Стук копыт

POV Анхель Шесть часов утра. Мне пора вставать, хотя кажется, что я только что лег. Медленно подняться, сполоснуть лицо и тело из бочки, отыскать холодную отсыревшую одежду. Пара секунд, чтобы заправить кровать и подхватить висящую на спинке стула куртку. Вот я и готов. Мысли о завтраке посещают лишь на секунду и обрываются в момент, когда я вспоминаю пустые полки своей кладовой. Я так заносился с ловлей этого проклятого коня, что даже думать забыл о еде, питаясь тем, что придется. Сейчас я точно знаю: в моем доме нет ни крошки пищи. Ее стоило бы купить, благо, Валлен оставил мне немного денег на «не сдохнуть», забрав все остальное в счет уплаты долга. Я благодарен ему, учитывая, что в его стиле сдирать с должников все до гроша. Мне очень повезло, что последний сумеречный был продан более, чем дорого, и даже мои пятнадцать процентов оказались солидной суммой. По моим подсчетам еще один такой платеж избавит меня от долга, вот только сумеречные кони мне больше не будут помощниками в этом деле: указом короля запрещено отлавливать больше десяти сумеречных в год, а я поймал десятого буквально два дня назад. Не знаю, откуда «наверху» узнают о том, сколько именно лошадей было поймано, но факт остается фактом: сразу же после поимки десятой у полей, где обитают сумеречные, появляются магические барьеры. Если пересечешь такой барьер вместе с сумеречным, останутся от тебя рожки да ножки. Ну, так говорят. Деревенская улица утопает в сероватом тумане, но он рассеивается практически на глазах, оставляя после себя лишь полупрозрачную дымку. Я иду и не встречаю по пути ни души, словно деревня вымерла и я остался один посреди этого холодного и туманного утра. На самом деле я знаю, что во многих домах уже проснулись хозяйки, что тут и там месят тесто и метут полы, кто-то выходит в хлев кормить скотину, а кто-то еще только растапливает печь. Эта невидимая утренняя жизнь деревни знакома мне с детства, когда я, еще совсем маленький, просыпался ни свет ни заря, и наблюдал за тем, как мать бесшумно скользит по комнате, погруженная в заботы. Помню, какой восторг я испытывал, видя, как медленно просыпается дом, и мне было радостно думать, что я так много знаю о том, чего наверняка никогда не видел даже отец, ведь он всегда так долго спит. Сейчас я давно уже не ребенок, и мой дом пуст и холоден, но глядя на робкое свечение в окнах соседних домов я вспоминаю время, когда жизнь была легкой и беззаботной, и сердце мое наполняется светом. Путь до конюшен Мориса Хедвига занимает у меня чуть меньше десяти минут. Большие ворота во двор заперты, но калитка лишь слегка притворена, значит мне не придется шарить по карманам в поисках ключа от нее. Я пересекаю широкий двор, прохожу по одной из многочисленных дорожек и оказываюсь у конюшни. В прикрытые решетками окна видно силуэты проснувшихся лошадей, но двери закрыты, и мне все же приходится искать в куртке связку ключей. Подобрав нужный, я открываю дверь и прохожу в конюшню под многоголосое одобрительное ржание породистых красавцев. Все внимание сразу же обращается на меня, и я с радостью смотрю на то, как кони настораживают уши и раздувают заинтересованно ноздри, ожидая завтрака. Возле каждого денника лежит охапка сена и стоит ведерко крупного золотистого овса. Я прохожу рядами денников, методично открывая двери и пятьдесят четыре раза закидываю сено в денник и высыпаю овес в кормушку, начиная с середины — с денника, в котором стоит невысокий рыжий жеребец, который столько раз помогал мне в поимке сумеречных коней. Порция у него чуть больше, чем у всех остальных, и это заслуженно: сумеречных лошадей мало, но еще меньше обычных лошадей, способных спокойно переносить присутствие сумеречных. Рыжий — один из таких, единственный у Хедвига. Мы с ним идем как бы в комплекте: я не могу ловить «теней» без рыжего, а он не слушает никого, кроме меня. Нашему союзу вот уже скоро стукнет восемь лет: ровно столько времени прошло с момента, когда на свет появился неуклюжий невообразимо рыжий жеребенок, окрещенный Пламенным. Почти с первых дней мать Пламенного стала пренебрегать им, что нередко бывает, когда кобыла рожает впервые. Жеребенок мог погибнуть от голода, и Хедвиг уже хотел избавиться от него, но я умолил взять рыжего под свою опеку. Я растил его на своих руках, выкармливал из соски, я показал ему мир, в который он пришел. Мне было пятнадцать, ему — две недели. Сейчас мне двадцать три, и уже взрослый восьмилетний конь трется мордой о мою спину и закрывает глаза, кладя голову мне на плечо. Я знаю, что Хедвиг ни за что не продаст его мне, но знаю также, что он никогда меня не выгонит. Я наполняю водой одно из многочисленных ведер, когда в конюшню буквально врывается один из младших конюхов и со всех ног бежит ко мне, что-то выкрикивая на ходу. «Пожар что ли где-то» — думается мне, пока Кинн пытается перевести дух. — Анхель, тебя… Тебя Хедвиг зовет. Говорят, что-то важное, — наконец, выдает он, вытирая со лба испарину — Там что-то… Ох, не знаю я, что, но звали тебя вот прямо сейчас чтоб пришел. — Тебе бы отдышаться, — глядя на такое рвение, я не могу сдержать улыбку, — Точно нет пожара? — К…какого пожара? — Кинн расширяет глаза, — Где пожар? — Да нигде, Кинн. Это я так. Раз уж я иду к Хедвигу, тебе придется поить. Управишься? — А то у меня выбор есть, — тянет Кинн, а я хлопаю его по плечу и иду на выход. Не барское это дело по конюшням ходить. Вот и Хедвиг появляется здесь только когда приезжают покупатели, и то на дорогих лошадей. Даром, что хозяин. Вся забота о конюшнях лежит на мне, и иногда мне кажется, что он ну слишком сильно мне доверяет. Еще бы на жаловании это сказывалось… У Мориса Хедвига самый большой дом в округе, да оно и неудивительно. Рысаки, каретные лошади, почтовые, да, в конце-концов, сумеречные, всему его роду приносили очень недурную прибыль. Но если предки Хедвига поголовно были лошадниками, то сам Морис, скорее, торгаш. Нет, в лошадях он вполне разбирается, местами и получше меня, но вот трепета к ним не испытывает. «Лишь бы дело было верное» — любит говорить он. Что такое это «верное дело», к слову, не знаю даже я. Двери передо мной распахиваются, и я прохожу через богато убранную гостиную наверх, к кабинету господина Хедвига. Он практически встречает меня у дверей — высокий полноватый мужчина с седыми зализанными волосами и маленькими тусклыми глазками, которые, вероятно, когда-то были голубыми. Пожимает мою руку и жестом приглашает сесть. Так… если Морис включает манеры, значит, дело серьезное. Обычно он не удостаивает меня такими почестями. Я осторожно сажусь на ближайший стул, а Морис садится напротив, зачем-то принимаясь сверлить меня взглядом. Уж не знаю, чего я натворил, но обстановка мне уже не нравится. — Анхель, — как-то слишком спокойно начинает он, — Я вот хотел тебя спросить. Сколько сумеречных коней ты поймал за время работы у меня? — Тридцать одну, господин Хедвиг, — отвечаю я, мысленно гадая, что это за вопросы. Он же и сам все прекрасно знает. — Тридцать одну за сколько лет? — продолжает он. — За пять, господин, — зачем-то прикидываю я. — Верно, верно… Значит, тридцать одну за пять лет. При том, что всего могло быть поймано пятьдесят, — он ненадолго замолкает, глядя куда-то сквозь меня, а затем его глаза вновь впиваются мне в лицо, — Ты понимаешь, что поймал больше сумеречных, чем все ловцы вместе взятые? Я снова киваю, словно какой-то болванчик, не понимая, к чему идет разговор. Хедвиг достает портсигар, открывает и протягивает мне. Я слегка качаю головой. Когда я вообще курил? Он хмыкает, доставая сигару. Щелкает гильотина. — Дело в том, — продолжает он, наконец, — Что буквально сегодня прямиком из дворца мне пришло письмо. По распоряжению Его Величества я должен предоставить лучшего в стране ловца для поимки сумеречной лошади. Я не могу прочитать выражение лица Хедвига. Он то ли торжествует, то ли сердится, и ни одно, ни другое, меня не радует. Что это за новости? Какая еще сумеречная лошадь? — Постойте… , — я все еще пытаюсь понять, в чем дело, — Я ведь поймал в этом году четверых, и последняя была… — Знаю, знаю, — Морис перебивает меня, отмахиваясь, словно от жука, — Последняя была десятой. Но не думаешь же ты, что король просто так лично распоряжается о чем-то? По его приказу нужно поймать еще одну, одиннадцатую за этот год дьявольскую тварь. И это должен сделать именно ты. Вот бумага. Можешь сам почитать, если умеешь. Морис поднимает со стола гербовую бумагу с вензелями и машет передо мной. Я сижу и смотрю на Мориса, пытаясь понять, что за странные у него шутки. Бумага выглядит вполне официальной. Я даже готов поверить, что она действительно из дворца. Вот только на то, чтобы прочитать её содержимое, у меня уйдет весь день, и Морис прекрасно об этом знает. — То есть… Мне просто нужно еще раз поймать одну из сумеречных лошадей? — собрав мысли в кучу спрашиваю я. Хедвиг качает головой. — Не «одну из», — загадочно возводит он глаза к потолку, — А лучшую из лучших. Самую большую, самую красивую, самую сильную. И поймать так, чтобы она не превратилась в клячу. Без серебра и прочих уловок. Чтобы вот прямо как в полях. Приказ короля. Интересно, король хоть раз в жизни видел сумеречных в полях? — Это невозможно, — выдаю я первое, что приходит в голову, — Во-первых, во время охоты редко бывает возможность выбирать. Обычно я вытаскиваю ближайшую. Во-вторых… — Во вторых, Анхель, это приказ короля, — повторяет Хедвиг уже озвученную истину, словно приказа короля достаточно, чтобы сумеречная лошадь превратилась в пони, — В письме написано, что лошадь нужна дикая, и я не могу ничего с этим поделать. Вот прямо здесь и написано. А ты… Морис медленно поднимается с места и подходит ко мне, наклоняясь так низко, что у меня перехватывает дыхание от резкого запаха табака и фирменного жасминового одеколона. Некоторое время Хедвиг прожигает меня взглядом почти бесцветных глаз, а затем вдруг улыбается, и улыбка эта не сулит ничего хорошего. — Мы оба знаем, что эти твари не просто так сами идут к тебе в руки, — шепчет он так, словно его кто-то подслушивает, — Половина деревни считает тебя колдуном, другая -сумасшедшим, а я лично считаю, что ты знаешь о них чуть больше, чем кажется. О сумеречных, да. Ни один ловец за все время не поймал столько тварей за такой короткий срок. Это как там говорится… Нонсенс. Думаешь, никто этого не замечает? Вон, смотри, сам король прислал бумагу. Он даже имени твоего не знает, а твои заслуги впереди тебя бегут. И если и существует человек, способный поймать тень, то он сейчас сидит передо мной. Так что иди, Анхель. Иди и лови. Даже не пробуй позорить меня перед королем. Я рассчитываю на очень плодотворное сотрудничество. Хедвиг распрямляется и отходит от меня, а я сижу и думаю о том, как крупно влип. По всем фронтам. Даже не знаю, какая из двух задач невозможнее — успеть выбрать лучшую лошадь среди бесчисленного табуна, или сохранить ее дикой, оставшись при этом в живых. Зачем вообще королю понадобилась дикая сумеречная лошадь? Какой от неё прок? Сумеречных берут или для коллекции, или для изготовления артефактов. Кому-то нравится на них ездить, а кто-то использует их магический резерв. Но с дикой сумеречной толку, как с козла молока. — Я понял, — кое-как выдавил из себя я, — А как быть с барьерами? — Вот это уже дело, совсем другой разговор, — Хедвиг моментально возвращается в привычное деловое русло, — Барьеры уберут на то время, пока ты не закончишь работу. Но только в наших полях. Еще же лучше! Далеко ездить не надо. Ты давай там, разминай своего рыжего, как его там… — Пламенный. Его зовут Пламенный, — бросаю я, поднимаясь с места, — Я пойду. Разминать. В невеселых мыслях я покидаю кабинет, а затем и дом Мориса, возвращаясь в конюшню. Пламенный ржет, увидев меня, и я подхожу к нему, протягивая руку и почесывая широкий лоб с белой отметиной. Мы вместе тридцать один раз совершали то, о чем большинство людей боится даже подумать. В этот раз я сам боюсь представить, что нас ждет.