The Fox You've Been Waiting For

хх

Несколько недель назад Зейн и Луи наметили список гостей для дня рождения, переписывая и вычеркивая имена несколько часов подряд.  — Мы не можем позвать всех. Это закрытая вечеринка, — говорит Луи в пятнадцатый раз, хмуря лоб.  — Если в списке будут только 30 самых богатых и красивых людей школы, это будет не только скучно, но и удручающе. Особенно в твоем чертовски большом доме, — отвечает Зейн, переворачиваясь и оказываясь в середине огромной кровати Луи. Прикончив две порции пиццы-роллс, они все же пришли к соглашению. Последние приглашения были одобрены ближе к двум часам ночи, они упаковали красные блестящие открытки в потрясающие кремовые конверты. Все было готово к отправке. Вечеринка ко дню рождения — традиция, которую они проносят из года в год. Когда им было по двенадцать, они просто играли в «бутылочку» в подвале Луи, но постепенно все набирало обороты. В конце концов, родители Луи сказали, что могут провести ночь в отеле, если он хочет пригласить пару ребят к себе.  — Я был рожден, чтобы стать организатором мероприятий, — говорит Луи Зейну торжественно, контролируя процесс развешивания омелы на дверях. Это буквально последний штрих: мишура уже на каждой стене, а посреди гостиной расположилась огромная ель, украшенная почти как рождественское дерево в Мэйсис*.  — Все сверкает так, словно гребаный Санта уже побывал здесь, — говорит Зейн со своего места: он сидит на столе, болтая ногами в своих рождественских носках.  — Ну спасибо, Зейн, это много значит для меня, — отвечает ему Луи, бросая свирепый взгляд.  — Это всего лишь комплимент, — говорит Зейн спокойно, подмигивая и давая Луи понять, что он шутит. — А теперь можно мне взять печенье?  — Никакого печенья, пока все не приедут, негодники, — говорит Луи, взвизгивая, когда его декоративная башня из серебряных и красных подарков падает. — Мое королевство рушится, — говорит он драматично, принимаясь снова складывать подарки в том же порядке.  — Твое королевство причудливое, — отмечает Зейн, оглядывая украшенный дом, — и очень блестящее. Луи усмехается и подпрыгивает, чтобы усесться на свое место, собираясь оставить поцелуй на щеке Зейна.  — Лучший комплимент за всю ночь. Спустя несколько минут раздается звонок в дверь, и Луи идет приветствовать всех, кого он знает. Он ни капли не волнуется о ремиксе на «Deck The Halls», что эхом разносится по всему дому. Луи знает, что Зейн запихнул кучу печенья в карманы своих штанов и теперь ест их в каком-нибудь углу, но это типично для Зейна, и поэтому Луи не против. Эта вечеринка — не самое главное для Луи, он слишком занят созданием совершенства, чтобы обращать внимание на пустяки. Намного большее значение имеет то, что произойдет позже, когда все гости сядут в такси или разлягутся на мебели Луи. Именно тогда он будет сидеть с Зейном в одних боксерах, пить эггног и смотреть «Эту замечательную жизнь». Он проводит первые три часа, приветствуя гостей: целует девушек в руку, как принц в сказках, и по-мудачески поддразнивает парней, которые слишком глупы, чтобы это понять. Луи, конечно, в основном играет на публику: ему необходимо провести время хорошо самому и развлечь гостей. И еще напомнить им, что он по-прежнему лучший. Он находит Зейна сидящим на верхней ступеньке лестницы, когда «Party Like A Rockstar» переключается на «Rocking Around The Christmas Tree». Их свитер с нарисованной елкой закатан по локоть, и они держат любимую кружку Луи с оленями в своих руках. Он прерывает разговор о погоде и слипшейся челке, поднимаясь по лестнице и собираясь присоединиться к Зейну. Луи возбужденно покручивается, подходя к балкону.  — Миленько, — говорит Зейн, неуклюже хлопая в ладоши и стараясь не расплескать эггног. — Вечеринка удалась на славу.  — Прошло всего три часа, Зейн, мы подходим к критической точке, — говорит Луи, будучи серьезным лишь наполовину. Люди только-только начинают растворяться в праздничном пьянстве, а значит, все идет по плану.  — Твой воротник завернулся, — говорит Зейн вместо ответа, ставя кружку на кремовый ковер, чтобы умело поправить белоснежный хрустящий воротник. На Луи ягодного цвета джемпер и обтягивающие брюки-чинос, и он думает, что радужные оленьи рога на его голове делают образ полностью рождественским.  — Зейн, я чувствую себя так празднично, — говорит Луи, словно это каким-то образом передает праздник всем. Он держит свой телефон в одной руке, улыбаясь в камеру, и тянет Зейна в кадр другой.  — Ты же знаешь, что селфи-пытки — не для нас, — ворчит Зейн, но все равно позирует. Луи кричит «улыбайся», щекоча Зейна под ребрами и в тот же момент делая фотографию. Она получается немного размытой и глупой, но они оба смеются над ней, так что Луи печатает «Отрываемся на НГ 2007»* и постит на MySpace. Он засовывает телефон обратно в карман и обсуждает огромную кучу подарков, когда «Santa Baby» начинает литься из динамиков, заставляя Луи вскрикнуть от счастья. Он берет Зейна за руки и с серьезным лицом напевает слова. Луи надеется, что все будут слишком пьяны и не обратят внимание, что «Santa Baby» в перепевке Кайли Миноуг встречается в его плейлисте минимум шесть раз. Он считает, что это самая прекрасная и самая недооцененная из всех рождественских песен.  — Я не понимаю, почему она так нравится тебе, — смеется Зейн, а Луи напевает строчку «подумай о всех тех парнях, что я не поцеловал».  — Это священная Рождественская традиция, Зейн! — протестует Луи. Это также намек для Зейна, что в следующем году он снова поразит его своим нелепым фальцетом.  — Ты даже не попадаешь в ноты! — говорит Зейн, и Луи знает, что Зейну нужно еще каких-то десять секунд, чтобы присоединиться. Они слишком давно тусуются вместе.  — Санта, сладкий, еще я хочу яхту, и правда, я не слишком многого прошу, — поет Луи, кружа Зейна, но резко останавливается, когда замечает самого Гарри Стайлса. Он стоит на самой верхней ступеньке и наблюдает за ними со смесью удивления, интереса и веселья.  — Привет, Гарри! Какое чудо столкнуться с тобой на этой тусовке! Гарри поджимает губы, думая о том, как ему реагировать на все происходящее; его глаза скользят вниз к рукам Зейна в ладонях Луи, а затем обратно к их пылающим щекам. Луи не может прочитать выражение его лица, так что он просто отпускает руки Зейна и встает между ними, слегка опираясь на перила. (Позже он понимает, что реакция Гарри могла быть самой настоящей ревностью, и эта мысль греет его сердце).  — Потерял что-то? — спрашивает Луи, оглядывая Гарри. Он в черных обтягивающих штанах, белой рубашке и с ярко-красной бабочкой на шее, а на голове шляпа Санты, которая съехала слегка набок. Луи замечает в его руках небольшой подарок в золотой бумаге, и завернут он был точно самим Гарри, потому что обертка смотрится слегка неаккуратно.  — Хотел поблагодарить тебя за приглашение, — говорит он тихим, тягучим, словно шоколад, голосом, словно извиняясь за вторжение. — Это было мило с твоей стороны. Луи ловит себя на том, что его губы растянуты в улыбке, хотя он не планировал улыбаться. Он также думает о том, что либо Гарри действительно играет лучше, чем Луи, либо Луи слишком много себе придумал.  — Не проблема, — говорит легко Луи, отмечая, что Гарри абсолютно трезв. Его волосы немного растрепались, щеки розовые от танцев, но глаза ясные и ярко-зеленые, как листья омелы. — Здесь всегда целая толпа, и я приглашаю кучу людей из школы. Луи буквально чувствует спиной издевку Зейна, потому что вечеринка является самой закрытой на всей чертовой планете. Гарри усмехается, у его глаз появляются крошечные морщинки.  — Я спросил об этом у своего друга, когда получил приглашение, знаешь. Он сказал, что ты зовешь только самых крутых.  — Любишь набивать себе цену, не так ли? — шутливо отвечает Луи, стараясь держать равновесие и удивляясь, почему он хочет посвятить Гарри все свои шутки.  — Так оно и есть, — отбивает подачу Гарри. Он протягивает Луи неважно запакованный подарок, увенчанный золотым бантом. — Кое-что для тебя. Я упаковал его сам.  — Это я вижу, — отвечает Луи с легким смешком.  — Ладно, должен сказать, что обычно я плачу за упаковку, — просто отвечает Гарри. — В любом случае, спасибо за приглашение. С Днем рождения, — он слегка машет рукой и сбегает вниз по лестнице быстрыми уверенными шагами.  — Спасибо, — запоздало отвечает Луи, рассматривая ужасно упакованный подарок в своих руках. Он чувствует себя странно, потому что ему кажется, что это самый важный подарок за весь вечер. Зейн кладет свой подбородок на плечо Луи. Луи вздрагивает, чувствуя комок в горле.  — Божечки мои, — понимающе говорит Зейн. В этот раз Луи не протестует.

хх

Луи открывает подарки, окруженный разноцветным полем из яркой упаковочной бумаги и дорогими подарками школьных друзей. Он открывает и подарок Гарри, сидя на кровати с Зейном в голубом сиянии телевизора.  — Я не могу понять, что это такое! Оно немного круглое? — говорит Луи неуверенно, хмуро прощупывая бумагу.  — Открой уже и узнаешь, — говорит Зейн устало, утыкаясь носом в одеяло Луи. Они уже проводили последнего гостя, доползли до спальни Луи и сели смотреть рождественские фильмы, когда время подходило к четырем часам утра. — Мы уже должны пойти спать.  — Но я не хочу спать, — говорит Луи, словно находясь в бреду: когда уже слишком поздно, ты не можешь отличить одно состояние от другого. Он проталкивает пальцы под складки блестящей золотой бумаги, разрывая ее, натыкаясь пальцами на изящную диадему. Луи поднимает записку, упавшую на его ноги. Что за король без короны, верно? Я все еще думаю, что у тебя есть татуировка. — Гарри.  — Божечки, — повторяет Зейн, поднимаясь и опираясь на плечо Луи, чтобы прочитать записку. — Да он флиртует.  — Он точно не флиртует, — отвечает Луи, шлепая Зейна, и надевает диадему на голову.  — Конечно, он флиртует, — говорит Зейн так, словно он эксперт. Луи изо всех сил старается игнорировать то, как его нутро сжимается от мысли, что Гарри флиртует с ним. Ничего хорошего из этого точно не выйдет. Он не собирается становиться стереотипной подружкой-геем какой-нибудь королевы на выпускном. Вообще-то, это он гребаный король! Луи находит свой телефон и делает селфи. Фотография получается размытой и темной, но он выкладывает ее с подписью «что за король без короны?», и затем откидывается на подушки.  — Так что, он нравится тебе? — давит на него Зейн и придвигается, чтобы положить голову на грудь.  — Нет, — отвечает Луи, и этот ответ звучал намного увереннее в его голове: выходит тише, чем тот ожидал.  — Тебе не нравится Гарри из-за того, что ты думаешь, что ты не нравишься ему, или из-за того, что ты не по мальчикам? — сонно спрашивает Зейн шепотом.  — Пытаешься переманить меня в свой шкаф? — со смешком спрашивает Луи, пытаясь немного развеселить Зейна, который устал даже больше самого хозяина праздника.  — А что, получается? — спрашивает Зейн, смеясь тоже. — Мне просто любопытно. Ты словно… — они помахивают рукой в воздухе. — Не такой хитрожопый, когда говоришь с ним. Потерял всю хитрожопость, вообще-то.  — Я никогда не теряю хитрожопость, Зейн. Вот он я, а вот она, — говорит Луи, чувствуя, как с каждым словом становится все тяжелее двигать губами. Диадема соскальзывает на подушку, но ему слишком лень поправить ее. Фильм идет настолько тихо, что отходит на второй план и сливается с остальными звуками, и Луи думает о Гарри, находясь на самом краю сознания. Гарри, с зелеными глазами, которые всегда светятся, словно видят его насквозь, прямо через одежду Луи и через его кожу. Гарри, с его постоянно поджимающимися губами и ухмылкой, с теми губами, которые так сладко жалят своими словами иногда. Луи хочет проводить ногтями по нему, оставляя царапины, пока один из них не загонит другого в угол, из которого они не смогут выйти. Он не хочет быть вечным шутом. Он не хочет, чтобы все вокруг шептались о нем и смеялись из-за того, что он любит таких мальчиков. Он просто хочет вдыхать запах Гарри, пока никто не видит. Может быть, поцеловать его. Однажды. Один раз. А затем еще один. Он хочет быть самым лучшим, хочет быть любимчиком публики. Но еще Луи хочет, чтобы все это тихо-тихо, практически неслышно шептали ему на ухо обжигающие, словно крапива, губы Гарри. Кожа Гарри — золотистая на солнце и цвета слоновой кости в свете луны, и Луи хочет быть спутником на его орбите. Он хочет, чтобы они правили миром.

хх

Луи бродит по окраине своего участка, укутываясь в свое новое, только что распакованное пальто Burberry: оно еще очень жесткое и не очень хорошо сидит поверх свитера. На земле тонкий слой снега — трава и листья слегка припорошены грязными хлопьями. Рождественское утро — теплые гольфы, поздний завтрак и распаковка подарков до тех пор, пока пол не будет полностью застелен хрустящей оберточной бумагой и бантами. Рождественский вечер — тихий и уединенный, поэтому он нравится Луи куда больше. Прямо перед Луи деревянная беседка, за которой их поместье теряется в ручье; он делает пару шагов и оказывается внутри, присаживается и рассматривает двор. Рождество похоже на большой мыльный пузырь, который неделями надувается, увеличиваясь в размерах. А потом он лопается, осыпая все вокруг снегом и мишурой. Луи фотографирует ручей, подписывает «с Рождеством всех<3» и выкладывает, пользуясь лишь большими пальцами — и те замерзли настолько, что едва движутся по экрану. Он думает, что еще слишком рано для поздравлений, но он просто запихивает телефон обратно в карман, пропуская в легкие поток ледяного зимнего воздуха. Луи почти достает телефон из кармана, чтобы проверить отклики, но потом решает не делать этого. Он натягивает свою шапку еще ниже на уши, размышляя о заявлениях, колледже и обо всем, что за этим следует. Луи знает, что совсем не знает, кем хочет стать. Но его внутренний голос настойчиво твердит, что это будет нечто, приносящее большие деньги. Отец Луи многие годы твердит ему, что для него пригрето место в семейном бизнесе. Луи выхаживают как наследника многомиллионной империи, но он не уверен, что это необходимо ему самому. Он талантлив и умен, ему говорили об этом бесчисленное количество раз, так что пришлось поверить. Но никто и никогда не говорил, что это сделает Луи счастливым. Лишь упоминание «Йеля» доводит его почти до нервного срыва, поэтому он старается не думать об этом. Единственное, чего Луи действительно хочет — слепить большого снеговика, но снега, к сожалению, недостаточно для этого. Он думает о Зейне и о его невероятных амбициях в школе искусств. Луи надеется, что хоть кто-то из них достаточно храбр, чтобы бросить вызов миру, в котором они родились. Он хотел бы быть тем, кто поплывет с Зейном против течения на одном плоту, но у Луи нет такой же страсти к чему-либо, как у Зейна к искусству. Все, что есть у Луи в кармане, — желание стать лучше, чем он есть сейчас. Он смотрит на деревянный свод беседки, где удобно расположились свитые птицами гнезда, и тяжело вздыхает. Все его друзья теряются среди роскоши особняков и дорогих подарков, выпрашивая то, что им абсолютно не нужно. Луи надеется, что они прекрасно проводят время, даже если они все полные мудаки. Он тоже мудак, и это веская причина, по которой они держатся вместе.  — Я все думал, где я видел этот ручей, — говорит чей-то низкий и слегка нервный голос, разрезая ледяную тишину. Луи резко поворачивается, быстро оглядывая все вокруг, прежде чем его взгляд натыкается на Гарри. Руки кудрявого лежат на белом заборе, что разделяет их владения.  — Боже, ты что, сталкеришь меня? — спрашивает Луи, поднимая брови и оглядывая мальчика, стоящего по ту сторону забора. У него на голове большие пушистые наушники, и даже если бы Луи хотел разозлиться на него, эти меховые штуки просто не оставили бы ему ни единого шанса.  — Ну нет, — отвечает Гарри, слегка надув губы. — Я увидел твою фотографию и подумал, что ты, возможно, нуждаешься в компании.  — А если мне не нужна компания? — отвечает Луи легко, и его улыбка говорит «расслабься, я просто дразню».  — Что ж, тогда мне придется съесть эту черничную прелесть одному, — отвечает Гарри, поднимая выше завернутый кусок кекса.  — Если ты не сталкер, как ты узнал, что я люблю чернику? — спрашивает Луи с усмешкой, поднимая бровь.  — Счастливая случайность, — говорит Гарри радостно, его глаза сверкают, словно тысяча огней в главном холле дома Томлинсонов.  — Тогда перелезай сюда, я не могу позволить тебе съесть этот кекс в одиночку, — говорит Луи, продвигаясь чуть дальше по скамейке, чтобы освободить место, и слегка подрагивая от холода. Гарри, возможно, самый нескладный человек из всех, что Луи когда-либо видел: он перелезает через забор с элегантностью гориллы. Луи изо всех сил старается не хихикать, но получается у него не слишком хорошо.  — Я пытался, — говорит Гарри, поднимаясь к беседке. — В конце концов, кекс даже не в снегу.  — Потому что ты впихнул его в карман, — добавляет Луи, с сожалением поглядывая на сплющенный кекс.  — Итак, почему ты сидишь здесь совсем один, а не развлекаешься со сворой сестер и прекрасными мистером и миссис Томлинсон? — спрашивает Гарри, стягивая перчатки и разворачивая кекс.  — А почему ты не со своей семьей? — парирует Луи в ответ. В списке запрещенных вопросов почетное первое место отдано вопросу о его личной жизни. Серебро же у вопроса, касающегося чистоты его комнаты.  — Ты превосходно уходишь от ответа, — отмечает Гарри, протягивая Луи кекс так, чтобы тот смог откусить. — Я хотел сбежать от рождественской суеты на время. Мои кузины из Лос-Анджелеса приезжают вечером, и мама, конечно же, решила перевернуть весь дом с ног на голову и украсить все в последний момент. Теперь твоя очередь. Это просто, я обещаю.  — Я просто захотел прогуляться, — отвечает Луи, смакуя черничное тепло теста. — Я сидел и размышлял, знаешь. Ты прервал меня, на самом деле.  — Так жаль. Продолжай, — Гарри откусывает кекс, и его глупый рот растягивается гораздо шире, чем необходимо для укуса. Он пытается впихнуть больше, чем положено.  — Я не могу просто «продолжать», ты, черт возьми, прервал меня, — ворчит Луи, но на самом деле, он благодарен Гарри, что тот прервал его прежде, чем он закинул себе мысленно петлю на шею.  — Так ты хочешь поговорить о том, что тебя беспокоит, или я должен просто развлекать тебя рассказами о себе? — спрашивает Гарри, откусывая еще один кусок. Луи тянется за кексом, волнуясь, что Гарри съест все прежде, чем голубоглазый получит предназначенную для него половину.  — Развлекай меня, кудрявый, — отвечает Луи, скрещивая ноги и откидываясь на спинку скамейки. Гарри неодобрительно вздыхает.  — Неправильный ответ. Давай так: ты задаешь мне вопрос обо мне, а я задаю о тебе.  — Гениально, — говорит Луи небрежно, думая о том, что может пожалеть об этом. Разговаривать с Гарри странно, потому что он кажется действительно интересуется тем, что творится у Луи в голове. Интерес кудрявого явно выходит за рамки обычного любопытства школьных друзей. («Друзьями» их называет Зейн, театрально делая кавычки руками). — В какой колледж ты собираешься пойти?  — Не знаю, — говорит Гарри, радостно улыбаясь. — Наверное, в Беркли. Может быть, что-нибудь поменьше. Карлтон, или Рид, или вообще что-то другое.  — Как? Ты еще не решил? — спрашивает Луи недоверчиво, потому что крайний срок для подачи заявлений — январь, а он уже не за горами. Они с Зейном озадачены этим еще с прошлого года.  — Я младше тебя, — весело говорит Гарри, и Луи давится кексом.  — Я думал, мы ровесники, — говорит Луи, чувствуя себя извращенцем. Конечно, Гарри не выглядит намного младше него. Хотя теперь, когда Луи восемнадцать, ему стоит перестать постоянно думать о том, как бы зацеловать глупые розовые губы Стайлса.  — Нет, — говорит Гарри так, словно это не имеет никакого значения, и, видимо, так и есть. Ничто, кажется, не беспокоит его, и это лишь подталкивает Луи к тому, чтобы слегка уничтожить Гарри. — Куда же собираешься поступать ты?  — Йель, — отвечает Луи, и слово буквально застревает в горле. — Если поступлю.  — Когда поступишь, — говорит Гарри, указывая пальцем на него. — Ты умный, очень умный.  — Да, — улыбается Луи. Гарри усмехается, и Луи смотрит на эти розовые губы, белые зубы и просто хочет поцеловать его. Луи не знает, как отключить это желание. В голове Томлинсона проскакивает мысль, что Гарри не сможет продолжить свой мини-допрос, если губы кудрявого будут заняты губами Луи.  — Ну же, спроси еще что-нибудь.  — Чего ты хочешь от меня? — спрашивает Луи, закатывая глаза, а затем опуская взгляд на свои ноги.  — Хочу быть твоим другом, — говорит Гарри так, словно это очевидно. — Ты очень близок с Зейном, разве нет?  — Да, — говорит Луи, прищурившись. Гарри может ворваться в его жизнь, как ураган, но он не посмеет тронуть Зейна.  — Но он не сидит с тобой за обедом, — отмечает Гарри, и Луи изучающе разглядывает его.  — Это вопрос или утверждение? — спрашивает Луи, поднимая воротник пальто, чтобы ветер не задувал внутрь. Никто никогда не спрашивает о Зейне и не хочет узнать ответ. Всем известно, что они лучшие друзья, что Зейн, молчаливый и такой прекрасный, всегда был рядом, пока Луи прокладывал себе дорожку к популярности. Все говорят «он» и не замечают, что Луи говорит по-другому. Это еще одна причина не доверять «друзьям». Гарри не отвечает на вопрос, просто смотрит на Луи стеклянными глазами со своими красными, как с рождественской открытки, щеками.  — Они не любят моих друзей, — говорит наконец Луи, вытаскивая свои перчатки из карманов и скользя в них замерзшими пальцами. Ему необходим еще один дополнительный слой брони.  — Они не любят Зейна? — медленно спрашивает Гарри, словно пытаясь разгадать загадку. А Луи знает, что Гарри никогда не найдет ключ.  — Зейн не любит их, — холодно уточняет Луи.  — А ты?  — Слишком много вопросов, — говорит Луи, поднимая взгляд вверх, рассматривая пустые птичьи гнезда.  — Ты загадочный и интересный, Луи. Я никогда не видел тебя таким счастливым, как в тот момент, когда ты танцевал с Зейном на вечеринке. Это был самый веселый танец из всех, что я когда-либо видел. Внутри Луи разливается тепло, когда он вспоминает о руках Зейна в его собственных и об их непопадающем в ноты дуэте.  — Что, ты не думал, что я умею веселиться с друзьями? — спрашивает Луи, ухмыляясь, и его ухмылка где-то на грани шутки и грубости. Вопросы Гарри вновь вскрывают внутри Луи темную яму, поросшую сорняками, которые давно пора прополоть.  — Нет, я так не думаю, — говорит Гарри с гордостью в голосе.  — Ну вот, а я веселюсь, — говорит Луи, и это не ложь. Он хорош в том, что делает: прислушиваясь к слухам, он управляет всеми, как марионетками. Луи очень хорош в этом, и ему это нравится. — Мне нравится быть с ними. Это ломает твои мечты обо мне, как о плохом парне, скрывающем свою хорошую сторону? — вырывается изо рта прежде, чем он успевает подумать. Ему почти не жаль. Почти. Гарри внимательно смотрит на него пару мгновений, его глаза по-прежнему зеленые, а губы розовые.  — Не ломает, Луи.  — Круто, — говорит Луи и берет еще один кусок кекса, всячески стараясь сохранить невозмутимое выражение.  — Я просто думаю, что ты очень интересный. Я хочу разгадать тебя, — говорит Гарри, и Луи думает, что мог задеть его. Возможно, Луи стало бы не по себе, если бы Гарри не притворился, что у Томлинсона есть код, который нужно подобрать.  — Я человек, а не головоломка, — отвечает Луи, неодобрительно поднимая брови, — меня не нужно разгадывать.  — Прости, — говорит Гарри, опуская взгляд на свои изношенные кожаные ботинки.  — Разве ты не можешь позволить себе новые ботинки? — слегка грубит Луи, разглядывая прохудившуюся обувь Гарри. Он был немного груб сейчас, но это его не волнует, потому что Гарри глупый. Он просто очередной парень, который пытается залезть к нему в душу. Он всего лишь мальчик. «Не притворяйся, что знаешь, кто я на самом деле, » — думает Луи. «Даже я не знаю, кто я».  — Я слишком сильно люблю эти, чтобы покупать новые, — говорит Гарри, сводя ступни вместе и постукивая ими друг о друга. Луи уже метнул все свои ножи в спину Гарри, и он не понимает, почему Стайлс все еще сидит с ним рядом. — Они мои самые любимые.  — Они дырявые, — говорит Луи.  — Это не мешает мне любить их, — отвечает Гарри, и Луи задумывается, не метафора ли только что слетела с губ Стайлса. В мире богатых мальчиков все наполировано до блеска, а у этого кудрявого паренька дырявые и старые ботинки. Сердце Луи тоже дырявое, на самом деле.  — Кто твои друзья, Гарри? — спрашивает Луи, откидывая голову на спинку скамьи. Он смотрит вверх; половина неба серая, а вторая половина — это бревенчатый потолок в беседке. Луи так сильно хочет, чтобы выпал чертов снег. Гарри задумывается на мгновение.  — Я еще не успел завести друзей здесь.  — Теперь я обязан почувствовать себя виноватым? — спрашивает Луи. В его памяти еще свежи воспоминания о том времени, когда никто не разговаривал с ним. Это, вообще-то, не производная от «я знаю всех здесь».  — Эй, я просто отвечаю на твой вопрос, — говорит Гарри, но Луи слышит боль в его голосе, которая наверняка обрушивается на него с наступлением темноты. Луи нравится, что он нашел слабое место Гарри.  — А ты хочешь одного? — спрашивает Луи медленно, все еще глядя на отсеченный беседкой кусочек неба над своей головой. Он хочет оседлать тощие бедра Гарри, вжать его в спинку скамьи и целовать до тех пор, пока они оба не сойдут с ума.  — Не знаю, — отвечает Гарри осторожно, и Луи улыбается, глядя в небо. Он встает со вздохом, бросая на Гарри расчетливый взгляд.  — Еще увидимся, — он проводит пальцем по щеке Гарри, нажимая на розовую кожу так, что остается белая полоска. — И мне нравятся твои ботинки. Гарри бормочет что-то в ответ, и Луи просто уходит, засунув руки в карманы. Гарри невинный и великолепный, но он не станет солнцем, что разгонит тучи в душе Луи. Гарри умело ведет игру, но Луи всегда побеждает. Он всегда, всегда побеждает.