потому, что был черствым – потому, что приличные и достойные люди такими вещами не интересовались.       К сожалению, это не делало недостойные вещи менее реальными.       – Я не предлагаю ответов на все вопросы, но могу выслушать, что же произошло теперь, и что вас так встревожило, – жрица кивнула в сторону отодвинутой к стене скамьи. – Только сначала сядем.       Максвелл немедленно усовестился и предложил пожилой женщине локоть.       – Вы удивительно хорошо понимаете людей, мать Жизель, – сказал он, опускаясь рядом. – Полагаю, и о моих недавних разногласиях с Вестницей Эвелин вы осведомлены. Возможно, вы даже знаете причину.       – В Убежище нет никого, кто не понимал бы, что Инквизиции нужна помощь, – конечно же жрица всё знала. – Всех волнует, к кому обратятся Советники, – к храмовникам или магам. Но между Советниками нет единства по этому вопросу, как его нет и у вас с Вестницей. Однако сейчас вас беспокоит вовсе не это, верно? Что же произошло?       Её маленькая, с узловатыми суставами рука легла поверх сжатого кулака Максвелла.       – Я узнал, что прожил полжизни во лжи, – слова вырывались наружу с болью, словно царапающие губы осколки. – Лгали мне самые близкие люди… Но обмануть меня им удалось потому, что я привык не задавать лишних вопросов.       Мать Жизель не сказала ничего, только обхватила его руку и второй ладонью. И такими теплыми были эти ладони, что хотелось сжаться в комок и укрыться меж ними полностью. С трудом, выдавливая из себя слово за словом, Максвелл рассказал обо всём, что узнал на пути в Убежище. О лжи родителей, своей недостойной реакции на правду и о тяжелом разговоре в лесу.       – Это действительно был чудовищный поступок, – не стала смягчать жрица. – Ребенку, столкнувшемуся с чудовищами, которых мы не можем и вообразить, необходимо верить в любовь Заступницы нашей, которая делает нас сильнее всех соблазнов и страхов. Именно любовь и поддержка, а не уверенность, что он чудовище. К сожалению, такие простые вещи тяжело понять испуганным родителям. А влиятельным людям, привыкшим в первую очередь беспокоиться о благополучии семьи, а уже потом о детях, это сложно особенно.       Максвелл мысленно поблагодарил жрицу за то, что она сказала «благо семьи», а не «репутация».       – Узнать, что близкий тебе человек отмечен связью с Тенью, тяжело, – мать Жизель, во истину святая женщина, выбрала менее болезненную тему. – Ведь мы, далекие от магии люди, так мало о ней знаем, а неизвестность пугает. Возможно, что скрыв правду, ваши родители в первую очередь стремились оградить вас от этих страхов. Потом ложь стала привычной и отречься от нее становилось с каждым годом сложнее. Опасайтесь бросать поспешные обвинения даже в своём сердце, Вестник, – будь то страх перед магией или неправдивые слова близких, во всём следует сперва разобраться. Напишите родителям или отложите решение до личной встречи.       Максвелл покорно склонил голову. Мать Жизель не сказала ничего, о чем он не думал бы сам, но в её устах собственные мысли стали звучать разумно. Однако жрица еще не закончила говорить.       – Так что же вы думаете о магах теперь, борясь вместе с ними плечом к плечу, Вестник?       – Я больше не уверен, действительно ли я был избран Андрасте, – с болью признался юноша.       – Чепуха, молодой человек, – мать Жизель сверкнула глазами и не больно, как заигравшегося ребенка, ударила его по колену. Это настолько не вязалось с обычными мягкими манерами жрицы, что Максвелл чуть не подскочил. – Вы думаете, Создатель лично явился к Героине Ферелдена и объявил, что та должна остановить Мор? Заступничество Нашей Пророчицы было в том, что несколько Серых Стражей пережило ту страшную бойню, что у нескольких из них хватило решимости, совести и чувства долга, чтобы сплотить народы по древнему договору. Забота Создателя о его покинутых детях – это способный на подвиг человек – или не человек, как страж Сурана, – оказавшийся в нужном месте. По какой бы причине ни выжили при взрыве именно вы с Вестницей – в том была и Его воля. Верный сын Церкви и маг-отступник, призванные объединиться, чтобы спасти весь мир, – это уже было ясным посланием. И теперь, когда вы с Вестницей оказались родной кровью, в этом тоже проявляется Его воля. Среди всех магов выжила ваша забытая и отринутая семьей сестра, могло ли это быть просто совпадением? Может, это знак, что мы уже достаточно отворачивались от своих близких и боялись неизвестного?       – Мать Жизель, вам бы воззвания для глашатаев Инквизиции писать, – от такого ловкого выкручивания непостижимой воли Создателя брови Максвелла поползли на лоб. – Признайтесь, вам просто не нравится отношение, которое сложилось к магам, и вы стремитесь исправить несправедливость.       – Разве я когда-то это скрывала? – ответом ему была мягкая улыбка. – Долг жрицы – нести страждущим Песнь Света, поддерживать сомневающихся и разъяснять детям Создателя его волю. Чтобы они приближали верным и искренним служением Его возвращение, а не изводили друг друга. Когда-то я верила, что достаточно просто проповедовать, повторяя чужие слова. Что достаточно напоминать людям о важности служб и ритуалов, когда им совсем не до вопросов души… Но хочется верить, что с тех пор я поумнела.       Мать Жизель прикрыла глаза и тяжело откинулась на спинку скамьи. Максвелл поймал себя на том, что всматривается в лицо жрицы и не может определить её возраст – мать Жизель двигалась с завидной энергией, но ей не могло быть меньше шестидесяти. Стоя у Вечного огня, она казалась огромной и неуязвимой, как ожившая статуя Пророчицы, но сидя едва доставала молодому воину до плеча. Вспомнилось найденное среди сундуков письмо, в котором жрица объявляла о своей готовности оказать помощь страждущим, сколько бы их ни было. Может, Андрасте и сгорела в пламени тевинтерского костра, но настоящий огонь продолжал гореть в сердцах её последовательниц. И этот огонь не убивал, а дарил жизни.       – Не имеет значения, невеста Создателя вас выбрала или нет, – с затаенной горечью сказала мать Жизель. – Для многих ваши слова будут Её словами. В первую очередь ваши, а не слова Вестницы Эвелин – потому что она маг, и с этим ничего не поделать. Если вы не уверены, чего Создатель и Андрасте хотят от вас, постарайтесь поступать хотя бы по совести, а не по праву сильного и благородного. Не думаю, что Они станут требовать от вас большего. Смертные станут – но не Они.       – А что вы сама думаете об Инквизиции, нашем противостоянии с Великим Собором и о скандальных решениях, которые мы вынуждены принимать?       – Что вы зовете «скандальными решениями», Вестник? Уж не то ли, что Инквизиция не стала дожидаться выбора новой Верховной жрицы, пока Брешь разрывает Завесу? – укоризненно нахмурилась жрица. – Может, вас беспокоят гномы и эльфы в рядах солдат? Или то, что Инквизиция принимает желающих помочь отступников, вместо того, чтобы разбегаться от них в ужасе? Вы лично наняли Боевых быков, потому что для спасения детей Создателя Инквизиции необходимы опытные воины и как можно скорее – а ведь их лидер на человека не похож совершенно! Позвольте напомнить вам, что в давние времена, когда горстки жриц занимались только проповедями, первая Инквизиция защищала детей Создателя, не дожидаясь чьего-то указа!       Скрипнула дверь, и в часовню зашло несколько сестер, несущих закутанные горшки с кашей. Максвелл нахмурился, недовольный этим вторжением, но мать Жизель не стала понижать голос.       – Нет никаких записей о том, что в первой Инквизиции служили только люди. Но даже если это было и так, я верю, что в своём нынешнем виде Инквизиция ближе к миру, задуманному для нас Создателем, чем всё, что рисовали себе Верховные жрицы в Вал Руайо. Воины и маги, люди всех сословий, эльфы, гномы и даже рогатые гиганты, сражающиеся друг за друга и для всеобщего блага. Под одним знаменем собраны все дети Создателя, ценимые по способностям и старанию, а не по росту и форме ушей.       – Но не все они почитают Создателя! – из упрямства напомнил Максвелл. Других возражений у него не было.       – Так ведь Создатель ушел из мира, как и Андрасте. А Церковь, созданная чтобы нести Песнь Света, не смотрела на всех живущих, как на Его детей. Потому от нас отвернулись маги, потому к истинной вере так и не пришли долийцы и гномы.       – Эвелин обвиняла Церковь в том, что жрицы привыкли видеть в Кругах призрак Тевинтера, – обвинение так поразило Максвелла, что его необходимо было с кем-то обсудить. – Она считает, что это Церковь настроила людей против магов.       – Возможно, это и правда, – ничуть не удивилась мать Жизель. – Церковь прошлого вполне могла поступить так в пику могуществу древней Тевинтерской империи. Как бы нам ни хотелось, чтобы служители Создателя существовали отдельно от мирских проблем, Церковь обязана играть в политику и управлять толпами. Слабым духом всегда нужен был тот, кого можно во всём обвинить, какой-то чужак – маг или эльф-язычник. А когда людям дают врага, кого-то нечистого, порочного, виновника всех бед и воплощение пороков, толпа начинает чувствовать себя праведной и чистой – пусть это и всего лишь иллюзия. Это очень по-орлейски – ведь и Церковь, и двор масок создали одни и те же люди.       Андрасте сказала: «Магия должна служить людям, а не люди – магии», – не более. Всё остальное сказали человеческие обиды и страх. Огонь тоже опасен, если не знать, как с ним обращаться – один раз обжегшись, слишком любопытные дети еще долго держатся подальше от печи. Но жить обидами и страхами – удел младенцев, а не взрослых. Вы сильный, храбрый и неглупый молодой человек, Вестник. Возможно, вам пришло время повзрослеть, взглянуть в глаза страхам и разобраться, что именно вас пугало. Но что-то я начала повторяться. Продолжим эту беседу в другой раз, если вы почувствуете необходимость.       Максвелл помог матери Жизель подняться, поклонился, получив благословение, и побрёл обратно в свою хижину. Заснул он раньше, чем голова коснулась подушки.

* * *

      Было слишком темно, чтобы рассмотреть что-то, кроме неба. Непонятно, что надеялись увидеть выставленные на стенах дозорные.       Услышав в коридоре шаги, Дориан поборол желание скорее отойти от окна. Ведь в том, что заскучавший человек решил размять ноги, посмотреть вдаль, не было ничего предосудительного. Не то что в попытке сбежать.       – Не ожидал застать тебя здесь, – в голосе магистра Алексиуса прозвучало удивление, но не подозрение.       – В каморке, которую здесь называют комнатой, невозможно размять ноги, – с брезгливой гримасой Дориан обернулся к своему теперь совершенно определенно бывшему учителю. Тот добродушно улыбнулся – любовь ученика к комфорту его забавляла.       – Ферелденцы называют груду камней замком, а потом удивляются, почему мы зовем их дикарями, – Алексиус взглянул на потолок и покачал головой. – Этот склеп давит и кажется сырым, сколько его не отапливай. – Он тоже подошел к окну, встал рядом с Дорианом и вгляделся в ночь. Свет пробившейся через облака луны отразился от реки. В небе горело созвездие Дракона, но деревню на другом берегу поглотила тьма.       Дориан отлично помнил, что в первую ночь в замке всё было иначе. Чернь всегда ложилась рано, чтобы не жечь жир и свечи, но в трактире и часовне тогда горели окна. Да и в некоторых домах не спешили спать. Но теперь Редклифф будто вымер – все заперлись на засовы и боялись шелохнуться.       Они боялись чужаков. Удивительно, местные обыватели жили в почти религиозном ужасе перед чародеями, но до прихода Венатори они так не боялись. Здесь было над чем подумать.       Потому что Дориану не нравилось, когда его боялись. Внушать страх намеренно – другое дело, иначе хорош бы из него был некромант. Но пугать одним своим присутствием… не такое впечатление он хотел производить.       – Я велел разобрать дальние комнаты, – Алексиус оперся сжатыми кулаками на широкий подоконник. В свете факелов морщины у его рта и глаз, обычно почти не заметные, показались глубокими. Здесь в темноте и наедине с бывшим учеником магистр выглядел на свой возраст и даже старше – словно поднял забрало шлема. – Там, в угловых покоях, высокие потолки, а окна выходят на озеро и горы – думаю, в таких условиях тебе будет удобнее. Конечно, это далеко от обеденной залы и лаборатории, но…       – Комната эрлессы расположена удачно для Феликса, и ему нужен сухой воздух, я всё понимаю, – Дориан и сам уступил бы покои, если бы сообразил сразу. – Я не воображу, будто впал в немилость, об этом можете не беспокоиться. Кроме того, вид гор несомненно выигрывает, в сравнении с остальным убожеством.       Он отвернулся от окна и церемонно попрощался. Но уже почти у дверей услышал негромкое:       – Я не знаю, что же выгнало тебя в путь вместе с нами, Дориан. Пусть ты и давно закончил обучение, я всё ещё могу дать тебе совет, если потребуется.       Стоило большого труда ответить непринужденно. Но магистр Алексиус и сам должен был догадаться, что дело в конфликте с родителями – а проблемы семьи не следовало обсуждать за её пределами. Тем более, проблемы семьи альтусов.       От сочувствующего взгляда бывшего наставника сделалось больно. Когда-то Дориан искренне восхищался Алексиусом. Он был близок с ним и с Феликсом, иногда он чувствовал себя почти членом семьи – и это был приятно. Но то, что магистр и Венатори сотворили с жителями Редклиффа и нашедшими пристанище в деревне магами, было слишком похоже на то, что пытался провернуть его собственный отец.       Уже второй великий, мудрый человек, которому Дориан доверял, предал идеалы, которым его обучил. Отец оправдывал свой поступок заботой о роде, магистр Алексиус – заботой о сыне и стране. Дориан совершенно точно не желал быть членом семьи, держащейся только на магии крови, или частью Тевинтерской империи, скатившейся обратно, в доандрастианское прошлое.       У бывшего учителя, по крайней мере, было оправдание – Венатори пообещали ему исцелить Феликса, а отчаявшимся людям легко заморочить голову. Но лучше бы магистр Алексиус переменился во всём – когда он вдруг проявлял заботу, снова превращался в человека, делившегося с Дорианом бесценным знаниями, молодой маг чувствовал себя особенно паршиво. И сырой климат, убогие серые стены и немытые крестьяне не имели к этому никакого отношения – предатели и должны чувствовать себя, словно с них сдирают кожу. А Дориан был предателем, пусть даже не успел еще ничего сделать. Он твердо решил, что Венатори – зло, а человека, которым стал его учитель, необходимо остановить.       Если бы только местные маги не позволили заморочить себе головы, Дориан мог бы отыскать среди них союзников – но от него старались держаться подальше. Деревенские тоже шарахались, и о том, чтобы отослать с кем-то из них письмо, не шло и речи. Оставалось ждать и быть готовым ухватиться за любой подвернувшийся случай.       Инквизиция – должна была узнать, что происходит в Редклиффе. И что Венатори ни в коем случае не действуют от имени всего Тевинтера.

* * *

      Волк в последний раз дернулся и затих. Бейн попытался выругаться, но вышел вой, не далеко ушедший от звериного. Он вытер залитое потом лицо, но только размазал по нему кровь. Рука была прокушена.              – Туша проморожена, – проинформировал из темноты ровный голос. – Пополнить запас мяса не удастся.       Усмиренный прижал волка ногой и под хруст льда с усилием выдернул из бока зверя короткое самодельное копьё. Бейн порадовался, что не стал возражать, когда спутник решил вооружиться.       Вдали за деревьями послышался волчий вой и человеческие грубые вопли. Маг понял, что осторожность себя оправдала – может огонь и отогнал бы хищника, но привлек бы других лесных обитателей.       – Уходим, – скомандовал он, нащупывая в поясной сумке припарку. По крайней мере, в лекарствах у них недостатка не было.       Вместо того, чтобы спуститься вниз и провести ночь в русле пересохшего ручья, путники стали взбираться вверх, туда, где еще днем видели торчащие среди деревьев камни. Двигаться приходилось на ощупь, почти на четвереньках. В нос бил запах первых весенних трав и сырой земли. Из-под земли, совсем рядом с магом, выскочило какое-то маленькое животное и шарахнулось прочь. Бейн поскользнулся и ухватился за торчащий из земли корень. Уже забравшийся выше по холму усмиренный протянул ему руку, но маг едва рассмотрел её в темноте.       Они покинула Редклиф шесть ночей назад и уже почти неделю были вынуждены держаться подальше от дорог и удобных троп. Кто-то на них охотился.       Ида, прежде возглавлявшая группу, думала, что это агенты Инквизиции. Она верила в заговор и хотела вернуться. Но однажды враги застали Иду врасплох – и доспехи их точно были сделаны не на континенте. Кроме того, вряд ли следопыты Инвкизиции ругались бы на тевине.       Решительной чародейке это открытие стоило жизни, а Бейн и усмиренный, прятавшиеся в кустах, предпочли идти через лес.       До сегодняшнего вечера им везло, они поверили, что враги отстали – по крайней мере даже усмиренный сказал, что это очень вероятно. Но на закате путники едва не наткнулись на разбойничий лагерь, а потом и на логово волков. Зверей растревожили запах костров и шум, а добычи, чтобы набить брюхо, в лесу было еще слишком мало. Пришлось сделать еще один крюк, чтобы не рисковать понапрасну.       Запасы провизии подходили к концу, а тратить время на охоту маг не решался. Во время последнего привала усмиренный сообщил, что разумней будет, если Бейн съест его порцию, но пришлось отказаться. Может он и был единственным бойцом группы, но именно усмиренного необходимо было доставить в Убежище любой ценой.       Восставшим необходимо было склонить Инквизицию на свою сторону, и Фиона посчитала откровенность лучшим средством. Все, даже далекие от магии люди, знали, что усмиренные не лгут. Поэтому одного из них отправили, чтобы убедить возможных союзников – маги желают мира, не погрязли в кровавых ритуалах и не готовят засады.       Задание казалось простым, но Бейн больше не был уверен, что сможет с ним справиться. Дикие звери могли прикончить их также, как и неведомый враг.       Переведя дыхание и швырнув усмиренному фляжку, Бейн скомандовал привал. Через несколько минут усмиренный попросил его сотворить заклинание света – он разложил на расстеленном плаще кусок очищенного пергамента, перо и чернильный орех. И приготовился писать посмертное послание.       – Наш долг предусмотреть альтернативные способы выполнения миссии. Дикие звери не станут рыться в карманах, а набредшие на тела охотники обязательно поищут кошель или оружие, – ровным, уже переставшим вызывать раздражение голосом пояснил он Бейну. – Если пообещать в письме пару монет – есть шанс, что даже в самом худшем случае сообщение достигнет Инквизиции.       Возможно, во всем были виноваты усталость и одиночество, заставлявшие почувствовать близость к любому спутнику, но Бейн сотворил заклинание и спросил:       – Может, расскажешь, за что тебя отрезали от Тени, Дайлен Амелл? Раз уж мы вместе вляпались в это дерьмо, стоит узнать друг друга получше.

* * *

      Эвелин из Оствика спала этой ночью крепко и спокойно, как не спала давно. Тень была пустынна и скучна, на глаза попадались только едва осознающие себя духи, не горевшие желанием общаться.       Возможно, причина была в слишком ясной памяти и вечернем разговоре, исказить который не удалось бы даже всполошенным брешью демонам. А может всему виной был эльф-сновидец, который решил, что стоит убедиться, что Вестницу в столь уязвимом душевном состоянии никто не побеспокоит.       Утро в «Поющей деве» положило конец начавшим было расползаться слухам о разладе между Вестниками. Люди, смотрящие с совершенно одинаковыми выражениями лиц вслед убегающей после неудачной шутки Сэре, просто не могли быть в ссоре.       – Она ужасна, – простонал Максвелл, кончиком ножа вытаскивая из своей миски носок. – Кем вообще надо быть, чтобы заявить, будто халамширальский сыр пахнет старым потом, и сделать… такую мерзость?       – Не знаю, – Эвелин зажала нос и поставила свою порцию на пол, к огромной радости мабари какого-то разведчика. – Сэра воплощает в себе все самые нелепые стороны великого множества людей. Возможно, это был юмор извозчика или дубильщика.       – Пока такие, как она, даже не пытаются научиться вести себя прилично, эльфов иначе, как мусор, воспринимать и не будут, – Максвелл мысленно извинился перед всеми голодными ртами Инквизиции за трату еды и тоже поставил миску под стол. – Живой сборник стереотипов! Может, всё же вышвырнем её прочь? Пока кто-нибудь не проломил ей голову табуретом.       Эвелин сокрушенно покачала головой:       – Несмотря на соблазнительность такой идеи, лучше держать Сэру поближе. – И, заметив недоумение собеседника, объяснила: – Как индикатор, показывающий ход мыслей самых упертых и предубежденных людей Тедаса. Она не любит слишком сложные планы, длинные предложения, историю и магию – она не любит даже эльфов, а это в её случае подвиг. Кроме того, иногда Сэра бывает даже остроумна. Я уверена, что где-то под дурацкими шутками и грязным языком она хорошая девушка. Очень глубоко.       – По крайней мере, у нас с ней точно общие цели, а перебирать союзниками – роскошь, – согласился Максвелл.       За соседним столом с облегчением выдохнул и принялся за свою порцию Варрик. Его Вестники больше не выглядели готовыми оторвать друг другу головы, а значит жизнь налаживалась. Варрик готов был прозакладывать посвящение в первой главе своей будущей книги, что хитрая лучница специально вызвала на себя гнев обоих – и Максвелла, и Эвелин, – чтобы их помирить. Вот только спорить было не с кем. Кассандра отпадала, Серый Страж еще не до конца разобрался в ситуации, а многообещающий болтливый долиец куда-то умотал еще на рассвете. Кунари, с которым Варрик и так не стал бы спорить, явно пришел к тем же выводам и ухмылялся в свою кружку. Шпионский засранец.              После завтрака Максвелл, Блэкволл и еще половина Убежища набились в часовню, слушать воодушевляющую проповедь. Эвелин же была перехвачена подругой, нагружена ребенком и расколотым поленом и загнана в уже знакомый утепленный сарай.       – Ночью вернулся Рион, которого посылали копаться в руинах, – выдала Энн первые плоды своей разведки. – Он отчитался сестре-шпионке, а уже с первым светом уехал. Взял с собой новенького-долийца, гнома, который два дня безвылазно пил в таверне, и одного из разведчиков. Оставить мне записку он не догадался, так что всё это очень загадочно.       Эвелин посадила ребенка на поленницу, положила бревно на колено, потом одумалась и отправила его к остальным дровам.       – Вариантов немного, – согласилась она.       Четверо – слишком маленький отряд для разведки новых территорий или чтобы усилить им разъезд. Значит, их отправили на какое-то специфическое задание. Без ведома Вестников, при том, что обычно с ними хотя бы формально советовались. Не сообщала сути операций только Лелиана – значит, миссия был шпионской.       Вот только группа был собрана в спешке. В голову Эвелин приходило всего несколько мест, куда можно отправить мага и кучку разномастных бойцов. Вряд ли с делегацией к храмовникам. И уже тем более не с тайным посольством к лорду Тревелиану.       – Я думаю, сестра-шпионка тоже посчитала отсутствие вестей от Фионы подозрительным, – озвучила её мысли Энн.

* * *

      Сегодня Советники планировали обсудить все накопившиеся за время их с сэром Калленом отсутствия вопросы – это Максвелл прочитал во взглядах, которыми командор обменивался с сестрой Лелианой. Вероятней всего, речь зашла бы и о выгодах или неприятностях, которые может принести его открывшееся родство с Эвелин. Шпионка и леди посол знали правду уже какое-то время и наверняка успели решить, как объявить новость миру. Как бы ни хотелось Макcвеллу встать во весь рост прямо посреди часовни и объявить, что дела семьи должны оставаться личными, – такой роскоши ему никто не собирался позволять.       Юноша с затаенным нетерпением ждал, когда же проповедь закончится. Это было неправильно, но выводы, к которым он пришел во сне, не давали сосредоточиться ни на чем больше. Собственные недавние высказывания, резкие ответы Эвелин и укоры матери Жизель сплелись и породили неожиданные идеи.

* * *

      К концу проповеди Эвелин пришла, чтобы успеть перехватить шпионку перед собранием Советников. Но вместо Лелианы она попалась на глаза сэру Каллену, который тоже поспешил прояснить свою позицию перед очередным обсуждением.       – Леди Эвелин, я считаю своим долгом прямо заявить, что нет на свете силы, которая заставит меня изменить своё мнение, – обменявшись приветствиями, рыцарь сразу перешел к делу. Эвелин редко приходилось видеть его настолько серьезным – обычно бывший храмовник приберегал начальственный вид для запугивания солдат и впечатления приглашенных Жозефиной дворян. Вытянулся, как на параде, голос звучал торжественно и мрачно, словно он объявлял о начале Истязания. – Я понимаю и уважаю вашу преданность собратьям-магам и прошу вас понять мою преданность людям, с которыми я делил один долг.       – Я не ожидала от вас иного, – Эвелин ответила на признание подходящим случаю церемонным поклоном. Однако рыцарь еще не закончил.       – Однако я хочу, чтобы вы знали – то, что я настаивал и буду настаивать на союзе с храмовниками, не означает, что я питаю ненависть к магам, – судя по напряженному лицу, для сэра Каллена сообщить об этом было очень важно. – Не скрою, в юности, после событий в башне на озере Кинлох я поддался страху и относился к магам с предубеждением. Но я справился с этим.       – Вы же не пытаетесь убедить меня, что вдруг сочли всех магов безопасными, командир? – Эвелин подняла бровь и попыталась скопировать одну из улыбок Жозефины.       – Нет, я хочу убедить вас, что в отношении магов руководствуюсь разумными опасениями, а не старыми обидами, – рыцарь прижал кулак к нагруднику и чуть поклонился.       – Осторожнее, сэр Каллен, – не удержалась Эвелин. – Если за нами наблюдают, то могут решить, что мы флиртуем.       Рыцарь моментально растерял торжественный вид, и, о Создатель, у него покраснели уши.       – Я ни в коем случае не хотел поставить вас в неловкое положение, леди Эвелин!       – Я уже давно не леди, – напомнила волшебница. – Вам не следует обращаться ко мне подобным образом.       – Мне казалось, вы отвергаете накладываемые Кругами ограничения, – долго оставаться смущенным сэр Каллен не смог и чуть улыбнулся в ответ. – В том числе и те, которые отрицают ваше происхождение.       – Это лишь доказывает, как плохо мы друг друга понимаем, – Эвелин медленно, чтобы рыцарь сообразил пойти следом, сошла с крыльца часовни и побрела в сторону от палаток. Конечно, переубедить храмовника ей не удалось бы, но возможно, что лучше поняв цели отступников, тот не стал бы протестовать громче необходимого. – Вы были откровенны со мной, сэр Каллен, так позвольте мне ответить вам той же любезностью.       Еще не успевшие заняться своими делами работники оборачивались на проходящих мимо командира и Вестницу. Некоторые кланялись, другие наоборот спешили погрузиться в работу. Некоторые любопытные глаза наверняка принадлежали доносчикам Лелианы. Но Эвелин не бралась угадывать шпионов. Дождавшись, когда рыцарь подстроится под её шаг, девушка продолжила:       – Скажите, вас удивило то, что Круги восстали?       – Я не ожидал, что маги действительно рискнут зайти так далеко и откажутся от защиты Церкви, – сэр Каллен не ответил на вопрос, но Эвелин сделала из этого свои выводы.       – Конечно, после ужасных событий в Киркволле все были напряжены, но ведь недовольство положением дел копилось долго. Возможно, вы считаете, что без преступления Андерса и реакции рыцаря-капитана Мередит восстание никогда бы не произошло – но вы ошибаетесь. Сами Круги, своей организацией, своими порядками вели нас к недовольству. И я говорю не только об Истязаниях или неподобающих поступках некоторых наших стражей. О, это тоже сыграло свою роль – как и обида некоторых магов на разлуку с семьей или потерю высокого положения в обществе. Но личные обиды и несчастья – это лишь искры, от которых вспыхнула солома, последние толчки, которые заставили нас взять в руки посохи.       – Вы говорите, что маги были недовольны уже самим фактом, что вынуждены жить в Кругах и под надзором? Но это давно не новость.       Бывший храмовник всё еще не понимал, что она имела ввиду. В этом не было ничего удивительного, даже многие восставшие – взять, например, Энн – не осознавали всей картины. Эвелин тоже не самостоятельно до всего додумалась – ей помогли беседы, которые Наставник вел с другими старшими магами и некоторыми примкнувшими к ним жрицами.       – Я совершенно не удивлена, почему люди не понимают, из-за чего мы восстали, – чародейка печально покачала головой. Она сама не ожидала от себя, что сможет говорить на такие темы с бывшим храмовником, да еще совершенно спокойно. Возможно пламя ночного спора истощило запал её ярости. – Вы слышали Сэру? Она уверена, что маги – это такие зверушки, вроде нагов. Что нам достаточно сидеть в тепле и получать свой корм три раза в день. Это гораздо больше, чем может позволить себе половина жителей Тедаса. Нам даже не приходится работать за еду. А что кого-то когда-то бьют или насилуют – Создатель, какие же это проблемы?! Слуги живут точно также и не жалуются – а ведь слуг еще и уволить могут! Вышвырнуть на улицу с переломанными пальцами, больными коленями и без зубов. Командир Каллен, вы тоже считаете, что я, Минева и Солас – просто наги?       Бывший храмовник не сумел быстро подобрать ответ. Эвелин хмыкнула, немного выйдя из образа светской дамы.       – «Мы такие хорошие люди! – говорите вы себе, – Мы создали для магов Круги, где они могут спокойно сидеть и ни о чем не волноваться!» Иначе говоря: «Маги, если хотите поступать по воле Андрасте – не делайте вообще ничего». Может что-то изменилось в Песне Света за эти годы, но с каких пор недеяние стало добродетелью? Может, нам стоит благодарить вас за то, что не убивали нас при первом пробуждении способностей? Тогда – примите мою глубокую и искреннюю благодарность. Но живым, сытым людям и эльфам свойственно требовать большего! Иначе они действительно превращаются… в грамотных нагов. Всем, кто умеет думать, свойственно желать достичь чего-то. Путешествия в страны, о которых столько читал, семья, любовь, искусство, открытия, богатство, восхищение окружающих, возможность быть кем-то еще, а не только магом – вот о чем люди и эльфы начинают думать, когда им не приходится тратить время на выживание. Конечно, считается, что все эти желания ведут магов в объятья демонов, что именно поэтому магам стоит отречься от любых амбиций – но эти желания часть любой живой души.       Эвелин перевела дыхание. Рыцарь не воспользовался этой заминкой – возможно, обдумывал услышанное. А может просто был вежлив и ждал, когда она выговорится.       – Я хочу донести до вас мысль, командир, что восстание всё равно однажды состоялось бы. И кому-то пришлось бы изменять систему, чтобы маги и не-маги могли сосуществовать и дальше. Так получилось, что это произошло на нашем веку. Людьми, которые должны разобраться в ошибках и попытаться построить что-то лучшее, чем рухнувшие Круги, можем быть мы с вами. Не все отступники видят цели восстания одинаково – но восстание уже произошло, и кровь уже пролилась. И мой долг, как единственной выжившей из делегатов, – тут Эвелин немного пошла против истины, ведь она была просто сопровождающей, – мой долг не допустить, чтобы жертвы оказались напрасными. Если мы не воспользуемся возможностью и не попытаемся сделать выводы из своих ошибок сейчас, то через сто или двести лет Тедас ждет еще одно восстание магов… Если конечно люди не уподобятся кунари, и вы не низведете нас до животных. На этот раз неграмотных, беспомощных и немых.       – Думаю, я понимаю вас, – кивнул сэр Каллен. По складкам на его лбу почти можно было прочесть подведенный итог долгой болтовни: «Я хочу вернуть Орден на путь истинный, она хочет чтобы восстание не прошло впустую». Возможно, права была Жозефина, когда утверждала, что люди запоминают в любой речи только последние фразы.       – Тогда не смею более вас задерживать, – Эвелин обернулась в сторону учебного поля. – Уверена, офицеры жаждут отчитается вам об успехах рекрутов.

* * *

      Через несколько минут после того, как волшебница и рыцарь разошлись, из-за палатки для новобранцев вышла мадам де Фер. Никому, взглянувшему на орлесианскую придворную чародейку и в голову не пришло бы, что она кралась или подслушивала. Мадам Вивьен просто гуляла по Убежищу, наслаждаясь свежим воздухом после духоты, стоявшей в зале часовни. Она прогуливалась так уже не в первый раз – слуги и солдаты успели привыкнуть и почти не оборачивались вслед её плавно плывущей по протоптанным дорожкам фигуре.       Иногда во время таких прогулок мадам де Фер случалось услышать что-то важное, особенно если удавалось верно выбрать тропинку. Сегодняшний выбор определённо был удачным – палатки скрыли её об беседующей парочки, но не помешали следить за разговором. Вначале интерес мадам де Фер был вызван возможным романом между юной Вестницей и представительным бывшим храмовником, но услышанное оказалось интересней и полезней воркований парочки. Даже если сама придворная чародейка всерьез сомневалась в «неизбежности» восстания, призыв не дать пропасть впустую пролитой крови пришелся ей по вкусу. Обдумав на досуге, его можно было использовать в будущем.

* * *

      Естественно, подслушать беседу удалось не только мадам де Фер – уже через полчаса Лелиана пересказала Жозефине донесение агента.       – Думаю, нам с Вестницей следует еще немного поработать над лаконичностью, – расплылась в улыбке леди посол. Все ораторские успехи Эвелин она не без оснований приписывала себе. – Кроме того, она сообразила использовать для сдерживания Каллена своё женское очарование, а это большой шаг вперед.       – Главное, чтобы они не начали играть в любовь всерьез, – Лелиана отреагировала не так оптимистично. – Я понимаю, как может хотеться тепла посреди войны. Но они Вестница и командир Армии… И у них слишком разные взгляды на многие вопросы. Если они влюбятся, а потом поссорятся – это может дорого обойтись Инквизиции.       – Лелиана, дорогая, неужели обязательно в первую очередь думать именно о разрыве? – укорила её подруга. – Ты же бард!       – Орлесианский бард, – поправила её шпионка.

* * *

      Требующие обсуждения вопросы, как всегда, поражали своим разнообразием. Тут были письма от страдающих из-за Разрывов землевладельцев, запросы от Университета в Вал Руайо, приглашение на чьи-то похороны и запоздалые выражения соболезнования в связи со смертью Верховной Жрицы Джустинии. Все, кто не знал о чем писать, но хотел наладить с молодой организацией контакт, начинали именно с соболезнований. И это были только дела, которые дожидались Вестников и Каллена неделями.       Свежих и требующих немедленного решения проблем тоже хватало: доносы о мародерах, слезная мольба найти целителя и – в завершение всего – каким-то причудливым образом касающаяся Инквизиции проблема собравшейся в монастырь богатой наследницы.              Вопрос обращения к магам или храмовникам даже не упоминался. Все, собравшиеся за столом, вели себя непривычно терпеливо и даже возражения высказывали тоном, приглашающим к диалогу. Чувствовалось, что накипевшее уже высказано и горячие споры отложены до лучших – или худших – времен.       Дождавшись, когда ходившая вокруг карты на протяжении всего совета Лелиана сядет, а леди посол отложит свои записи, Максвелл откашлялся. Пришло время взвалить на Советников еще одну задачу – но чем он был хуже нестеснявшихся просить помощи фермеров?       – Я хотел бы попросить сестру Лелиану, а возможно, и вас всех помочь мне разобраться в одном крайне беспокоящем меня деле, – издалека начал он.       В глазах шпионки зажегся и тут же исчез огонек любопытства. Она каким-то образом сообразила, что речь пойдет не о перетряхивании грязного белья Тревелианов.       – Как вы знаете, у меня нет сомнений в том, что Инквизиции следует обратиться за помощью к Ордену, – напомнил Максвелл. – Меня готовили к вступлению в него половину жизни, кроме того, я считаю этот выбор предпочтительным по многим причинам. Главный же аргумент не прибегать к помощи магов, насколько я помню, состоит в том, что у нас не будет достаточного числа храмовников, чтобы справиться с ними в случае одержимости. Однако моё внимание неоднократно обращали на то, что вместе с восставшими не путешествует большое количество рыцарей, но, несмотря на это, одержимых среди них появлялось мало. Вероятно, причину этого следует искать в том, что большинство магов прошли Истязание и способны сопротивляться демоническим соблазнам – ведь гарантировать это истязание и призвано. Верно, сэр Каллен?       Он замолчал, удерживая взгляд рыцаря своим, пока тот не вынужден был кивнуть. Этого было достаточно – Максвелл изо всех сил старался избежать очередной беседы о том, что «всё сложнее, чем считают люди».       – Однако Истязание определенно не дает полной защиты от демонов, иначе маги Кругов не содержались бы под таким строгим надзором, – продолжил Максвелл, подбираясь к цели своего обращения. – Поскольку мы всё равно не имеем сейчас достаточного влияния, чтобы обратиться к лорду-искателю и храмовникам… И еще не решили обратиться к магам, я хочу потратить это время, чтобы лучше разобраться в том, насколько серьезную угрозу представляют маги. И действительно ли Круги справлялись с нейтрализацией этой угрозы.       Советники выглядели так, словно их оглушило сошедшей на Убежище лавиной. Леди посол прикрыла рот ладонью, а командор Каллен вытаращился и забыл моргать. Под конец Максвелл уже и сам понял, что пожелал луну с неба, но сдаться не мог. Создатель подал знак, вернув его сестру из мертвых. Ткнуть Максвелла носом в невежество и привычку думать о магах, как о чем-то нечеловеческом, у него получилось. Теперь юноша обязан был разобраться в том, можно ли иметь с магами дело – хотя бы ради забытой на годы Эвелин, если не из уважения к сотням отступников, что предложили Инквизиции свою помощь.       – Вы поставили перед собой сложную задачу, – медленно, словно давая ему последний шанс сбежать, заговорила сестра Лелиана. – Разобраться в причинах восстания – я занималась этим два года и могу вам сказать, что причина была не одна. Всё настолько запутано, что мне до конца не удалось определить, что можно считать первым камнем, падение которого начало лавину. Если вы действительно хотите заняться этим – не ждите простых и однозначных ответов. Не будет единственного виновника, которого можно будет выволочь на помост и обезглавить, чтобы всех успокоить.       Что-то в напряженном лице шпионки дало Максвеллу понять: если бы проблему можно было решить подобным образом, она бы лично нашла – или назначила – виновника и перерезала ему горло на Конклаве, перед лидерами воюющих сторон.       – Ты хочешь оценить эффективность Кругов? – перебил шпионку командор Каллен. Он еще не кричал, но был близок к этому. Естественно, что он заподозрил в словах Максвелла обвинения в адрес ордена.       – Насколько я помню из уроков истории, саму идею Кругов создали в спешке. Под давлением обстоятельств, – поспешил успокоить его юноша. – Ни Церковь, ни маги тех времен не могли предусмотреть всех проблем, которые преподнесёт Кругам будущее. Храмовников, как организации, тогда, по сути, также еще не было. Законы в те времена были далеки от совершенства – формулировки были ужасно неточными, и всё, что угодно, можно было трактовать согласно пожеланиям любого местного правителя. За прошедшие века законы, касающиеся статуса магов и Кругов, изменениям почти не подвергались. Мне довелось услышать, – тут Максвелл покосился на Эвелин, – что Круги не располагали какими-либо собственными средствами, что их содержание полностью зависело от Церкви. Как и содержание храмовников, – тут он не удержался и неглубоко поклонился командору. – Насколько я помню, в числе причин, побудивших Орден отложиться от Церкви, была названа и эта. А ведь Орден, без всяких оговорок, был частью Церкви, и здесь претензии были совершенно неуместны.       Максвелл понял, что продолжает стоять и нависать над вцепившимся в стол командиром. Ужасно неправильное положение с точки зрения дипломатии. Он неспешно сел и протянул Советникам через стол пустую, как у просящего подаяния, ладонь.       – Я человек далекий от магии, но не верю, что маги восстали просто потому, что делать это им нашептали демоны из Тени. Восстание началось потому, что Круги не справились с возложенной на них задачей, – он сделал ударение на «Кругах», чтобы развеять последние сомнения. – Я не собираюсь искать виновных, я хочу понять, что именно пошло не так. Сейчас я во власти предрассудков и суеверий, значит, не имею права высказываться по вопросу принятия помощи отступников или отказа от всяких дел с ними. Я уже слышал версию Эвелин, теперь прошу каждого из вас найти время и рассказать, что именно ему известно о событиях, предшествовавших восстанию. Также мне хотелось бы подробнее узнать, как сформулировал причину отложения от Церкви лорд-искатель Ламберт и что его к этому побудило. Орден – военная организация, и младшие чины привыкли подчиняться старшим. Но речь идет о самой Церкви – рыцарям требовались очень весомые причины, чтобы последовать за командирами.       – Ты говоришь о Киркволле? – сэр Каллен всё еще хмурился, но теперь это была гримаса боли, а не возмущения.       – Не только. Ведь между ужасными событиями в Городе Цепей и восстанием прошло достаточно много времени.       – Боюсь, я в те годы была страшно далека от дел магов и храмовников, – напомнила о себе леди посол. – Но если вы хотите больше узнать о тех событиях, вам следует обратиться к Кассандре. Как одна из Искателей истины, она сможет рассказать вам об их мотивах куда больше, чем примкнувшие к Инквизиции рядовые храмовники.       Жозефина чуть повернулась к командиру:       – Не сочтите это сомнением в осведомленности ваших бывших товарищей по оружию, сэр Каллен. Но правда такова, что к нам присоединилось слишком мало высокопоставленных офицеров.       – Не мне спорить с очевидным, – заметно помрачнел рыцарь. Он оперся на стол локтями и склонился над картой, словно пытался выискать какой-то ответ среди линий и знаков. Но карта молчала, и сэр Каллен рывком поднялся, едва не сшибив со стола флажки и бруски. – Знаете что, сестра Лелиана, леди посол? Я присоединяюсь к просьбе Вестника. Я уверен, что вы, сестра, узнали многое об успехах и провалах храмовников и о внутренних тайнах Кругов. Её Святейшество Джустиния этих сведений не прочитает, но она же просила вас заняться отчетом не для удовлетворения собственного любопытства. Мы могли бы использовать отчет о работе Кругов, чтобы определить, как следует изменить их в будущем. Когда эта безумная война закончится, и мир перестанет рушиться на глазах.       – Цифры, – подала голос Эвелин, до сих пор молча кусавшая губы. – Нам необходимы цифры, а не просто отчет. Можно сколько угодно убеждать людей в необходимости или неэффективности Кругов. Можно бесконечно перемывать кости храмовникам. Но если у нас будут данные… не знаю, слышали ли вы слово «статистика»? – она оглядела ряд непонимающих лиц. – Не важно. Если мы сможет сравнить количество одержимых в Кругах с разными порядками, особенно – с примерным количеством одержимых в Ривейне с его мягкими порядками и глубоким изучением духовных практик, – мы сможем понять, чем рискуем и куда нам двигаться дальше. В идеале нужны сведения из Тевинтера, с его своеобразной системой обучения, но это слишком сложно.       Она вздохнула и скрестила руки на груди.       – К сожалению, один только сбор сведений заберет месяцы. А чтобы упорядочить и проанализировать их, не говоря о том, чтобы придать вид отчета, понятного людям, далеким от магии… Мне страшно подумать, сколько времени это займет. А ведь заниматься исследованиями и отчетом должны ни в коем случае не маги – иначе никто не воспримет его всерьез. Идея прекрасная, но совершенно нереальная.       – Возможно, не настолько нереальная, как вам кажется, – теперь глаза шпионки неприкрыто пылали. – Отчеты об инцидентах в Кругах за всё время их существования должны храниться у высших чинов Искателей истины. Конечно, не все записанные там отчеты правдивы, но о события последних лет мы можем опросить усмиренных – они всё замечают и не умеют лгать. Конечно, предъявить их, как свидетелей, будет сложно – они ужаснут любых слушателей, – но этого будет достаточно хотя бы для Инквизиции.       – Если нам нужны умеющие вести исследования и работать с числами люди, то почему не обратиться к Университету Вал Руайо? – почувствовала, что может внести свой вклад, Жозефина. – У них сотни выпускников и десятки ученых. Не все они наследники больших состояний, и не всем повезло оказаться полезными Селине или Гаспару. Я уверена, что смогу убедить некоторые семьи, вынужденные расстаться с детьми из-за дара к магии, выделить деньги на подобное исследование.       – Числа, записи, возможно, даже таблицы, – Эвелин покачала головой. Всегда собранная и решительная, она казалась не до конца готовой поверить в происходящее. – Никто и никогда не пытался оценить опасность магии или работу Кругов таким образом. Даже если мы не сможет заставить мирских правителей и матерей Церкви нас выслушать… потомки оценят попытку.       – Вы забыли главное, – сэр Каллен, наоборот, с каждой минутой всё больше наполнялся мрачной решимостью. – Эти результаты узнаем мы. Те, кто пытался разобраться в вопросе всю жизнь.       – Я думаю, придется поручать исследования нескольким ученым сразу, – полностью сосредоточилась на открывшихся возможностях Лелиана. – У кого-то одного будет слишком серьезный соблазн написать отчет в угоду нашим ожиданиям. До сих пор вспоминаю мерзкую книжицу, которую Гаспар заказал, чтобы объявить всех эльфов поголовно кретинами, и меня подташнивает.       – Значит, обратим особое внимание на ученых с подходящей репутацией… или вообще без оной. Я уверена, что после того, как мы найдем деньги, быстро появятся и желающие взяться за работу, – уверила её и всех собравшихся за столом леди посол. – Среди ученых, особенно молодых, хватает бесстрашных людей, которых не отпугнет даже магия. Сегодня утром я уже получила письмо от одного историка, изучающего первую Инквизицию – тот просил разрешения приехать в Убежище. Не знаю, что он надеется найти в наших записях, но Брешь его не слишком беспокоит.       Так подошел к концу самый необычный военный совет с момента создания второй Инквизиции. Тем же вечером вороны отправились в Орлей, Неварру, и города Вольной Марки, неся письма, которые, может, и не могли изменить пропахший кровью, пеплом и сталью мир, но определенно способны были удивить его.