The Fox You've Been Waiting For

xx

После репетиции Луи распевается в одном из кабинетов, вкладываясь в «Alone At The Drive In Movie» и пытаясь спеть так, чтобы не выглядеть идиотом. Он решает отрепетировать последний раз, делая глубокий вдох, чтобы держать высокие ноты так долго, как это необходимо, когда слышит шарканье у двери и поднимает голову. Луи ожидает увидеть кого-нибудь из глупых новичков или одного из его «друзей», желающего бросить булыжник в его стеклянный замок. Но это Гарри.  — Ты так и собираешься стоять там, или все-таки войдешь? — спрашивает Луи, проигрывая вступление и не поднимая взгляда. Он сопротивляется желанию растянуть губы в улыбке, когда Гарри открывает дверь, выглядя слегка смущенно.  — Я просто проходил мимо и услышал, как ты поешь, — говорит он, прислоняясь к фортепьяно сбоку и покусывая нижнюю губу.  — В этой комнате потрясающая звукоизоляция.  — Видимо, она не такая уж потрясающая, — отвечает Гарри, его шея краснеет прямо у верхней пуговицы на воротнике. Он прокашливается, опуская взгляд на ноги, а затем снова поднимает его на Луи. Это слишком очаровательно, чтобы описать словами.  — Я так и подумал, — говорит Луи, положив пальцы на гладкие клавиши и перебирая риффы. — Присядешь или так и будешь стоять там, как олень в свете фар? Гарри покачивает головой, пересекая класс и подходя к банкетке для фортепьяно. Луи мягко улыбается, рассматривая клавиши, словно Гарри этого не может видеть.  — Что ты репетируешь? — спрашивает Гарри, его голос ломается на середине предложения, и Луи не может сдержать смех.  — «Alone At The Drive In Movie», — отвечает Луи, слегка отодвигаясь, чтобы уступить Гарри больше места на банкетке. — Очень сложно долго вытягивать ноты, чтобы голос не дрожал. Гарри кивает, опираясь локтем на пианино и слегка задевая клавишу.  — Споешь ее для меня? Луи поднимает брови.  — Нет.  — Пожалуйста? — просит Гарри. Луи вспоминает ту улыбку с ночи, когда они впервые встретились, и приходит к выводу, что кудрявый использует именно ее, чтобы добиться желаемого. У Луи тоже есть такая улыбка, на самом деле.  — Ты всегда получаешь то, что тебе хочется, не так ли? — нагло спрашивает Луи, сопротивляясь непреодолимому желанию пощупать бедро Гарри через ткань его брюк.  — Обычно да, — отвечает Гарри, и Луи задается вопросом, совпадают ли их желания. Его немного раздражает, что Гарри часто побеждает, прорываясь через его баррикады, как, например, на вечеринке. Но Луи тоже получает то, что хочет, даже если для этого приходится идти окольными путями. Он как-то сказал Зейну, что дружить с кем-то — все равно что собирать коллекцию. Правда, Луи не совсем уверен, что сам в это верит.  — Просто пой, будто никто больше не слышит, — говорит он спокойнее, покусывая нижнюю губу, словно сказанное вовсе не имеет для Луи никакого значения. Томлинсон пытается облететь его орбиту за километры, но сила притяжения Гарри хороша так же, как его собственная. — Это же всего лишь я. Слова взрываются в грудной клетке Луи тысячью фейерверков, и он хочет повторить их прямо в ухо Гарри, после того, как поцелует, конечно же. Никто больше не узнает, это же я. Он открывает свой рот, чтобы ответить, и перед тем, как звучит «окей», его голос на мгновение обрывается. Гарри улыбается. Луи начинает играть вступление, его голос подрагивает, когда он пропевает первую строчку, поэтому Томлинсон прерывается и хмурится.  — Не думай об этом слишком много, просто пой, как чувствуешь, — говорит Гарри, и Луи практически чувствует, что кудрявый видит сквозь его кожу. Ему кажется, что загар растворяется в белизне. Луи думает о диадеме, соскользнувшей с его головы и покоящейся на подушке, и о том, что он все еще хранит ее на прикроватной тумбе. Он почти решается спросить Гарри, что тот имеет в виду, пытаясь играть с Луи. Но эта песня об одиночестве, и Томлинсон не может притворяться, что ничего не знает об этом. Луи играет мелодию сначала, сосредотачиваясь на плакате на противоположной стене, чтобы не смотреть на Гарри и не выдать правду глазами, а затем начинает петь. Он путает слова в первом куплете и знает, что сфальшивил во втором, но примерно на половине песни Луи понимает, что нащупал верный путь. Он пытается поймать это чувство и удержать. Луи допевает последнюю строку и доигрывает финальные ноты. Он позволяет тишине захватить класс: она тяжело повисает, хотя воздух все еще наполнен музыкой, звенящей даже в тишине.  — От тебя не оторвать глаз, когда ты поешь, — говорит наконец Гарри, и когда Луи поворачивается, чтобы посмотреть кудрявому в глаза, тот смотрит на клавиши. — Ты проживаешь ее.  — Спасибо, — если Луи наклонится, он сможет прижать губы к розовой щеке Гарри, провести ими по подбородку и дойти до губ кудрявого. — Это много значит для меня. Гарри встряхивает волосами и играет несколько нот на пианино, улыбка медленно растекается по его лицу.  — Споешь мне снова? И Луи поет.

xx

Луи прощается со Стэном и Джесси после теннисного матча в субботу, заползая на заднее сиденье Порше Зейна. Из колонок льется тихий и мелодичный бит с мужским голосом, а сам салон пропах кожей и одеколоном Гуччи. Этот почти родной запах расслабляет.  — Классная прическа, — комментирует Зейн, поворачиваясь к Луи, чтобы подарить ему наивыразительнейший взгляд, указывающий на только что вымытые волосы. — Не капай на обивку.  — Прости, что я залез к тебе чистым, — отвечает Луи, взъерошивая волосы пятерней, чтобы уложить их так, как они примерно должны. — К тебе? Зейн пожимает плечами, положив одну руку на руль, а другой выстукивает ритм на колене.  — Не уверен. — Вы накрасились помадой? — спрашивает Луи, пристально разглядывая фиолетовые, с мерцающим блеском губы Зейна. Они кивают, не отрывая глаз от дороги. На улице облачно, и Луи недовольно смотрит на небо в надежде, что выглянет солнце.  — Я почувствовал себя очень мужественно с утра, так что решил передать вселенной, что она может пройти нахуй.  — Очень мило, — говорит Луи, опираясь ногами о приборную панель. Он так часто делает это, что Зейн даже не ругается на него. — Выглядит хорошо. Зейн усмехается, включая поворотник, чтобы заехать на стоянку у старой заброшенной автозаправки.  — Есть время поболтать, или тебе куда-то срочно надо?  — Никуда не надо, — говорит Луи, потому что не хочет домой, а присутствие Зейна его успокаивает. Он чувствует себя слишком напряженным с тех пор, как начались репетиции, с тех пор, как Гарри ворвался в его жизнь и все начали узнавать, как его зовут.  — Покурим? — спрашивает Зейн, и Луи пожимает плечами.  — Все равно. Зейн пожимает плечами и не двигается, предварительно лишь отодвинув спинку сидения от руля и выключив зажигание, оставив фоновым шумом лишь трек по радио. В машине станет холодно довольно быстро, но пока терпимо.  — Гарри спросил меня о местоимениях, — говорит Зейн, когда одна песня сменяется на другую. — Это было здорово. — Он спросил тебя? — спрашивает Луи, поднимая брови. Он чувствует укол собственничества в сердце, но он гасит это прежде, чем оно успевает разрастись.  — Да, он сказал, что ты посоветовал ему использовать «они», и Гарри хотел убедиться, что делает все правильно. Так что я растолковал ему, что к чему, — говорит Зейн в своей крутой непоколебимой манере, которая никогда не работает на Луи. — Это было любезно с его стороны. — Да, — неуверенно соглашается Луи, смотря на Зейна взглядом, который, как он надеется, скажет больше. — Я рад, что он справился.  — Я тоже, — говорит Зейн со спокойной улыбкой. — Это дает мне надежду, что другие люди отнесутся к этому хорошо. Типа, не только ты. Луи чувствует укол боли, когда думает о родителях Зейна, которые не замечают, что происходит. Он вспоминает о том, как Зейн смотрит на Перри, думая, что больше никто этого не видит. Луи знает, что все не так просто, как кажется.  — Все будет круто. Факт того, что старшая школа — говно, не делает дерьмовой всю жизнь — говорит Луи, потому что лично он хватается за Йель, как за спасательный круг. Когда ты уходишь — все всегда лучше, потому что это то, что тебе необходимо.  — Верно, — соглашается Зейн, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Луи. — А еще он сказал, что ты будешь его шантажировать гей-слухами, если он сделает мне какое-нибудь дерьмо.  — Да, — говорит Луи, разглядывая машины, проносящиеся мимо них туда-сюда. — Это тоже правда. Зейн ничего не отвечает, и Луи знает, что должен объясниться, потому что это Зейн, который всегда вытащит из Луи даже самые грязные тайны.  — Это показалось мне самым страшным из того, что я смог придумать, — говорит он. Луи хочется верить, что Зейн поймет его. — Я просто хочу поцеловать его, понимаешь? Иногда хочу. Это не значит, что я… — его дыхание сбивается, и он просто жестикулирует.  — Нет, это не значит, что ты… — Зейн размахивает руками, смешно пародируя Луи. — Это могло бы, но я имею в виду, что это не значит ровным счетом ничего. Луи зажмуривает глаза, а затем быстро распахивает их, когда осознает, что единственное, что приходит ему в голову, — лицо Гарри.  — Я блять ненавижу это, я не хочу чувствовать ничего рядом с ним. Он словно вторгается в мой сраный мозг со всеми своими этими… — Луи снова останавливается на мгновение, выплевывая, наконец, «вещами» с таким количеством яда в голосе, которое только возможно. Зейн смеется, низко и довольно забавно, смотря на Луи взглядом, полным любви.  — Это никогда не случалось с тобой, так? Влюбленность?  — Это не влюбленность, — говорит Луи, хотя подсознательно понимает, что, наверное, это она. Это пугает его до чертиков. — Я не знаю, что мне делать.  — Я думаю, ты ему нравишься, — отвечает Зейн.  — Какая разница, — говорит Луи. Что-то сдавливает его легкие и ударяет в грудную клетку. — Никакой, конечно же, — отвечает Зейн, закатывая глаза. — Это не конец света, если ты хочешь зацеловать мальчишку. Правда, Луи.  — Откуда ты это знаешь? — спрашивает Луи. Он знает, что ведет себя, как ребенок, но ему все равно, потому что он не хочет связываться со всем этим дерьмом. Если бы он мог просто перестать думать о поцелуях, все бы наладилось. Если бы он мог не желать зацеловать плечи и кончики пальцев кудрявого, все было бы просто замечательно.  — Я не знаю, — отвечает Зейн. — Но я чувствую. Это ничего не меняет. Потому что Стэн будет называть его педиком, а Ли-Энн спросит его, не хотел бы он прогуляться по магазинам. Словно теперь он игрушка, а не человек. Но Зейн всегда был и будет лучше их всех.

xx

Луи узнает, что сегодня день рождения Гарри только из-за того, что стайка девушек вылавливает его до первого урока у шкафчиков и натягивает на голову праздничный колпак. Это очень громкое мероприятие, буквально каждый поет «С Днем Рождения» (очень, очень фальшивят), пока Гарри улыбается всем, стоя в центре, и, кажется, медленно умирает. Луи думает, что девушки этого не замечают. Зато он замечает. На третьем уроке он пишет Зейну сообщение с предложением купить Гарри подарок. В конце концов, во время ланча они покупают ему шоколадные кексы с рисунками на шапочке из замороженного крема. Луи приходится одарить стайку девчонок своим самым суровым взглядом, чтобы они ушли достаточно надолго. Теперь Луи и Зейн хотя бы могут поздравить Гарри.  — Ты собрал гарем, — говорит он, оглядывая девушек. Луи довольно поздно понимает, что его замечание можно расценить как ревность.  — Я бы не назвал это гаремом, — легко отвечает Гарри, располагая свою сумку у кромки штор. — Они очень милые. — Это они-то? — уточняет Луи, потому что знает некоторых из этих девушек, и если они милые, то голубоглазый просто прелесть. Может, Гарри просто плох в различении притворства и очаровательности. Это может сыграть ему на руку.  — Мне нравится видеть лучшее в людях, — отвечает он, улыбаясь Луи так искренне, что тому становится слишком сладко.  — Мы с Зейном приготовили для тебя кое-что, — говорит Луи, поскольку единственный разумный ответ, который он может дать на предыдущую реплику Гарри, — «конечно, кудрявый».  — Правда? — на лице кудрявого появляется детская радость, и Луи завидует его воодушевленности.  — Ага. Он протягивает ему белую коробочку из пекарни, и Гарри принимает ее своими большими ладонями, снимая крышку и ухмыляясь. — Это же разрисованные кексы! — радостно говорит он, словно Луи до этого не знал. — Спасибочки. Луи пожимает плечами, притворяясь, что это ничего не стоило ему.  — С днем рождения.  — Спасибочки, — снова говорит Гарри, и Луи улыбается.  — Ты уже говорил это.  — Ну, я говорю еще раз, — отвечает Гарри, снимая обертку и откусывая бисквит. Он определенно преуспевает в том, чтобы измазать весь рот и кончик носа. — Хочешь кусочек? Луи изо всех сил пытается не засмеяться, но затем начинает хихикать, что, вероятно, хуже.  — Нет.  — Уверен? — спрашивает Гарри, держа кекс практически у самых губ Луи.  — Я уверен, — отвечает Луи, уклоняясь от бисквита. Режиссер объявляет о репетиции, и Гарри убирает кекс обратно в коробку, улыбаясь Луи с кремом на губах. Томлинсон думает, что в фильме для подростков это мог бы быть момент, когда он поцеловал бы Гарри. Но это не фильм, так что Луи просто садится на свое место.

xx

В День Святого Валентина все они решают завалиться в Хэмптон, потому что «почему бы бля нет». Они садятся в самолет Зейна и всю поездку потягивают шампанское, рассматривая в иллюминатор облака. Они чертовски высоко над землей, когда Луи фотографирует себя и выкладывает с подписью «летаем на стиле», надеясь, что все его знакомые сдохнут от зависти, когда увидят пост. Он делает еще одно фото — Гарри и Зейна. Просто так. Он не выкладывает снимок и даже не думает слишком много о том, какого черта на фотографии делает Гарри.  — Ты сочетаешься с небом, — говорит Луи, скрещивая ноги и указывая на пастельно-голубой блейзер Гарри. Тот усмехается и указывает на Луи.  — Как и ты! Луи смотрит вниз на свою белую рубашку и закатывает глаза.  — Зейн не подходит, — говорит Луи, указывая на него. Зейн с грустью смотрит на поло ярко-зеленого цвета. — Я никогда не оправлюсь от этой травмы, — говорит Зейн, возвращаясь к разглядыванию проскальзывающих мимо облаков. Они приземляются на теннисный корт и выходят на зимний воздух. Снег скрипит под ботинками Луи, а ветер щиплет его за голые лодыжки. Они смотрят, как улетает самолет, оставляя их одних в месте, где всегда лето.  — Здесь слегка жутковато зимой, — комментирует Зейн, глядя на поместье Луи. Бассейн накрыт, фонтан молчит, а шепот снега расползается по дорогому покрытию газона.  — Зато спокойно, — возражает Луи решительно, проводя их по брусчатке к крыльцу. Он вводит код, и дверь гаража со скрипом поднимается. Луи постукивает пальцем по капоту вишневого кабриолета, когда проходит мимо него. Это был подарок на шестнадцатилетие, и он никогда не хочет вырастать из него.  — Мертвая тишина, — говорит Зейн, когда Луи выуживает из кармана ключ от дома. Голубоглазый закатывает глаза, открывая дверь. Шарканье и стук туфель по бетонным плитам отдается эхом в тишине.  — Да, но зато мы можем делать все, что хотим, — отвечает Луи, оставляя обувь на коврике у двери и вваливаясь в комнату, оформленную в голубых тонах. Он бросает спортивную сумку с вещами и падает на антикварную кушетку. — Счастливого Дня проклятого Валентина. Зейн приземляется рядом с ним, а Гарри осторожно садится на один из изысканных стульев. Он настолько аккуратен, что кажется, будто он боится, что стул съест его заживо.  — Стул не кусается, Гарри, — поддразнивает Луи, уставившись в кремовый потолок и слишком усердно стараясь не улыбаться.  — Если на свете и существует сумасшедший, который купил бы кресло-людоеда, я смог бы догадаться, что это ты, — отвечает Гарри, и Луи закатывает глаза. Идея с креслом-людоедом пришлась ему по душе, и он мысленно делает себе заметку.  — Вся эта сложная схема с перелетом и экскурсией была лишь для того, чтобы покормить обивку, — лениво тянет Луи, наслаждаясь тем, что только их голоса наполняют дом. Здесь нет ни горничных, ни поваров, только они втроем в шикарном зимнем раю, и Луи хочет остаться здесь навечно.  — Схема не такая уж продуманная, как тебе кажется, — говорит Зейн, их губы растягиваются в причудливой улыбке. Гарри смеется, и Луи делает паузу, чтобы насладиться его смехом.  — Что же, мы должны выбрать своих Валентинов? — спрашивает Луи. Это ничего не значит, но буквально пару секунд в груди голубоглазого теплится надежда, что Гарри выберет его.  — Кеша, — моментально отвечает Зейн. — Само совершенство.  — Вы очень странные, — говорит Луи, потому что «Tik Tok» — не лейтмотив его жизни, что бы Зейн ни говорил.  — Я собираюсь начать петь и не останавливаться, — предупреждает невозмутимо Зейн.  — У Зейна пунктик на блондинках, — рассказывает Луи Гарри, заставляя Зейна пихнуть его под колено. — Заметь, Гарри, они те еще абьюзеры. Гарри хихикает, распластавшись на своем кресле.  — На какой-то конкретной блондинке или на всех сразу? Луи отвечает «на конкретной», когда Зейн протестует своим «не блондинки», что заставляет Гарри ликовать.  — Это мило, Зейн, — замечает Гарри с большой и искренней улыбкой. Луи кажется, что он физически не смог бы так широко растянуть губы. — А что насчет тебя, Луи?  — Я и есть свой Валентин, — отвечает Луи весело, и Зейн начинает смеяться, просто ужасно маскируя это кашлем.  — Луи целиком окутан туманной завесой романтики. Ты знал, Гарри, что он никогда ни с кем не встречался?  — Спасибо, Зейн, мило с твоей стороны, — говорит Луи, чувствуя, как розовеют кончики ушей, когда Гарри смеется.  — Слишком высокие стандарты? — спрашивает Гарри.  — Точно, — отвечает Луи. Он перепихнулся с несколькими девчонками и каждый год ходил с какой-то одной на бал выпускников. Но это не значило, что Томлинсон хотел бы встречаться с кем-то из них. Зейн фыркает, но Луи мило улыбается Гарри, и тот больше не задает вопросов.

xx

У них было достаточно вина, чтобы Луи почувствовал теплоту внутри. Он сидит на полу кухни в тусклом свете, пока Зейн стерилизует иглу над пламенем свечи.  — В последний раз, когда мы пытались сделать это, Луи струсил, потому что было слишком больно, — говорит Зейн, сосредоточенно прищуриваясь. — Я набил себе небольшое пламя на лодыжке.  — Какой у него смысл? — спрашивает Гарри, прислонившись к шкафу и проводя пальцем по горлышку бутылки, которую они все вместе распивают. — Знаешь, что феникс восстает из пламени? — начинает Зейн, выливая несколько капель индийских чернил на крышку. — Вот и смысл.  — Это круто, — говорит Гарри. — Мне всегда нравились ласточки. На моих ключицах, знаешь. Но родители сдерут с меня три шкуры.  — Тогда лучше выбрать место, где не будет ничего заметно, — говорит Луи, вытягивая ногу, чтобы пихнуть Гарри в лодыжку. — И я не струсил.  — Струсил, — говорит Зейн, дуя на иглу, чтобы остудить, и обматывая противоположный конец ниткой, чтобы не скользила.  — Окей, на этот раз все будет иначе, — говорит высокомерно Луи, потому что он не ребенок. — Вы, ребятки, знаете, что будете бить?  — Я думал, может, бабочку? — неуверенно произносит Гарри. — Я не могу придумать ничего лучше.  — Неплохо, — говорит Луи, — но лучше не делать, если не уверен. Гарри хмурится, стягивает блейзер и кладет подбородок на колени.  — Ты знаешь, что будешь делать? Луи пожимает плечами, наблюдая за тщательной подготовкой Зейна. — Еще нет. Это придет ко мне позже.  — Ты должен набить корону, — говорит Гарри. — Типа на своем бедре, понимаешь? Луи поворачивается к нему, улыбка медленно расползается по его лицу, когда он встречается взглядом с нетерпеливыми зелеными глазами Гарри.  — Идеально. Мы все должны набить короны.  — Думаешь? — спрашивает Гарри. Его лицо озаряется, будто бы он уже согласился.  — Мы короли, помнишь? — Луи не знает, когда «мы» стало включать Гарри. Но он уже не может взять свои слова обратно.  — Я за, — говорит Зейн, садясь. — Ты первый, Лу?  — Да, пожалуйста, — Луи расстегивает свои брюки, стягивая их вниз по ногам и оказываясь в одних трусах, не желая встречаться с Гарри глазами. Он раздевался перед Зейном бесчисленное количество раз, и это никогда не смущало Луи, но с Гарри все значит намного больше.  — Покажи, где ты хочешь ее сделать, — говорит Зейн, удерживая иглу и садясь между ногами Луи. Луи указывает место на левом бедре и замирает, когда Зейн намечает аккуратную трехконечную корону чуть выше колена.  — Уверен?  — Не хочу начинать второй раунд по самоубеждению, — устало говорит Луи, подставляя себя под острый конец иглы. В прошлый раз он чуть не заплакал, когда Зейн сделал несколько первых пробных уколов, но на этот раз Луи твердо решил вытерпеть весь рисунок. Томлинсон никогда не проваливает задание во второй раз.  — Гарри, возьми его за руку, — говорит Зейн, рассматривая свой рисунок, словно хирург разрез. Луи немного напуган, но спокойствие и хладнокровие Зейна заставляют его чувствовать себя увереннее.  — Мне не нужна рука Гарри, — говорит Луи сквозь стиснутые зубы, когда кудрявый пробирается к нему на коленях.  — Если сосредоточишься на сжатии чего-нибудь, будет не так больно, — говорит Зейн. — Но как тебе угодно. Луи надувается, наблюдая, как Зейн наклоняется ближе, чтобы уколоть его кожу. Он сжимает глаза, когда кончик иглы входит внутрь, и морщится. Смотря на это сейчас, он понимает, что должен был отказаться, когда Зейн предложил, учитывая, что он до сих пор находится на грани панической атаки каждый раз, когда нужно сделать простой укол. Нога начинает гореть на двадцатом уколе, затем место частично немеет, и Луи чувствует головокружение; его лоб, покрытый тонким слоем пота, поблескивает. — Все в норме? — спрашивает Зейн, протягивая руку, чтобы убрать челку со лба Луи. Их голос мягкий и заботливый, и Томлинсон ценит то, что они не дразнят. Только нежность в тусклом свете, и ничего больше. Луи кивает, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он смутно осознает, что Гарри наблюдает за ним, и из-за этого тепло разливается по его телу.  — Я все еще могу взять тебя за руку, если это поможет, — говорит Гарри медленно, немного придвигаясь. Луи вздыхает, жалея, что становится беспомощным, когда Гарри говорит с надеждой в голосе. Он не отвечает, просто протягивает кудрявому руку, чувствуя, как тот обвивает ее тепло и утешительно. Луи пытается сосредоточиться на этом чувстве, пока Зейн работает, оставляя этот момент навсегда под кожей Томлинсона. Руки Гарри такие мягкие, у него длинные пальцы, которые плотно обхватывают Луи, даже когда его ладони потеют. Кажется, что обжигающие уколы продолжается вечно, и Луи думает, что хотел бы остановить этот момент, чтобы остаться в нем навечно. Гарри все еще держит его, когда Зейн наконец заканчивает, и Луи моргает слезящимися глазами, чтобы рассмотреть черный контур короны на коже.  — Мне нравится, — говорит он, немного смутившись того, как ломается его голос. Зейн улыбается, откладывая инструменты на стойку и снова садясь, чтобы промокнуть татуировку влажным бумажным полотенцем. Луи смотрит на руку Гарри и задается вопросом, как долго он может притворяться, что забыл про его ладонь в своей, и понимает, что, вероятно, уже достаточно. Он хочет бросить ему вызов, сказав «можно мне мою руку, Стайлс?», но когда Луи смотрит на Гарри, слова застревают в горле прежде, чем доходят до губ. Гарри разглядывает его с приоткрытым ртом, пара локонов упали на его лицо, и что-то есть в его глазах, что Луи очень боится прочесть.  — Ты… Луи смотрит на него в ответ, и татуировка могла бы начать саднить, но все, что он чувствует, — тепло и близость Гарри.  — Прости? Гарри протягивает руку, прижимая большой палец к переносице Луи и вытирая каплю соленой воды.  — Ты прослезился. Немного, — говорит он, и Луи издает неуверенный смешок, потому что, кажется, не может вспомнить ни единого слова.  — Не самый мой брутальный поступок, — говорит наконец Томлинсон, вытирая глаза тыльной стороной свободной руки.  — Я никому не скажу, — говорит Гарри. Наверное, это была шутка, но Луи знает, что он на самом деле не скажет. Томлинсон думает, что Гарри нравится собирать его по кусочкам, которые недоступны больше никому. Это страшно, но Луи не против поделиться.  — Гарри, хочешь быть следующим? — спрашивает Зейн, и Луи поднимает глаза, чтобы встретиться с их глазами, в которых плещется озорство, и это то, чего он совсем не ожидал. Томлинсон бы разозлился, потому что это, определенно, один из коварных планов Зейна, если бы ему не было сейчас так хорошо. Гарри кивает, отпуская руку Луи, чтобы раздеться до трусов. Томлинсон делает вид, что не смотрит. Бедра Гарри такие же бледные и глупые, как остальные части тела кудрявого, и Луи пытается не думать о том, как на них будут смотреться синяки от его зубов. Луи заматывает свою корону целлофаном, пока Зейн обрабатывает кожу Гарри и устраивается удобнее, сгибая слишком длинные ноги кудрявого под правильным углом. Малик вот-вот начнет, когда Гарри вдруг поворачивается к Луи, протягивая руку.  — Не возражаешь? Помогает справиться с болью. Луи берет его за руку. Когда Гарри сжимает ладонь, Томлинсон чувствует, что его сердце сжимается тоже.

xx

Луи накалывает лист салата с большим остервенением, чем требуется, залипая в телефоне и натыкаясь в мессенджере на очередное фото от Гарри: на нем Зейн ест в классе искусств. На вопрос Шер о голубом оттенке ее лака Луи неоднозначно хмыкает, задаваясь вопросом, а не стоит ли ему просто послать все в задницу и пойти к Гарри и Зейну. Он мог бы притвориться, что у него недавно обнаружили ужасную аллергию, которая требует карантина во время приема пищи. Или он мог бы придумать новую девушку, которую должен был бы каждый день забирать в это время. Оба плана кажутся слишком провальными, вне зависимости от того, насколько соблазнительно они звучат.  — Луи, где ты играешь в теннис? — спрашивает Ли-Энн, буквально пригвоздив его к месту своим любопытным взглядом карих глаз. — Я скучаю по своему партнеру. Он убирает телефон, пожимая плечами так, словно он выше всего этого.  — Секрет. Ее глаза загораются, и она пододвигается ближе. Шер буквально обожает его ответ.  — Ты же можешь рассказать нам. В ответ Луи лишь поджимает губы.  — Не могу сказать, детка. Тогда это перестанет быть секретом. Обе девушки надувают губки, и Луи пытается казаться грустным из-за того, что не играет с ними. Он скучает по теннису, но небольшой шажок подальше от этого круга помогает ему дышать полной грудью. Половина девушек в театральном кружке побаиваются его, и они просто смешны, но они говорят ему приятности, которые не кажутся дежурными.  — Ты же вернешься к лету? — спрашивает Ли, делая глоток какого-то органического сока, который вписан в ее план питания на этой неделе.  — Вероятно, — отвечает Луи, хотя чем больше он пропускает, тем меньше хочет вернуться. Он проводит большим пальцем по все еще заживающей татуировке, спрятанной под тканью брюк. Луи уверен, что он лучше, чем все это притворство, ему хочется уйти отсюда, закончить все дела здесь и уехать в Йель, где его репутация не будет идти перед ним. Он всегда носил ее, как доспехи, но теперь она — бремя.  — Хорошо, потому что играть с Эль — совсем не то, — она поворачивается к Элеонор, похлопывая ее по руке. — Без обид, сладкая. Элеонор взмахивает волосами, и ее улыбка кажется поддельной даже Луи.  — Конечно, я понимаю. Мне грустно, когда я не могу играть с Шер, — она строит гримасу, — не то чтобы я не любила играть с тобой. Луи пытается не закатывать глаза. Все, что они делают, — лишь пытаются задеть друг друга посильнее. Он кладет в рот салат, когда мимо них проходит стайка девушек из театрального кружка. Это Ребекка, что играет Сэнди, и несколько девчонок из хора.  — Эй, Лу, — говорит Ребекка, когда они проходят мимо, пока другие девушки тоже машут ему руками, быстро возвращаясь к разговору и громко хихикая. Луи поворачивается к ним с полуулыбкой, прежде чем осознает ошибку, потому что они — его команда. Они все прекрасные, учитывая, где он находится прямо сейчас. Когда он разворачивается обратно, Ли-Энн морщит нос, провожая их взглядом, полным презрения.  — Кто это? Какого черта они вообще ходят в нашу школу? Луи надевает маску безразличия, слегка пожимая плечами. — Кто знает. Я не слежу за всеми, кто пытается заговорить со мной.  — Верно, — говорит Шер, несмотря на то, что Ли выглядит неубежденной. — Помните тех парней, которые хотели позвать меня на выпускной?  — Кто-то определенно должен был остановить их, — говорит Луи, и в его животе все скручивается в тугой узел. Он чувствует себя предателем, и в глубине души знает, что он трус, не способный защитить тех, кто в этом нуждается. Шер смеется, и Луи смеется тоже. Просто так. Ему нужно продержаться еще несколько месяцев, и потом он будет изредка встречать их на званых ужинах и ланчах. Он уедет в Йель, и все будет прекрасно.

xx

— Я не могу дождаться, когда уеду отсюда, если честно, — говорит Луи, ложась на диван Гарри. Зейн садится на другой, пока кудрявый растягивается на кровати. — Мне так грустно за тебя, Гарри, ты останешься здесь еще на год. Гарри строит печальное лицо и грустно выдыхает.  — Это дерьмово, на самом деле, но я не чувствую этого.  — Посмотри на это с хорошей стороны: ты можешь стать звездой мюзикла в следующем году, — говорит Зейн. — Когда Ник, Лу и Эйден уйдут, ты сможешь выстрелить. Гарри красуется, и Луи борется с собой, чтобы не захихикать.  — Мы с Зейном сбежим из наших супер-универов, чтобы посмотреть на тебя. Гарри улыбается им, размахивая ногами в воздухе.  — Лучше вам так и сделать, ребята.  — Мы обсудим это позже, — говорит Луи, хотя знает, что это неизбежно. Он не уверен, в какой момент хорошие воспоминания в его голове стали наполняться не только Зейном, но и Гарри. Но это уже произошло, и Луи не хочет ничего менять. Гарри замолкает на мгновение, прослеживая узор в горошек на своем постельном белье.  — Мои родители всерьез задумываются о переезде в Калифорнию во время последнего года в школе. Луи стонет, бросая подушку в Гарри.  — Ты представляешь, как долго нам придется лететь? Я буквально буду жить в самолете.  — Ты собираешься так часто навещать меня? — радостно спрашивает Гарри, и Луи пытается сгладить свой промах.  — Конечно нет, просто гипотетически, — говорит Луи, пока Зейн смеется в голос.  — Гипотетическая вселенная, в которой мы с Луи хотим видеть тебя каждые выходные, — говорит Зейн, потому что каким-то образом Гарри просочился в их команду. Луи не может вспомнить, когда в последний раз был вдвоем с Зейном, но это не сильно беспокоит.  — Вы можете просто пойти в старшую школу в Калифорнии со мной, — говорит Гарри радостно, и Луи бросает в его сторону еще одну декоративную подушку.  — Еще чего. Я собираюсь стать самым горячим студентом, — говорит Луи, откидываясь на спинку дивана так, чтобы было удобнее.  — Ты уже начал нагреваться? — спрашивает Зейн. — У тебя осталось всего одно лето.  — У меня есть целых 100 дней, чтобы сделать кожу карамельной и еще более потрясающей, спасибо, Зейн, — говорит Луи надменно, мечтая о еще одной декоративной подушке, которую мог бы запустить прямо в Малика. Гарри смеется и начинает рассказывать о девушках из театрального кружка, которые постоянно пытаются заплести ему косички. Луи свешивается с дивана вниз головой и разглядывает его, следит за движениями рук, за тем, как он убирает кудри со лба. Он пытается не думать о том, как далеко университет разбросает их. Гарри уедет куда-нибудь, когда закончит школу, Зейн будет блистать где-нибудь на противоположном конце страны. В любом случае, Луи будет не с ними. Он знает, что тоже уедет и начнет все сначала. Он хочет этого все больше и больше с каждым днем, но все же это не делает отъезд менее болезненным.

xx

Луи получает письмо на два дня раньше ожидаемого срока. Когда он видит его, аккуратно уложенное матерью, на столе, он кричит так громко, что Лотти и Физз сбегают со второго этажа.  — Я буквально услышала тебя из своей комнаты, — говорит Лотти, просовывая голову в дверной проем. — Что с тобой не так? Луи просто машет письмом в ответ, разрывая его дрожащими пальцами. Кажется, что это все лишь его воображение, что кто-то сейчас ущипнет его, и он проснется прежде, чем он сможет прочитать ответ. Как бы то ни было, он читает первое предложение четыре раза, прежде чем до него доходит. Поздравляем! Луи прижимает ладонь ко рту и выпускает сдавленный писк, который звучит гораздо менее мужественно, чем обычно.  — Ты все-таки прошел? — спрашивает Физзи, прислоняясь к дверному косяку со спокойствием, которого у Луи нет абсолютно. Он кивает, и нет, он не плачет, но чувствует, что мог бы, потому что это значит для него все. Это значит, что каждая ночь, когда он засиживался с уроками допоздна, стоила того. Это значит, что вся волонтерская работа стоила того, что учеба стоила того, и игра в теннис, и дебаты, и даже ебаные экзамены с почетными грамотами стоили, блять, того. Сестры визжат, и Луи понимает, что ему хочется визжать тоже. Они прыгают по комнате, потом заключают его в крепкие объятия. Луи едва ли может разглядеть собственную мать в дверном проеме, пока она не присоединяется к ним, и это похоже на один большой семейный клубок посреди прихожей. Когда его наконец выпускают из облака цветочных духов и поздравлений, Луи выхватывает телефон из кармана. Он пытается казаться невозмутимым, позируя с письмом о зачислении. Лотти пытается сделать целую серию фотографий, и Луи позволяет ей попасть в кадр с ее губами уточкой и светлыми волосами. Он подписывает фото «что, и это вы называете тяжело?» и публикует его, краснея от мстительного удовольствия. Достаточно пары секунд, чтобы на экране высветилось «боже ты типа купил им новую библиотеку или что?» от Ли-Энн. Пальцы Луи застывают над клавиатурой. «Вообще-то, я просто учился», — отвечает он, надеясь, что она поймет, как остры эти слова. Они все думают, что он глуп, и Луи это устраивало, потому что так легче манипулировать. Он не тупой и никогда тупым не был, на самом деле, и единственная причина, по которой он притворялся, состояла в том, что это могло сделать его круче. Он покажет им всем. Он покажет им всем, и тогда, может, они не будут шептать гадости ему в спину, думая, что он не слышит.