Пятьдесят слов

      О лжи       Завидев на своём столе среди прочих документов заявление об отпуске, премьер-министр вздёрнул бровь.       — Ты ни разу не уходил в отпуск. Даже при моих предшественниках, насколько я знаю.       — Ни разу, — согласился Дания, держа руки в карманах идеально выглаженных брюк и перекачиваясь с пяток на носки и обратно. Иногда он отличался некоторым ребячеством даже при разговорах с вышестоящими. — Когда-то же надо начинать.       — И куда ты, если не секрет? — спросил премьер, ставя свою размашистую подпись и тем самым подтверждая, что некий Хенрик Хансен, числящийся в штате Министерства внутренних дел, уйдёт в трёхнедельный отпуск через месяц.       — Пока не решил. Может, останусь тут. Может, навещу Швейцарию…       И ведь даже не соврал. Он действительно собирался в Швейцарию, но вот только куда должен был лететь оттуда… Вряд ли самая нейтральная страна мира будет болтать, что от него Хенрик первым же рейсом вылетит в Россию.       О путешествиях       В России отпуск он собирался проводить неспроста — Ваня обещал свозить его на Байкал.       На следующий день после прибытия Хенрика в Россию они с Иваном вылетели из Москвы в Иркутск. Хенрику, хоть у него и были междугородные авиарейсы, было в новинку совершать перелёты по территории страны, а не за её пределы, но как пошутил (?) Ваня, «в первый раз лучше пять часов самолёта, чем три дня поезда, а то с ума ещё сойдёшь, как тот бедный люксембуржец».       От Иркутска до Ольхона — на машине, через бескрайние поля, и немного на пароме. Но сам Ольхон… Величественные мысы, изрезанные и плавно округлые по береговой линии заливы, сухие степи, массивные леса. И сам Байкал, безбрежный и сине-прозрачный.       Кровь забурлила в венах, взбудоражилась давно прошедшей молодостью и воспоминаниями о путешествиях на драккарах, к новым берегам, за моря и океан.       Хенрик настоял, что обратный путь до Москвы они всё же проделают на поезде.       О бороде       Во время недельной остановки в Северобайкальске Хенрик заметил, что Иван перестал бриться. В самом деле, трудно не заметить, когда при поцелуе тебе щёку колет слабенькая ещё щетина.       — Вань, побрейся, пожалуйста, — попросил Хенрик утром последнего дня их пребывания в городе — дневной поезд должен был увезти их в Москву. Маленькая щетина прилично отросла и, откровенно говоря, Ивану не шла.       — Я последний раз бороду носил вообще в допетровские времена, — возмутился Брагинский и, нахмурившись, прибавил: — Я, кстати, в курсе, что вы все полагаете, будто у меня лицо детское.       — Я не знаю, что «они все» полагают, меня не посвящали, и я тем более так не думаю. Но тебе не идёт. Пожалуйста.       Иван посверлил его немного взглядом, вздохнул и пошёл в ванную. Обиделся, наверное, подумал Хенрик с небольшим отголоском чувства вины, заслышав шум льющейся воды, но пусть лучше так.       У них у всех (у тех, кто прожил больше пятисот лет — точно), если приглядеться внимательно, заглянуть за молодые лицо и тело — взгляд старцев. И Иван не исключение.       Борода не делала его лицо взрослым. Она делала его старым и уставшим.       И Хенрик совсем не хотел его таким видеть.